Второй шанс

Верстах* в тридцати от дома Базаровых, в окружении непроглядного леса, расположилось на небольшом возвышении одно поместье. Причём расположилось так, что люди, не ведавшие о его существовании, только по чистой случайности могли на него набрести. В ту сторону даже как следует утоптанной дороги не имелось: так, узенький просёлок, да и тот будто бы смущённо прятался за кустарниками, боясь неосторожно попасться на глаза в таком неопрятном виде. Что и говорить, весьма редко случалось кому-либо ездить по нему. Поместье то, имеющее два этажа, выкрашенное в небесно-голубой цвет, с колонами возле парадной двери и лепнинами в виде львиных голов по всему фасаду, было выстроено ещё во второй половине восемнадцатого века, до нынешних времён трижды сменив своих владельцев и также трижды претерпев реставрацию, словно каждый новый хозяин желал стереть даже малейшее напоминание о предыдущем владельце. В первый раз дом зачем-то сменил желтый цвет на красный и приобрёл ненужное левое крыло, куда вскоре, за неимением иных идей, поселили слуг. Спустя двадцать лет дом заполучил ещё и правое крыло, и вновь сменил окрас — теперь он стал невнятно-серым. Правое крыло в итоге определили под новое место обитания слуг, а левое переделали под гостевые комнаты. И вот в третий раз — и пока что последний — дом попал в руки своего нынешнего владельца — Павла Михайловича Мартынова, купеческого сына, чья младшая сестра в своё время удачно вышла замуж за графа Корнеева, облагородив тем самым свой доселе незнатный род. Брак тот удался не только по выгоде — что для невесты, ставшей графиней, что для жениха, получившего более чем солидное приданное за свою жену, — но и по тому, как ладили они меж собою. Душа в душу жили, как говорится, родив в этом браке двоих детей — Дмитрия и Юлию, шестью годами младше брата. Но вот на тринадцатый год супружеской жизни постигло их горе: захворала в начале зимы графиня, стремительно угаснув уже к началу весны, несмотря на все старания врачей. Спустя два месяца за ней отправился и безутешный вдовец. Как оказалось, он от рождения был слабым сердцем, и оказался не в силах вынести утраты супруги. Вот так и попали бедные сироты — двенадцатилетний Дмитрий с шестилетней Юлией — под опеку своего дяди Мартынова, за неимением иных родственников. Павел Михайлович был весьма не рад этому, но поровну унаследованное племянниками родительское состояние, кое до двадцатилетия Дмитрия и до замужества Юлии полностью принадлежало ему, Мартынову, вскоре смирило его с необходимостью опеки. Уже на второй год Мартынов понял, что жизнь в Петербурге будет «дурно» влиять на подрастающих племянников, в частности на Юлию, в которой начинали потихоньку, как в подрастающем бутоне, угадываться очертания будущей прекрасной розы. Мартынов уговорил себя смириться с потерей денег по достижению Дмитрием двадцатилетия, но намеревался как можно дольше, если не навсегда, удержать возле себя Юлию. Если красотой ей предстояло пойти в маму, да ещё с приобретённой от отца благородной статью и тонкими очертаниями лица… Тогда семье недолго пришлось бы дожидаться женихов, лелеющих надежду заполучить в жены юную графиню Корнееву. Вот и стал Павел Михайлович искать, куда бы им подальше от столицы податься, поотдаленнее от света… И в результате выбрал то самое поместье, переехав в него уже через год после покупки и очередной реставрации, за время которой бедный дом приобрёл свой нынешний цвет и «бородавки» в виде бесчисленных львиных голов по всему фасаду. Слуг снова переселили в левое крыло, оставив на сей раз правое без каких-либо изменений. Дмитрию тогда шёл шестнадцатый год, Юлии же только десятый. Место там оказалось дивное, с тем нельзя было поспорить. Сразу за домом располагался чудесный яблоневый