Под кровавым течением рек

Генерал Сюаньчжэнь был богом войны. Прославленным и непревзойдённым, с тысячами последователей по всему свету, которые склоняли колени пред его изваяниями и бесконечно молили о помощи. Храмы его никогда не пустовали, а войны, проведённые под его началом, славились своими великими подвигами и не менее великими победами. Верующие ликовали, осыпали его бесчисленными подношениями и благодарили, бесконечно благодарили за покровительство, за очередной подаренный триумф. Их враги были повержены, земли — завоёваны, а честь государства — отстояна, и он, как истинный бог войны, как верный защитник своих последователей, должен был испытывать гордость и духовное возвышение, но… Му Цин на самом деле не любил войну. Ведь война — это не то, что описывается в помпезных геройских романах и прочей лирике, не то, что преподносится со сцен всех театров в виде напрочь искажённого сюжета, не то, о чём родители вкрадчиво рассказывают своим детям перед сном, и совершенно не то, о чём слагают бессчётное количество песен. Это боль и страх. Смерть и разрушение. Слёзы и потери. Это не бравый воин на коне, в одной руке которого зажат прославленный в тысячах боях меч, а в другой — цветок для дамы сердца. Это не вкус опьяняющей победы и кисловатого вина. Это вкус солёной крови. Металлический и тошнотворный. В детстве он любил рассказы про войну. Про неутомимых героев, защищающих их родину днями напролёт, не жалея ни сил, ни жизни. Их рассказывала мама, приходящие выпить в город солдаты и ворчливый старик из дома напротив. У него не было руки — потерял на поле боя. Му Цин представлял себя: гордого и уверенного, с первоклассным оружием в ножнах и зажатыми меж бёдер боками белого коня. Прямо как в сказках, в тех рассказах, что ему приходилось слышать едва ли не каждый день. Но реальность оказалась другой. Со сломанным мечом, кончившимися стрелами и окрашенной в красный запекающейся кровью шерстью белоснежного скакуна, что жалобно скулил, мучаясь в предсмертной агонии. Убивать его было трудно. Даже труднее, чем людей, ведь он был тем, кто всегда оставался рядом, кто прошёл с ним через десятки сражений, ни разу не подведя, не оставив и не предав. Но ему пришлось — он любил его. И смотреть на его мучения было невыносимо. Война оказалось другой. Не лиричным эпосом с бесконечными победами. И тем более — не комичным фарсом дешёвых постановок. Он видел смерть. Много смерти. Видел смерть дряблых, доживающих свой век стариков, видел смерть лезших на рожон мальчишек — таких же, как и он сам когда-то, которые точно так же заслушивались историями о великих генералах и думали, что смогут стать очередным величием своего народа. А ещё он видел смерть детей. Совсем маленьких и едва рождённых — и недели не было отроду. Их крошечные, колотящиеся от испуга сердца, не жалея, пронзали мечами. Трудно было осуждать, ведь Му Цин не хуже остальных знал, что траву нужно вырывать с корнем. В живых нельзя было оставлять никого. Потому что в будущем, взрастившись на почве ненависти, этот ребёнок может постучать к тебе в дверь за местью. И месть эта будет беспощадна. Поначалу, испробовав войну на вкус, было сложно. Но с каждым годом пребывания на посту одного из главных её покровителей становилось всё сложнее. Годы шли, а войны не прекращались. Сотня лет, другая, третья… Люди словно жаждали крови. Словно не знали ничего, кроме жажды воткнуть в чью-то плоть меч. Мир стремительно менялся, но война оставалась прежней. А он бы и рад оказаться сапожником без сапог. Да, тогда он лишится всего, что имеет, к чему так долго и упорно шёл, прокладывая себе тяжёлую, извилистую тропу. Исчезнет, превратившись в пыль своего великого прошлого. Но иногда это казалось ему достойной жертвой, ведь если больше ни одна душа не погибнет в кровавом бою, разве это имеет значение? На поле боя было тихо. Не шумел даже ветер — скорбно молчал в память о погибших. На этот раз его последователи направились дальше, продолжая расширять территории, и он, как покорное божество, даровал им своё благословение: им нужны были новые плодородные земли, иначе бесчисленное количество жителей могло начать умирать от голода. Война была интересной. Она становилась борьбой за выживание. Хочешь есть — убивай. Хочешь жить — держи кулаки поднятыми. Либо ты, либо тебя, другого пока что, увы, не дано. В приграничном городке царил настоящий хаос. Раненные солдаты скудно праздновали тяжёлую победу, а их отдавшие свою жизнь в бою товарищи лежали ровным рядом у городских ворот. Холодные и окровавленные. Местных жителей почти не осталось. Те наравне с армией оказали достойное сопротивление, и Му Цина брала гордость — они не были его верующими, но он был бы рад одарить их своей благодатью. Они стояли за себя. За свою жизнь и свободу. Стояли до последнего, вот только выстоять так и не вышло — либо ты, либо тебя. Он шагал невидимой поступью вдоль залитых кровью улиц, всматриваясь в лица больше не дышащих людей. Как это всё-таки