Срывая маски

      У Него выступают вены по предплечьям, словно змеями, обвивают со всех сторон, плавно продвигаясь выше, теряясь за кожей. Тайные знаки были на левой половине шеи, ниже мочки уха — три полностью черных точки небольшого диаметра, образующие воображаемый треугольник. Черная краска, никаких пестрых рисунков, это единственная татуировка, которую видели все. Донхек так и не понял, что эти точки значат, но каждый раз гипнотизировал именно это место в надежде докопаться до истины.

***

      Донхек отбрасывает мобильник куда-то рядом с собой. Покрывало кровати греет спину. Взгляд уже на автомате падает на плакат рок-группы, висящий над рабочим столом. Нет, они не всемирно известные, собирают маленькие и редко средние клубы, последние почти никогда не бывают заполнены полностью. и только в пределах своей страны. Играют мелодичный хардкор, который режет по ушам большинству людей, но не Хеку и остальным десяти-двадцати процентам человечества от силы. Истеричный крик харизматичного вокалиста заставлял погрузиться в транс самоизлечения. Крики о боли успокаивали и помогали в трудные периоды, потому что парень понимает посыл и смысл. Даже обычный протяжный скрим без слов заставляет закрыть глаза, вслушаться и найти в этом какое-то умиротворение. Найти там себя, такого же кричащего что-то в зеркало редким поздним вечером, наблюдающего за искаженным в горечи лицом. А что именно он иногда так кричит — Донхек и сам не понимает, да и не помнит, возможно, это крик о помощи. Он просто выпускает наружу то токсичное, что отравляет эритроциты, заставляя анемию хлестать по мозгу со всем отчаянием. Ведь если огромное кровотечение или разрушение кровяных клеток, то наступает компенсация за счет усиленной выработки костным мозгом эритроцитов. А если и это не помогло, то тогда сосуды сокращаются, кровь направляется к жизненно важным органам — мозг и сердце. А затем декомпенсация. Атрофия. Смерть.       Донхек усмехнулся своим мыслям. Так и не доучился в медицинском. Зато по медицинскому философствовать может, применяя расширенные схемы патофизиологических процессов на унылую повседневность. Никому это не интересно, как и внутренние коллизии паренька двадцати одного года, потерянного в жизни на данном этапе. Порой ему кажется, что он сам себя загнал сюда. В эту клетку, а ключ выбросил из-за решетки слишком далеко, не понимая, что делает. Это как если вы проходите по мосту через реку, а мозг неожиданно подкидывает идею «Выброси телефон». Нормальные люди заглушат это и ускорят шаг. Донхек же слепо подчинился секундному помешательству, и теперь не знает, как вернуться обратно. Вернуть этот гребаный ключ.       Взгляд все еще бегает по плакату, задерживается на минут десять, кажется, Донхек не привык уже считать, на одном человеке, стоящем по правую руку с краю. Фотография сделана в каком-то поле с пожухлой травой на фоне грозовых туч. Похоже на осень. И эти тучи резонировали с тем брюнетом, шея которого была помечена каким-то странным знаком. Взгляд с легким прищуром, брови нахмурены. Слишком серьезный. Он такой был почти везде на фотографиях и видео в фан-группе, и Хек сомневается, что в жизни тот другой. Подольше посмотришь — распилит на части, сожрет и не подавится. И шатену кажется, что он уже лишился каких-то частей своего тела.       Марк — псевдоним, настоящего имени Донхек не знал, но так хотелось бы. Так хотелось бы узнать, как про те три точки на шее, потому что всегда есть любимчик в группе. А почему этим любимчиком является тот или иной человек, с которым даже лично не знаком, порой объяснить трудно. Хеку очень нравится, до чертиков в глазах, когда Марк все же отпускает себя на сцене, мотая головой в такт вместе со всеми. Чувствовалась бешеная энергетика, дающая подзарядку на долгие дни вперед. Но юноша, к его глубокому сожалению, мог видеть это только на редких официальных видео с концертов.        