сад, насчитывающий четыре десятка крепких, многолетних деревьев, а чуть дальше, если взять немного правее, пройдя через залитую светом берёзовую рощицу, попадаешь в пышный розовый сад, посреди которого возвышалась каменная беседка с восемью колоннами, увитыми плющом, на каждой из которых был изображён играющий на арфе ангел. Сам дом, принарядившись во всё новое — только некоторые комнаты оставили без изменений — светлый, просторный, с бильярдной, библиотекой, полной всевозможных старинных и современных книг, словно добрая бабушка, принял своих новых хозяев. Маленькой Юлии понравился их новый дом, в частности яблоневый сад и беседка, где она иной раз пропадала целыми днями. А вот Дмитрий, приехавший к ним на время каникул, не разделял этого детского восторга, когда всё кажется прекраснее и проще, чем на самом деле. Юноша в силу возраста понимал в то время больше, чем десятилетняя сестра, и в его памяти ещё очень ярко сохранялась их прежняя жизнь с родителями. Он видел, что дядина любовь к Юлии и забота о ней не искренняя, и что этот переезд был устроен намеренно, с целью укрыть её подальше от потенциальных женихов… Оттого это поместье в глазах юноши играло самыми мрачными красками, вызывая полнейшее отторжение и брезгливость. На Дмитрия дядина власть практически не распространялась — помимо унаследованной от отца решительности и твёрдости нрава, юноша и по закону был более свободен, нежели сестра. А по достижению совершеннолетия вообще имел полное право взять Юлию под свою опеку, что Дмитрий и намеревался сделать в скором времени. Он понимал, какую ответственность возьмёт тем самым на себя — ведь сестра будет уже почти что взрослая — и потому не решался на этот шаг прежде, чем ему самому исполнится двадцать два. Юлии как раз будет в тот год шестнадцать, и тогда можно смело везти её в Петербург, с помощью старых знакомых постепенно подготовив её к светской жизни. Но пока пускай продолжает днями напролёт пропадать в саду и лесу с их верным Егорычем: мужиком, сыном простого плотника, который сумел уродиться в тот же самый день, что и отец Дмитрия и Юлии. На протяжении детства, а впоследствии и юности, Егорыч был его самым лучшим другом, никогда не выказывавшем того раболепства, как иные дети. Простой, бесхитростный, всегда говорящий то, что думалось, хотя более предпочитал молчать, смышленый в обучении, коему ради забавы подверг его юный барин в их отрочестве, и надёжный друг, в чьей груди билось отважное сердце — таким и был Егорыч. Граф Корнеев обожал его, несмотря на то, что в детстве не раз оказывался с разбитым носом после их совместных мальчишеских игр, и всецело доверял, и потому лишь одному ему мог доверить заботу о Дмитрии и Юлии, коих бездетный Егорыч полюбил словно своих собственных отпрысков. А после кончины графа и графини эта привязанность ещё более укрепилась. «Ты, — сказал ему Дмитрий в ту весну, когда впоследний раз гостил в дядином поместье, — заменил Юлии отца — про себя не говорю, ведь я почти всё время проводил в лицее. Но ты для меня верный друг. Будь же им и дальше. Сам видишь, что Павел Михайлович никогда не станет радеть о счастье и благополучии Юлии в той мере, в какой она заслуживает. Так будь ей тем, кого бог отнял у нас прежде срока — сразу и отцом, и матерью. Некому кроме тебя подарить ей заботу и любовь родительскую. Сейчас Юлии всего четырнадцать… Через два года я заберу вас в Петербург или в Москву, на первое время. Тогда я уже буду должен до конца отрастить своё оперение. Ну, а сейчас мне нужно сделать то, что не смогу потом — посетить Европу. Ведь вскорости нужно будет хлопотать о замужестве сестры, да и самому семьёй не помешало бы обзавестись…» «Я понял всё, Дмитрий Алексеевич, — тоном, внушающим спокойную уверенность, отвечал ему Егорыч. — Посетите