странно — был человек и нет его. Вот так вот просто. Спустя лишь пару минут. Вчера он жил, собирал урожай и вместе с детьми доил корову, а сегодня его горло насквозь проткнуто клинком. И дети, дети тоже лежат рядом. В залитой кровью одежде, такие же обездвиженные. А жена где-то поблизости падает в ноги пришедшим под его покровительством завоевателям, умоляя её добить, ведь жить ей больше незачем. Те не смеются. Не иронизируют и не пытаются издеваться, лишь устало вздыхают и просят помочь приготовить поесть. Они такие же. Со своими семьями, за жизнь и счастье которых им пришлось резать чужих детей. Он продолжал идти дальше. Где-то, в тёмных углах полуразрушенных домов ютились спрятанные наверняка уже мёртвыми родителями дети. Им повезло намного больше — их ещё не убили. Перед глазами была сплошная кровь, ей, наверное, и целую реку можно было наполнить. На пыльных дорогах, по которым ещё вчера беззаботно бегали дети и стучали копытами волочившие телеги кони, были беспорядочно разбросаны сломанные стрелы и погнутые мечи. И чьи-то конечности — куда ж без них. На выходе из города трупов было больше: все силы были брошены на оборону стен, у которых так и не получилось выстоять. Солдаты и мирные жители, немощные старики и дети были свалены в несколько громоздких куч, вызывая тошноту. Всех мёртвых постепенно сносили сюда, чтобы очистить улицы от того месива, что там творилось. У самых ворот он услышал отчаянный вдох. Тихий и хриплый, словно кто-то давился кровью. Его взгляд упал вниз, на бесчисленное количество тел у его ног и… ох, чёрт. Маленький мальчик — на вид не старше девяти — упорно сталкивал с себя окровавленные конечности лежавших рядом мертвецов, желая выбраться из смертельной ловушки. Его рёбра были проткнуты — в сердце не попали. А может, пожалели. Маленькой ладонью он закрывал кровоточащую рану и пытался подняться, но ничего не получалось. Он был слишком слаб и потерял много крови — смерть уже точила косу над его головой. Му Цин сглотнул. Мальчик тем временем продолжал двигаться, но заметно ослабевал: опустился головой на пыльную землю и делал медленные вдохи. А потом вдруг прохрипел тихое «пожалуйста». Вдохнул побольше и с трудом выдавил из себя ещё несколько слов. Му Цин не слышал, но это и не требовалось — он знал, что это была молитва. Он не знал, кому молился мальчик и у кого просил о помощи, однако в его неразборчивых словах не было ни одного звука, что хотя бы отдалённо напомнил известных ему богов. Он был ребёнком, возможно, он ещё даже не знал, кому нужно молиться: видел родителей и повторял за ними. Му Цин прикусил щеку. Он ведь… Он ведь может, правда? Ребёнок не просил о помощи кого-то конкретного, так что ему… Ему можно? Он же услышал его молитву. Фэн Синь нашёл его сидящим на коленях рядом с быстро хлопающим глазами мальчиком. Тот был ранен и окровавлен, но всё ещё дышал. А потом вдруг оттолкнулся конечностями от земли и, пошатываясь, поднялся. Фэн Синь вздохнул. Ну, конечно. Развернувшись, Му Цин недовольно закатил глаза. Видеть Фэн Синя ему сейчас совершенно не хотелось. — Что ты здесь забыл? — Тебя долго не было. Се Лянь переживает. Му Цин усмехнулся и приподнял бровь. — Я тоже, — добавил, слегка замявшись. Му Цин не ответил. Устало вздохнул и опустился лбом на его покрытое бронёй плечо. Он устал. Устал каждый раз видеть одно и то же. Фэн Синь знал — они часто с ним об этом разговаривали. Тот тоже был не в восторге, но всё же не так сильно переживал по этому поводу: для него что просьбы о крепком здоровье, что мольбы о покровительстве в новом кровавом бою были лишь молитвами. Обязанностью. Война была мерзкой и страшной, но такой уж мир — он быстро с этим смирился. Выпрямившись, Му Цин встал рядом. Так близко, что их броня издала громкий звук от соприкосновения друг с другом, но отходить не хотелось. Особенно когда рука Фэн Синя неуверенно обхватила его талию. Их отношения начались не так давно, поэтому это всё ещё было очень неловко. Их глаза смотрели в одном направлении — на хромающего ребёнка, что, постоянно оглядываясь по сторонам, упёрто волочился вперёд, стараясь сбежать. Он не плакал и не искал родителей. Му Цин грустно усмехнулся — сирота. — Зря ты это, — тихо подал голос Фэн Синь. — Но я понимаю. Му Цин не ответил, лишь кивнул. Он знает. В этих цепляющихся изо всех сил за жизнь глазах горел настоящий огонь — этот мальчик ещё вернётся. Вернётся и пойдёт против его же верующих, а сам никогда так в жизни и не узнает, кто же откликнулся на его молитву. Наверняка ещё станет последователем какого-нибудь Фэн Синя. Он ошибался редко. Так было и в этот раз. Через несколько лет, окрепнув силой и духом, этот ребёнок — хотя сейчас его так уже не назовёшь — стал самым большим страхом взмолившего в тот злосчастный день о помощи Му Цина племени. А ещё через десяток небеса разразились очередным оглушающим колокольным звоном, чествуя вознесение нового бога. Му Цин усмехнулся. На одного бога войны в Небесной Столице стало больше.