Розы

      Даламару нравятся розы. Пышные, яркие, роскошные, они — совершенство, созданные природой. Нежность, за которой прячутся шипы. Что-то яркое, что-то, вызывающее чувство восторга.       От шалафи пахнет розами. И тленом. Эльф иногда думает, что и цветы эти, капризные, восхитительные, он любит только поэтому.       Ему нравится наблюдать за тем, как Рейстлин готовит очередной ритуал. Это — часть его обучения… Но это — удовольствие, которое он даже не пытается скрыть. Хозяин Башни все равно знает. Он знает все — так порой кажется Даламару. И он не уверен, что те знания ограничиваются всего лишь информацией об устройстве мироздания. Может быть, Рейстлину известно и то, что думает, чем живет его ученик. Может быть, и розы он разминает нарочно. Вручную, еще свежие, еще не забывшие влагу утренней росы, и золото пальцев на кровавых лепестках кажется чем-то изысканным и нездешним. Лепестки легко сминаются, и также легко смешиваются с воском. Каждый раз, когда Даламар наклоняет свечу, ему хочется оттолкнуть из-под горячего красивые чужие руки. Он знает — воск не причинит настоящего вреда… Но порой его капли попадают не на подставленные лепестки, а на кожу ладоней.       Воск тоже кажется золотистым на свету. Лепестки, смешанные с ним, пахнут чем-то храмовым. Даламару хочется, чтобы длинные хрупкие пальцы сжали его собственные, а не эти заготовки под свечи совсем другие — небольшие, похожие на шарики с фитильком из каких-то трав. Даламару хочется, чтобы ему позволили…       Он не решается сформулировать вслух то, чего бы ему хотелось. И послушно вновь наклоняет свечу. Желтые капли — на алое. Магия размеренного заклинания. Жар чужой руки — так близко! Смотреть можно лишь туда. Так безопаснее — не тонуть на дне жутких зрачков, не теряться во взгляде, не вздрагивать, когда искривятся в недоуменной насмешке губы.       Рейстлин, разумеется, все знает. Эльф уверен в этом. Не о шпионаже (раны на груди болят, пыткой и наградой не знают покоя), о другом.       Рейстлин обматывает шарики пропитанными в зелье нитями. Витки ложатся прихотливым узором, чуть вдавливаются в воск…

***

      Витки шершавой веревки ложатся ровно, и плечи чуть сводит от напряжения… Пальцы подрагивают, удерживая тяжелые, почти раскрытые бутоны. Их нельзя выпустить. Шалафи будет недоволен… Каждый виток прижимает к вытянутым рукам длинные розовые стебли, лишенные листьев. Каждый раз, когда пальцы задевают кожу, Даламар вздрагивает, вскидывается… Шипы срезаны. Шипы впиваются в сердце напрямую.       От Рейстлина пахнет пеплом и розами. И грозой.       — Контроль, Даламар. Ты никогда не добьешься успехов, как маг, если не научишься контролировать свое тело, свой разум, свою суть. Твоя слабость — то, что ты думаешь не о величии магии, а о величии… Другом.       Шелестящий шепот — единственный звук, который заглушает частое биение сердца. Слушать едва ли возможно. Ладони, полные роз, вздрагивают. Руки стянуты до локтя. Их нельзя опускать… Поначалу кажется — совсем просто.       Но каждое мгновение утяжеляет нежные лепестки.       Каждое мгновение эльф ждет еще одного касания.       Каждое мгновение…       Но ничего не следует так долго, что он почти верит: ему всего лишь нужно продержаться. Так долго, как он сумеет. Возможно, задание заключается именно в том, чтобы удержать нетерпение? Смириться? Не выронить лепестки… Так долго, чтобы не разочаровать шалафи?       …Не застонать, когда его ладони скользнут по телу, опаляя жаром через мантию, когда губы коснутся шеи, когда…       — Шалафи?       — Контроль, Даламар. У тебя ведь есть сила воли?       Мантию не обязательно снимать до конца — достаточно лишь расстегнуть, позволить повиснуть на локтях. Обнаженная уязвимость и невозможность предугадать — это сладко.       Дыхание учителя касается спины, и Даламар все же вздрагивает.       Слишком сильно сжимать пальцы тоже нельзя. Розы хрупки.       Рейстлин тоже хрупок — так когда-то казалось эльфу, шпиону конклава, заложившего бы уши и душу за то, чтобы учиться у самого Маджере. Как наивен он был, рассчитывая, что сумеет справиться с невозможным обаянием этого человека! Как глуп был, надеясь, что сможет справиться с возникшей симпатией. Как самонадеян оказался, полагая, что его влюбленности не заметит шалафи. И его желаний.       Он едва не роняет розы. Руки затекли, бутоны весят все больше, и постоянно кажется, что пальцы разожмутся сами. Золотоглазый чародей, прижавшись к нему со спины, неспешно выписывал пальцами руны на чужом теле — вокруг ран причудливым узором, вслепую, не глядя, только касаясь иногда губами плеча. Прочесть их не получалось, но обострившиеся ощущения…       Демоновы розы!       Это лишь проверка. Жестокая игра, от которой сладко замирает внутри и ноет в паху. От мысли о том, что Рейстлин все знает, и страшно, и восхитительно.       Как же они пахнут!       Рейстлин жесток. И нежен. Но нежность его — лишь средство для того, чтобы лишить и контроля, и воли, и. право, Даламар плюнул бы на эти розы, если бы не понимал: как только упадут бутоны, закончится это столь нежданное, столь восхитительное!..       Нетерпение, напряжение, вожделение — дикая смесь. Дрожь — по рукам, дрожь — от горячей ладони учителя, и сердце тоже дрожит, глупое…       Он разжимает руки с первым касанием мягких пальцев к паху.

***

      — Даламар? Ты не выспался?       В бездну розы. Смешанные с воском, они пахнут Рейстлином. Свеча подрагивает в пальцах. Шалафи смотрит с легким любопытством. Руки все еще дрожат от напряжения, вот только то, что вспышкой, фантазией, невозможным и запретным промелькнуло в голове — от этого еще хуже. Слишком реально, слишком жарко, слишком…       — Простите, шалафи. Мне, кажется, нехорошо. Могу я отлучиться?       Да. Холодная вода или посещение живцов будет очень кстати. Рейстлин знает все, но, к счастью, не умеет читать мысли. Во всяком случае, Даламар на это надеялся.