Европу, поживите у немцев*. А за Джулией я пригляжу, будьте спокойны. Не всякий отец любит свою дочь, как я её». «Знаю, потому и верю тебе, как верил наш бедный батюшка. Ничего, всего два года осталось вам потерпеть житьё здешнее. Но только времени даром не теряй — и далее обучай её тому, чему батюшка тебя научил. Гувернер-то у неё никудышный, благо хоть на англицком и французском языках лопочет. Да что толку с того, что она обучена книжки читать на них? Не то это, для жизни ей иные навыки и знания нужны». Отбыл Дмитрий в Европу, как и собирался, через неделю. А там, по одной ему ведомой причине, занесла нелегкая молодого графа на другой конец света — на берега Южной Америки. Что было с ним далее — никто из домашних не ведал. Последнее письмо от Дмитрия пришло как раз из Марсельского порта, где он сообщал домашним о своём отбытии на другой континент, без дополнительных объяснений. И вот с той поры о Дмитрии не было ни слуху, ни духу. Павел Михайлович первое время делал вид, что пытается хотя бы что-нибудь разузнать, да весьма быстро прекратил эти попытки, в частности после официального известия, что Дмитрий добрался-таки до Южной Америки, где и затерялся его след. Скорее из расчёта, но всё же не без здравой мысли, рассудил тогда Мартынов подобным образом: если Дмитрий погиб или намеренно сбежал, то нет уже смысла его искать. Ничего это не даст. Ну, а если нет… то тогда лишь со временем станет ясно, что далее надо будет делать. А пока нужно подождать. Да и если Дмитрий никогда не найдётся, то его деньги в таком случае должны по закону перейти к Юлии. А это уже означает, соответственно, что если она не будет замужем, то к нему, Мартынову, перейдут они. Так что конечно Павел Михайлович был наименее всех заинтересован в поисках племянника. И ожидание это, в результате, продлилось почти шесть лет, ровно до того момента, когда тарантас, занимаемый Базаровым и Кирсановым, въехал к ним во двор. — Славный домишко, — заметил Базаров ещё на подъезде к нему. — И кругом всё хорошо ухожено… Даже удивительно. — Почему? — поинтересовался Аркадий. — А сам разве не заметил, как нам пришлось добираться сюда? Я уж едва не пожалел, что топора и пилы с собой не прихватил, дабы дорогу в случае чего расчистить. Зачем жить в таком отдалении от людей, если не хочешь скрыться от них? Вот потому и удивляет, что кругом всё так ладно и ухожено. Видно, самолюбие потешить желают тем самым. Надеюсь, — прибавил Базаров усмехнувшись после небольшой паузы, — что сами хозяева не окажутся из числа тех чудищ, которыми детей в сказках пугали: места ведь самые подходящие для обитания именно таких. Баба Яга там, или Кощей какой-нибудь с Лешим… Ямщик, услыхав это, трижды сплюнул через левое плечо и перекрестился с бормотанием. — Евгений… — произнёс Аркадий. — Что «Евгений»? И чего это ты с укором на меня смотришь, Аркадий? Ладно, пошутил я неудачно, согласен. Но ты и сам понимаешь, что ситуация такова, что мне, кроме как шутить в дороге, ничего более не остаётся. Вообще, могли бы и не ввязываться во всё это… — Мы же слово дали тому бедолаге! Да и семье ведь надо узнать о судьбе графа Корнеева… Базаров на это лишь красноречиво махнул рукой — глупости всё это, мол, время только даром тратим, — и нарочно отвернулся от Аркадия, дабы не продолжать этот разговор. Как только они въехали во двор, навстречу к ним тут же из-за дома выбежали две легавые собаки, наперебой заливаясь беззлобным лаем. «Лука, Звона, ко мне!» — повелительно гаркнул на собак резво выбежавший вслед за ними мужик лет пятидесяти, в распахнутой чуйке* и высоких, запачканных сапогах, натянутых поверх коричневых портков. — Ко мне! Вот, хорошо. Сидеть! Молодец, молодец… Доброго дня, господа хорошие, — прибавил он, зорко взглянув на новоприбывших