This time I really need to do things right
На сей раз мне, правда, нужно сделать все правильно.
Shivers that a give me keep me freezing all night
Я леденею ночь напролет от той дрожи, что взываешь ты…
Shudder
Дрожь…
I can't believe it, I'm not myself,
Я не могу поверить, я не я!
Suddenly I'm thinkin of nooneelse
И вдруг я не могу больше ни о ком думать!
You make me shudder
Ты заставляешь меня трепетать…
Когда человек желает посмотреть на звёзды, яркие и такие манящие к себе, ему достаточно лишь устремить свой взор в небеса, утопая в темно-синей пелене ночи. Но вот, Гоголю нужно только закрыть глаза и представить того, кто на протяжении уже двух месяцев заставляет его тело покрываться мелкой
дрожью. Каждый раз, когда объект его обожания всплывает в памяти, он приторно-сладко улыбается, сердце его стучит быстро, отбивая свой ритм. Он забывает как дышать, лишь смотрит на него, на своего
возлюбленного. Внизу живота приятно крутит, словно сжимается узел, голова идёт кругом. Приятно. Но хочется чего-то большего, чем просто наблюдать. Хочется прикоснуться, взъерошить эти черные как смоль волосы, прижать к себе, слушая биение чужого пульса так близко. Ну же, только подойди, выплесни чувства наружу, раскрой душу перед ним, как алый тюльпан на рассвете. Не бойся, не медли. Если это важно, ты должен сказать не смотря ни на что. Скрывать что-то от
почти родных людей — неправильно.
Блондин разрывается на части, его лучезарная улыбка спадает с губ, непривычно. Как же быть? Что если его отвергнут, не примут, оттолкнут? Он не вынесет такого, будет страдать от боли до конца жизни.
Холодно, одиноко. Первый раз так пусто на душе. Кажется, Федор так близко, стоит в нескольких метрах, не отрывая очей от бледного диска луны. Но просто подойти и поздороваться — сейчас было самым сложным испытанием для Николая. Что же такое творится?
Вдруг под воздействием неведомой силы, Достоевский повернул голову, встречаясь взглядами с блондином. Повисло молчание, длившиеся около пяти секунд, самых неловких в их жизни, пока брюнет первым ее не разорвал.
— Тоже не спится?
Немного замявшись, у второго всё-таки получилось ответить.
— Привет, есть такое, — он смущённо отвёл взгляд, чувствуя, как кровь приливает к ушам. Всего лишь от того, что они поздоровались как обычные люди, знакомые? Хорошо, что хоть мрак ночи не выдавал красных щечек Гоголя.
Блондин не хотел молчать, но слова комом застряли в горле. Тишина могла ещё больше разорвать дыру между ними. Дыру несказанных слов, тайных желаний и мыслей, черная, глубокая. Кто-то из них должен был сделать первый шаг, иначе оба будут страдать от нераздельной любви. Больнее всего это понять.
— Б-бессонница? — спросил Николай, запинаясь на каждом слоге, но все же оппонент смог его понять.
— Можно и так назвать. Тебе знакомо чувство, когда все время думаешь об одном и том же человеке, не можешь ни есть, ни спать. — он с чуть заметной грустью повернул голову.
Сердце Гоголя ёкнуло. Что если тот человек, о котором говорил Федор — он?
Тогда бы он отбросил всё смущение, налетел бы с объятиями к любимому, поцеловал каждый сантиметр лица, с трепетом произнося слова любви. Какой-то слабый огонёк надежды вспыхнул в его сердце. Как вдруг в лучших традициях пошел дождь. Сначала моросило совсем немного, что никто из них даже не почувствовал, но когда капли стали крупнее, отчётливей, по дорогам текла холодная вода. Достоевский без слов подошёл к другу, взял того за запястье и кратко бросил:
— Пойдем.