Донхек много раз представлял, как мог бы написать ему в социальной сети и познакомиться, высказать, как обожает творчество и музыку, что Марк пишет. Но стеснительность и застенчивость издевательски посмеивались над бедным пареньком. Одна из заповедей — не сотвори себе кумира. Донхек плохой последователь христианства, но верит. Порой Ли казалось, что он застрял где-то в подростковом возрасте, когда такое восхищение и подражание встречается сплошь и рядом, особенно по отношению к знаменитостям. Тут, конечно, Марк не был уж так знаменит, но в кругах хардкорщиков его знали почти все и уважали, хоть и обращали внимания меньше, чем на вокалиста — Сомина. Донхеку очень бы хотелось хотя бы перекинуться парой фраз, чтобы услышать голос — какой он? Ведь Марк никогда не пел в микрофон или разговаривал в малочисленных интервью, предпочитая смотреть на свои пальцы или кивать, когда надо.       Нет, Донхек понимает, что все это странно, и даже боялся, что влюбился в этого загадочного парня, но быстро отмел этот, как он посчитал, бред. Он просто преклоняется перед таким до чертиков интересным и потрясающим, он уверен, человеком. Он обожал музыканта и его творчество. И боялся, что стальной взгляд оправдает себя и характер владельца. Ему хочется хотя бы один раз увидеть в живую человека, который занимает большое место в душе — самое базовое желание. Выполнив его, Донхек, со всей вероятностью, будет счастлив до конца дней, потому что на большее не способен, чем просто пялиться на фотографии на личной странице Марка и отслеживать его редкую активность.       Поднимаясь с мягкой кровати, шатен опускает смуглые голые ступни на слегка теплый пол — проделки обогревающей системы*, которую Хек выключил час назад. И так долг не отдал за прошлый месяц за отопление. После того, как он забрал документы из университета два месяца назад, в жизни стало все как-то не слава богу. Об этом всегда боишься думать. Раньше Донхек хоть с кем-то общался по долгу учебы, но теперь забил, грубо говоря. Устроился продавцом в соседний супермаркет сменщиком, еле наскребает на съемную квартиру и лапшу быстрого приготовления, игнорирует знакомых и истеричных родителей, которые вечно недовольны младшим сыном — учится не на отлично, поступил на платное еле-еле, да еще и слова им поперек смеет говорить. В последний день нахождения дома скандал был на весь район слышен, как парню казалось, пока пытался закрыть уши ладонями, чтобы не слышать визги ополоумевшей матери. Это определенно не те крики, которые успокаивают. И непонятно ребенку, за что они всю жизнь с ним так. Но как они с ним, так и Донхек порой.       Не думал он, что жизнь может быть настолько серой и однотипной прямо сейчас, когда молодость только входит в свои права. Откладывая каждый месяц деньги на концерт, чтобы в любой момент смог купить билет, в голове был только гитарист и зачаровывающая музыка. У Донхека даже гитара была акустическая — довольно простенькая и дешевая, купил на какие-то сбережения еще в выпускном классе. Пытался учиться, подушечки пальцев покрывались мозолями и болели только так, но Хек не переставал учить один и тот же кусочек песни своей любимой группы. Кусочек, который играет Марк, его соло. Только вот после ухода из дома, мать выбросила все оставшиеся вещи, включая и музыкальный инструмент. Те дни Ли, к его глубокому сожалению, помнит слишком отчетливо. Он не плакал. Он как раз впервые кричал на себя в зеркало уже на этой съемной квартире, узнав, что гитара разбита в хлам. Родители глубоко оскорблены тем, что Хек самовольно ушел из дома. Да, до такой степени, что они считают, что у них теперь только один сын.       