своими голубыми глубоко посаженными глазами, ласково почёсывая за ушами покорно усевшихся возле него собак. — С чем пожаловать изволили-с? Сидеть, Звона… Базаров краем глаза заметил, как в доме в это время дёрнулось на окнах несколько занавесок, и все на первом этаже. Собаки, усевшиеся по обеим сторонам от мужика, уже с радостью принимали из его рук угощение в виде сухарей, с любопытством вглядывались в незнакомцев умными тёмно-бархатными глазами и подёргивали носом, принюхиваясь к новым запахам. — Здесь живёт Павел Михайлович Мартынов? — спросил Базаров, проигнорировав обращённый к нему с Аркадием вопрос. — Да, они-с изволят тут поживать, — ответил мужик, продолжая вопросительно смотреть на этих двух незнакомых молодых господ. — А Юлия Алексеевна Корнеева, племянница Павла Михайловича, тоже здесь? — спросил уже Аркадий. Мужик утвердительно кивнул после короткого раздумья, нахмурив при этом свои лохматые брови, покрытые, как и коротко остриженные волосы с вьющимися бакенбардами, белоснежной сединой. — С чем пожаловать изволили? — упрямо повторил он свой первый вопрос. — И как величать прикажите? — Евгений Васильич Базаров, а это мой приятель — Аркадий Николаевич Кирсанов. Мы по делу прибыли, — тут же добавил Базаров. — Вести имеются для барина вашего и Юлии Алексеевны. — Интересно, и что же это за вести? — поинтересовался мужик. — Не обижайтесь, просто барин иначе не дозволит в дом впустить. — О Дмитрии Алексеевиче, — сказал Аркадий, вылезая из тарантаса вслед за Базаровым, — племяннике Павла Михайловича поговорить хотим. — О Дмитрии? — переспросил мужик, в миг переменившись в лице, и тут же шагнул к ним. — Вам что-то про него известно? Бог мой… Да жив ли он? Говорите, коль знаете, прошу вас! Не мучайте… Я ж ему вместо отца оставался… — Егорыч, что за шум? — прервал его вышедший вперевалочку на крыльцо невысокий, полноватый мужчина сорока лет, одетый в зелёный бархатный халат и обутый в расшитые тапочки без задников. — Я вижу, — продолжил он, не став дожидаться никаких разъяснений, слегка причмокивая пухловатыми губами во время речи, — я вижу, к нам посетители пожаловали… Доброго здравия, господа. Я — хозяин тутошний, Павел Михайлович… Ну, а вы кто? — Евгений Васильич Базаров, а это их приятель — Аркадий Николаевич Кирсанов, — представил друзей Егорыч, на что те лишь слегка кивнули. — Очень рад, — широко улыбнулся им Мартынов, словно хотел похвастаться своими белыми зубами. — Какими же судьбами заехали в наши края? «Экий слащавый…» — подумал про себя Базаров, разглядывая округлое, гладко выбритое, румяное лицо Павла Михайловича, и пухлые, как у ребёнка, белые кисти рук, с немного отрощенными ногтями. — Они-с о нашем Дмитрии что-то знают, — снова ответил Мартынову Егорыч. — О Дмитрии? Какой ещё Дмитрий? — изобразил удивление на своём лице Павел Михайлович. — Не далее, как лет шесть тому назад, им являлся ваш племянник, — произнёс Базаров с ироничной нотой в голосе. — А, — протянул Мартынов. — Так речь о Джимми… Прошу прощение, господа, я привык звать племянников на англицкий манер. Так что же вы хотели рассказать мне о нём? Неужто отыскался? — задумчиво спросил он, а потом вдруг спохватился. — Ну, что это я, в самом деле? Проходите, проходите в дом! Это просто непростительный mauvais ton* с моей стороны — держать гостей посреди двора столько времени! Глашка, чаю нам завари на троих!.. Или, погоди… Егорыч, где Джулия? — В саду изволят читать-с. — Ну так приведите её! — едва ли не с возмущением воскликнул Мартынов. — Ей тоже о брате следует узнать, будь то худые, аль добрые вести. Шесть лет всё ж ничего-сь о нём не слыхали… Должен предупредить, господа, — уже шёпотом произнёс он, когда Базаров и Аркадий поднялись на крыльцо, — что племянница моя — чуднá немного. Совсем в