Тот чуть потянул блондина вперед, отчего Гоголь не успев адаптироваться, чуть не ткнулся носом в землю, если бы второй не удержал его, чуть прижимая к груди. Оба покраснели, поспешили отстраниться и побежали дальше.
Дождь лил все сильнее, ситуация была, мягко говоря, ужасной. Они бежали по безлюдным улицам города, стараясь не сдаться стихии.
Они добрались до дома Федора минут за двадцать. Одежда обоих промокла до нитки, головные уборы покосились, а волосы хоть выжимай.
Брюнет повернул ключ и дверь с тихим скрипом отворилась. Оба согнулись вдвое, поставив руки на колени, пытаясь отдышаться. Они сняли обувь, которую сразу же поставили сушиться на батарею. Позже перед ними встала другая проблема: кто первым пойдет в душ? Но на самом деле она волновала только хозяина квартиры. Мокрые диванные подушки, пол и стулья не привлекали к себе, и тогда в голове Достоевского появилась идея.
— Вперёд по коридору и налево, — он указал в сторону ванной комнаты. — Прими пока душ.
Спорить Гоголь не стал, так что двинулся вперёд по указанному маршруту. Быстро найдя нужную дверь, блондин закрыл ее
на защелку и снял одежду. Все, что произошло за этот краткий промежуток времени, ужасно его вымотало. Включив кран, он только сейчас заметил отсутствие горячей воды. Было конечно неприятно, но оставаться вымоченным в дождевой воде, было ещё хуже. Приняв решение, Николай все же встал под душ, слегка дрожа от практически ледяной воды. Он стоял спиной к двери, так что не заметил, как Федор, уже тоже без одежды, тихо зашёл, вставая ногами в ванную, обнимая блондина со спины. Тот, как понял, в чем дело, сразу же покрылся густым румянцем до кончиков ушей.
«Я же закрывал дверь?!» — проносилось в его голове. Было ужасно неловко, находиться вот так, слишком близко, да и к тому же совсем нагим!
— Ты слышишь мое сердце? — вдруг задал вопрос брюнет. В его голосе была слышна лёгкая дрожь, но дышал он ровно, только сердце колотилось громко и отчётливо. — Я не понимаю, что со мной. Как я уже и говорил, я ничего не могу делать. Не могу думать, отдыхать. Меня терзают неизведанные чувства, я никогда прежде с этим раньше не сталкивался. Сейчас я поступаю, как велят мои желания, но я понимаю, что это не всегда правильно. Прошу, помоги.
Гоголь, пересилив самого себя, повернулся лицом к другу. Он прижался лбом ко лбу, и сжал одну из его рук в своей, поглаживая большим пальцем, и через силу выдавил:
— Хорошо.
Блондин выключил воду, и подхватив на руки своего любимого, проследовал в комнату.
Он бережно уложил брюнета на кровать, нависая сверху, не отрывая от него взгляда. Тот лежал так свободно, будто делал
это сотню раз, доверчиво глядел затуманенными глазами. Будто знал, что ему не причинят вреда.
Помедлив ещё чуток, Николай нежно коснулся губ парня своими, ненавязчиво, не желая оттолкнуть своими действиями. Федор пытался неумело отвечать, подавался вперёд, слегка постанывал. Его дыхание сбилось, по телу бегали стада мурашек, к тому же, они только что оба стояли под ледяной водой.
— Х-холодно, — промямлил темноволосый, прижимая к себе Гоголя. — Давай же, я знаю, это ещё не всё, — он уже знал, что будет дальше, да и не нужно было быть гением, чтобы догадаться.
— Только не бойся, Дос-кун, все будет хорошо. — следующий поцелуй пришелся в висок. Какая же это всё-таки была щекотливая ситуация! Все происходило так быстро, что никто из них даже не задумывался ни о последствиях, ни о хотя бы приличии.