Часы на небольшой дешевой тумбочке показывали около пяти вечера. За окном еще не стемнело полностью — август месяц. Небо кобальта синего. Пока Донхек натягивает на себя черную простую футболку (на большее ему не хватает денег) и старую толстовку такого же цвета, жалеет о том, что не успел забрать все свои вещи из дома, на сам порог не пускал уже отец. Тяжело вздохнув от нахлынувших воспоминаний не из приятных, Хек переодевает домашние штаны на черные, немного узкие, джинсы.       Все черное. Этот цвет стал любимым у Донхека довольно давно. Энергии в парне будто осталось только на поддержание биологических реакций. Все детство выслушивать «вот твой старший брат научился уже кататься на велосипеде, а ты что?», «вот твой старший брат закончил школу на отлично», «вот твой старший брат поступил на бюджет и получает стипендию! Хирургом будет, а ты что?». Пока Донхек надевает кроссовки, усмехается.       А он что? Полное разочарование семьи.       Телом правит неуверенность в собственных силах, ощущение пустоты и никчемности, отсутствие удовлетворенности положением в обществе. Так ведь написано про любителей черного цвета в психологии? Про себя шатен знал все. Сил только нет идти дальше с плевками и ножами в душе от самых близких людей, которых он любил несмотря на пренебрежительное отношение. Как Фарамир из Властелина колец. Гондорский военачальник никогда не пользовался уважением своего отца, в отличие от старшего брата. После смерти последнего Фарамир изо всех сил старался показать свою преданность, что он любит отца несмотря на ненависть в свою сторону. И в заведомо провальный бой пошел ради предка. Пошел на смерть, потому что все еще любил.       И Донхек тоже. Любил. Только, кажется, свой бой он уже давно проиграл и валяется где-то с глубокой раной в бессознательном состоянии. Радует только одно — Фарамир выжил. А вот Хек не совсем уверен, что живет. Не совсем, потому что сердце стучит немного быстрее, когда он видит новую фотографию Марка или всего коллектива, или слышит гитарные рифы. Так что тело живо.       Тело живо, особенно, когда у тебя в руках билет на сегодняшний концерт.       Донхек слабо улыбается. Донести бы туда свое бренное тело, измученное стрессами из-за учебы и ссор с родителями, из-за опустошения, чтобы увидеть и услышать живое исполнение, чтобы понять, ради чего живешь. А что будет дальше, парень предпочитает не думать.       Собравшись, он кладет мобильник в карман джинсов, в другой — билет. Выходя из квартиры, плотно закрывает дверь, ждет, пока сработает магнитный замок*.       Вечерний воздух бьет в лицо небольшим порывом летнего ветра. И с головы словно булыжник свалился. Сегодня все будет иначе. Этот день должен отличаться от предыдущих. Хек чувствует мандраж и подрагивающие пальцы, скрытые в карманах толстовки. С грохотом этот самый булыжник падает на асфальт, словно оповещая о чем-то важном.

***

      Стоя в очереди перед клубом почти в центре Сеула на прохладном ветре, Донхек думает, что надо начать копить на куртку, которой у него вообще не было благодаря матери. Август выдался на удивление прохладным и дождливым. Хорошо, что в кроссовках пальцы пока не мерзли. А пока Хек пытается утонуть в своей толстовке, нервно дергая один шнурок, идущий от капюшона. Какие-то пьяные девушки сзади смеялись во весь голос. Ли не видел, что они там делали, но когда в четвертый раз его задели локтем… Он не повернулся. Хотя мысленно уничтожал тот участок асфальта, на котором стояли подруги, явно потерявшие чувство меры и воспитанность. Почему же он просто не повернётся и не попросит прекратить? Лучше ни с кем не связываться — такой ответ Донхека всегда устраивал.       