мать свою пошла, сестрицу мою, царствие ей небесное… Та тоже всё словно не по этой земле ходила: в грезах каких-то витала… Была б Джулия хоть лицом хороша, как моя бедная Ольга — так и того в ней нет! Наградил же бог племянницей без внешности и без здравой мысли в головке… Ох, что-то я не о том говорю, pardonnez-moi*. Словно вы прибыли мои жалобы на судьбу выслушивать… Ну же, присаживайтесь. Вот на эти стулья, что возле камина. Да-да, правильно. Мебель эту я только год назад выкупил. Самим Гамбсом* произведена! — Весьма занятно, — пробормотал Базаров, без стеснения осматривая гостиную, куда их привёл хозяин дома. Это была высокая, просторная комната, обильно заливаемая светом через обращённые к востоку окна (день ещё не подошёл к полудню). Начищенный паркет не был покрыт коврами, да и самой мебели было весьма немного — так, из расчёта на самих хозяев, да на пару-тройку гостей, не более. Но зато светлые шёлковые обои были почти сплошь увешаны картинами, изображавшими охотничьи сцены в зимнее и летнее время, всевозможным оружием (изогнутые кинжалы, длинные сабли, ружья, и прочее) развешанном на пёстром восточном ковре, и обильной коллекцией охотничьих трофеев: тут были головы оленя, медведя, лося и кабана, чучело совы, селезня, коршуна и других птиц, лисья шкура соседствовала с волчьей, меж которых затесалась бобровая… — Замечательная коллекция. Вы любите охотиться? — выразил Аркадий сам собою возникающий вопрос при виде всего этого. — Что вы, в руки не брал никогда ружья! — с какой-то брезгливостью ответил Павел Михайлович. — Это всё мы с барышней нашей настреляли, — с нескрываемым оттенком гордости произнёс вошедший в гостиную Егорыч. — Любит Юлия Алексеевна в досужий час выйти из дому в лес дремучий и зверя какого-нибудь выследить, аль птицы к ужину настрелять. — Вот, я ж говорил, что странная она — ну где это видано, чтобы девка по лесу с ружьем бродила? Вот этот старый дурак, — Мартынов указал на Егорыча, — приучил Джулию года четыре назад к этому, а я с той поры никак выбить не могу эту дурь из головы её… Эх, и как бы я высек тебя за это, Егорыч, будь ты моим!.. А где же сама Джулия? — Сейчас будут-с, — невозмутимо отвел Егорыч. — Платье они сменить пошли. — О, ну это надолго… — Я сам не охочусь, — сказал Базаров, — но мне так видится, что занятие это весьма недурное: оно позволяет вам лишний раз на покупку мясной провизии не тратиться. — Это верно, — вновь широко улыбнулся Мартынов, — но страшно подумать, сколько пороху и пуль уходит на это! — Так обучите барышню из лука стрелять, — предложил Базаров. — Э, нет, достаточно уже с неё. Да и некому учить… — Павел Михайлович поерзал в своём кресле, словно никак не решаясь заговорить о главном. — Хм… Ну, так, что же будем делать? Дождёмся Джулию, или без неё про Джима будем говорить? — Воля ваша, мы только гости, — ответил Аркадий, все ещё разглядывая стены гостиной. Базаров же пожал плечами: «Мне это всё равно». — Хорошо, тогда подождём. Нет никакой охоты после пересказывать все сызнова. Да и чай уж вскорости должны принести… — Может господа хотя бы сообщат нам, жив ли Дмитрий Алексеевич? — предложил Егорыч. — На момент, когда рассказавший нам о Дмитрии Алексеевиче виделся с ним в последний раз, граф был вполне жив и благополучно здравствовал, — ответил Базаров. — И когда же это было? — поинтересовался Мартынов, чуть подавшись вперёд, в то время как Егорыч что-то облегченно прошептал, слегка прикрыв глаза. — Ну, это было примерно год назад, но не думаю, что что-то могло измениться за это время. Ведь дело в том… Аркадий умолк, прерванный тихо вошедшей в гостиную и застывшей возле порога темноволосой девушкой в лёгком светло-розовом платье, смущённо произнесшей: «Здравствуйте, господа. Извините, что заставила вас ждать».