Блондин долго не мог сделать этого. Каждый раз перед сном он представлял эти мгновенья все ярче и ярче, но это было так недоступно. А что же сейчас? Почему же он медлит, если его любовь рядом, глядит так невинно и непосредственно, что у любого бы уже потекла кровь из носа? «Что же ты, помоги ему! Не медли ни секунды, потом может быть поздно!» — его сознание трубило это все усерднее, пытаясь доказать свою правоту. Но вот тело не подчинялось, сомкнутым капканом замерло на кровати.
— Что такое? — брюнет немного отстранился, все так же оставаясь в кольце рук Гоголя, вопросительно склонил голову на бок. — Почему ты остановился? — он положил руку тому на грудь. — Ну же, Коль, пожалуйста.
Голос Достоевского дрожал, похоже, он был уже почти на своем пределе, и сейчас не мог ничего сделать, кроме как скулить и кусать губы. Такой его вид заставил Николая опомниться. «Своим бездействием ты доставляешь ему боль! Ну же, давай!»
Это было последней ниточкой, что сейчас вмиг оборвалась. Было неправильно ждать с моря погоды, и вот сейчас оно бушует внутри них двоих, единое, его соленые брызги приятно щиплют стенки желудка, напоминая крылья маленьких бабочек — мотыльков. Уже не сомневаясь, Гоголь оставлял яркие алеющие метки на хрупком теле парня, обжигал молочную кожу языком, попутно оглаживая контуры худощавых рук. Было безумно приятно слушать его стоны, а иногда и приглушённые мычание, когда чуть-чуть перестараешься с напором. Вообще, Федор был очень чувствителен к прикосновениям. Едва лишь тонкие пальцы блондина оплетали его собственные, он вздрагивал, прерывисто дышал. Хотя, если так подумать, Гоголь и сам хорош. В некоторые моменты Достоевский запускал кисти рук в его волосы, расплетая светлую косу, а с губ блондина который раз срывался звериный рык и он блаженно прикрывал глаза. Первого это забавляло. Даже очень. Но виду не подавал.
Спускаясь ниже, Гоголь нашел рукой уже давно стоящий член брюнета, и обхватив его рукой, стал медленно двигать вверх вниз. Дос* вздрогнул от такого и ещё протяжнее застонал. Это было его пределом, и уже через несколько рваных поглаживаний, кончил на руку партнёра. Это было как раз кстати, ведь больше никакой смазки у них не было (сочувствую). Блондин придвинул пару пальцев в липкой жидкости к анальному отверстию и постепенно вставил один, отчего Федор немного сжался. Его лицо снова залилось краской, и тут на губах растянулась пошленькая ухмылочка. Он в нетерпении кусал указательный палец, посмеиваясь. Да что же это такое?!
Такой невинный мальчик превратился в шлюху? Почему он каждый раз так непредсказуем? Гоголь закрыл лицо другой рукой, словно ему двенадцать, и кто-то признался в любви.
— Ты меня так в могилу сведешь, — смутился он. — Я от твоего вида умру с чувством вины.
— Почему же? Мне ведь
ООООЧЕНЬ хорошо. — брюнет придвинулся ближе, насколько это сейчас позволяло, хитро смотря коварными глазками.
— С-садист, — промурчал Гоголь. — Прямо, как и я, — он резко вставил второй палец, отчего Достоевского словно током прошибло.
— Эй, ты играешь не по правилам, — возмутился пострадавший, надувая губки.
— Ненавижу их. Не зарекайся при мне о законах и прочем, все равно не придам значения, — снова хищная ухмылка.
Поняв, что разговор окончен, последний стал двигать пальцами как ножницами, растягивая узкие стенки. Федор стонал и извивался у него в руках, то обмякая, то снова напрягаясь. Забавно. Сейчас он был похож на марионетку.