Очередь наконец-то начала двигаться, медленно правда, как наевшаяся свинка, но двигалась. Донхеку очень хотелось уже поскорее попасть внутрь, не столько из-за Марка и концерта, сколько из-за теплоты помещения. Нервозность парень вымещал на бедном и уже изрядно потрепанном шнурке. Глядя под ноги, на кроссовки, шатен думал, что группа уже там. Что он никогда в этом чертовом городе не был так близок к Марку. Возможно он находится прямо за этой стеной, к которой Хек прислоняется правым плечом. Дрожь пробежала несколькими импульсами от нетерпения и волнения. Глубоко вдохнув прохладный воздух, смотрит на пар, который вылетает из тронутых когда-то пневмонией легких на выдохе. Каждые минут пятнадцать проверяет, на месте ли пропуск в мечту. А когда очередь двинулась до того места, где Донхек смог увидеть вход, то и вовсе перестал обращать внимание на кого-либо вокруг, включая надоедливых девушек сзади. Неоновая табличка с названием немного мигала, отбрасывая танцующие тени на чуть впалых щеках из-за плохого питания.       Когда парень проходит контроль и через рамку, то мандраж накатывает с новой силой. Согреться удалось почти сразу. Щеки вспыхнули мгновенно, стоило просто подумать, что они сейчас в одном здании, и он скоро увидит того, ради кого пришел сюда, несмотря на слабость и недосып. С интересом озираясь по сторонам, пытается понять по указателям, куда идти, но бросил это дело, в последнее время концентрация внимания его подводит. В итоге просто пошел за толпой таких же, как он, на негнущихся ногах. Вспоминает себя в пять лет, как смущенно выбирал в магазине машинку на день рождения под строгим взглядом отца. Тут на него тоже смотрят все, как ему кажется. Хотя на самом деле Донхек понимает, что не вызывает никакого интереса у окружающих людей, которые наполовину уже залиты дешевым алкоголем. Просто он не привык за последние пару месяцев находиться в таком большом скоплении людей.       Пробираясь сквозь толпу, Донхек не преследует цели подойти ближе к сцене, нет. Он приметил рядом с барной стойкой справа ступеньки, которые каким-то чудом еще не были заняты. Вообще было странно — среднего размера зал они редко собирали, а тут забит под завязку. Просачиваясь еле-еле сквозь порой не совсем адекватных людей, Донхек встает на ступеньку выше, обхватывая тонкий железный столб ладонями, чтобы нечаянно не свалиться к фанатам на растерзание, когда начнется самое «мясо». К счастью, на него никто внимания не обращал, все истошными криками звали группу. Донхек был впервые на концерте, но наслышан, что тут может происходить мясорубка.       Ожидание было долгим, хотя всего-то полчаса, но для Хека эти минуты растягивались в полноценные часы. К щекам все еще приливала кровь, но в полутемном помещении незаметно. Коленки подрагивали от напряженного ожидания. Обновляет до бесконечности новости в ленте уже по привычке, даже не читает новые, либо осматривает зал, полный людей.       Неожиданно фоновая музыка оборвалась, и свет стал еще приглушеннее, с оттенками красного. Толпа сразу же завопила, а у парнишки не было голоса и сил кричать вместе с ними, впитывал энергетику места. Он пристально смотрел на сторону сцены, которая была перед ним, и вспомнил, что именно здесь обычно стоит весь концерт Марк. Далее, уже в синих оттенках, играет улыбка на полных губах, удачное совпадение. Вышедшая группа на сцену просто порвала зал одним только своим присутствием, и Хек даже думать боится о том, что будет происходить после первых звуков электрогитары.       Которую держит Марк, стоящий там, где и думал Донхек. Последнему кажется, что легкие просто отказались работать, поднимая воображаемые руки вверх со словами «дальше без нас». Во все глаза он пялится только на этого молчаливого гитариста, который, тем временем, даже не посмотрев в зал, сразу же извлек первые аккорды со струн. Звук в таком помещении больше давил на внутренности, заставляя под барабаны маршировать сердце. Покрепче вцепившись в этот, как оказалось, не совсем устойчивый столб, Донхек нервничал, как на сдаче модульного контроля по патологической анатомии. Только перед ним был не тот самый жесткий преподаватель, а угрюмый парень с суровым взглядом, не намного старше бывшего студента-медика. Марк выглядит слишком брутально в живую, Ли такого не ожидал, поэтому с приоткрытым ртом сверлит взглядом любимого участника под громкий рев сходящей с ума пьяной массы. Мозг тоненьким голосочком внутри верещал «Это он! Это же правда он! Охереть!».       