(или как мы уже говорили, шлюх*))0))) (автор тупой извращуга >:D)
Добавляя третий палец, блондин понял, что это уже лишнее. Он так увлекся, что двух вполне хватило. Вытащив пальцы и убрав руку, он дьявольски взглянул на Федю, видя такой же блеск похотливых глаз. Из его полуоткрытого рта обильно текла слюна, веки наполовину опущены, а синяки под ними стало видно отчётливей.
— Ну что, готов? ~
— Ты спрашиваешь это у главы Крыс? Уже давно, — он облизнулся.
Так церемониться Гоголю было в новинку. На самом деле, если бы его партнёр был бы обычным проходимцем, на котором блондин испытал бы все методы изнасилования, (при желании, разумеется) он бы сразу же трахнул его в первом переулке. Но с Федей так нельзя. Даже если он и выглядит сейчас настолько развязным, боль была бы лишней. Поэтому он входит наполовину, мысленно связывая себя, чтобы не сорваться. Воображаемые канаты трещат и в итоге разрываются, когда Николай, поддаваясь желанию, начинает беспорядочно вдалбливаться в тело парня. Тот не ожидал настолько жестокого обращения, шипел сквозь зубы, и тут Гоголь наткнулся на простату. Брюнет резко обмяк, почти падая лицом на подушку, но его удалось удержать. Блондин посадил его к себе на колени, вдалбливаясь ещё сильнее. А Дос… А что Дос? Он уже привык и начал получать удовольствие, (засранец, помучать бы его ещё) двигал бедрами навстречу, утробно мурчал
потому что уже сорвал голос от пошлых звуков.
Каждому было прекрасно по-своему. Казалось, атомная бомба взорвется, они и бровью не поведут. Сейчас их время. И никто не смеет мешать.
Наконец, сделав ещё пару толчков, Гоголь кончил. Потратив пару минут на то, чтобы восстановить дыхание и придти в себя, он застал брюнета, спящего у него на руках (да, отымел ты его сильно, друг мой). Он ещё раз взглянул на это чудо. Его душа была так многогранна, что было неясно, кто он настоящий. Ну ничего, сейчас нужно последовать его примеру, а именно не строить пошлые рожи, а провалиться в царство Морфея.
Блондин вышел из парня, и уложив его на кровать, лег рядом, прижимая к себе.
***
Утро. Солнечные лучи едва ли стали проникать в комнату, как Достоевский разлепил глаза. Его сознание до сих пор было слегка затуманено, и только он начал вспоминать вчерашний день, как в голове всплыли все кадры их с Гоголем вчерашнего уединения. Впрочем, и сам Гоголь был недалеко.
— Коль, Коль, ты спишь? — тихо позвал брюнет, надеясь получить ответ. Как вдруг чужое дыхание изменило ритм, веки задрожали и блондин проснулся.
— А? Что такое? Ты меня звал, милый, — он ласково посмотрел на парня, но тот почувствовал боль в
заднице пятой точке. Его взгляд стал во много раз злее, чем обычно.
— Черт, из-за тебя вчерашнего на зад не сяду недели две, — он недовольно прошипел. — В следующий раз ты черта с два будешь сверху, и тогда свершится моя месть! — он сверкнул, ярче новой монеты.
— Ну прости, перестарался. Больше не буду, слышишь? — он поцеловал Федю, извиняясь.
— Тебя хоть на цепь сади, пёс уличный.
— Что поделать, если твой вид меня так завел. Признаться, ты был очень соблазнительным. — Коля обнял парня, сдерживаясь, чтобы в очередной раз не накинуться на него, но после этой бурной ночи придется подождать. «Сам виноват» — сознание перешло на сторону Достоевского, показывая язык своему обладателю — Гоголю. «Заткнись» — ответил он ему в сердцах. Чтобы какая-нибудь шиза портила такой момент? Ни за что! Блондин перестал его слушать, наблюдая лишь за любимым. Лежит так спокойно, абсолютно расслаблен, (не то что вчера) волосы разметались по подушке. Сейчас их время. И никто не смел помешать…