Марк зажимал губами тлеющую сигарету, периодически затягиваясь и выпуская дым через нос и рот, не отрываясь от инструмента, покрытым черным глянцем. Завораживающая картина. Скулой прикасаясь к холодной металлической трубке, Хёк наблюдает за напряженным выражением лица и за выступающими венами на кистях. Медиатор Марк зажимает крепко, даже чересчур, а струны будто вот-вот порвутся. Привычная складка меж бровей, а ядовитый дым все так же покидает легкие раз в несколько секунд. Пепел сыпется прямо на сцену без помощи занятых рук. Хек осматривает и зал, успевая фиксировать в памяти всех музыкантов, сходящих с ума.       Ему впервые прекрасно за последние несколько месяцев.       Донхек замечает и серкл-пит, и беснующихся музыкантов, даже Марк начал активно передвигаться по сцене, и то, что играет уже, кажется, шестая песня, в перерыве между ними Сомин о чем-то болтал с толпой, но за довольным и подбадривающим ревом было плохо слышно. Марк же в эти минуты менял строй гитары, подкручивая колки и зажимая струны там, где нужно. Ли как-то учился настраивать на слух, видя, как круто выглядит Марк за таким занятием, но было очень тяжело, поэтому быстро бросил это дело, отдавая предпочтение видео на ютубе. Он помнит тот день очень хорошо. Ему казалось, что идеально настроил на стандарт, а стоило взять первый аккорд, то из ушей почти пошла кровь. Сейчас можно лишь с улыбкой вспоминать недовольную мать, которая зашла к парню в комнату на странные звуки.       Донхек, естественно, смотрел больше всего на соло-гитариста, который не проронил ни одного звука, только отрывистыми движениями драл струны в хлам, и даже прыгал вместе с другими участниками. А еще, как заметил парнишка, Марк за половину концерта скурил ровно три сигареты тем ленивым способом, окурки которых валялись под ногами. — Ну, и жарища тут, согласны?! — орет вокалист в микрофон, дергая по полу шнур, а толпа вторит.       Донхек чувствует резкую боль в левой голени, отвлекаясь от речи Сомина. Так как музыка не играла, то было хорошо слышно, как не совсем трезвый мужчина пытается столкнуть его оттуда, больно ударяя по икре и голеностопу. — Слезай, блять, оттуда, умник!       Его поддержали рядом стоящие люди в, Донхек уверен, почти такой же кондиции. Парень морщился от боли, потому что этот придурок бил на совесть. — Сваливай оттуда, я сказал! Нашел площадку для обзора, гаденыш. — Прекратите, пожалуйста, — Хек пытался что-то сказать, но его сильнее стали бить по ноге, поэтому тут же прервал свои слова шипением.       Шатен отчаянно хватался за металлический столбик, стараясь удержаться на выступе, а на фоне вокалист все еще разговаривал с толпой, не замечая, что именно происходит у стенки слева в полутени. А паренек все пытается удержаться, пререкаясь с хамом.       Неожиданно Донхек понимает, что на него смотрят в упор. Цепкий взгляд завернул тельце парнишки в колючую проволоку, он даже на боль в ноге перестал внимание обращать, мельком взглянув на сцену. Черные глаза всматривались в полутемное помещение с небольшим прищуром. Губы вытянуты в тонкую линию. Когда он встретился взглядом с бедным парнем, атакованным уже тремя неадекватными мужчинами, то быстро двинулся со своего места, подходя к одногруппнику, громко вещавшему о новой песне. — Музыку мы писали долго, много что меняли, и… — тут его по плечу хлопает пару раз хмурый Марк, молча кивая в сторону Донхека в осаде. — Что за херня там происходит? — удивляется разозлившийся парень, по виду старше гитариста, — Ало, блять, я к вам обращаюсь!       Сомин подходит к левому краю сцены. — Выведите этих долбаебов из зала, — указывает он местной охране, которая тут же принялась распихивать притихший народ.       Вскоре нарушители спокойствия были настигнуты и под матные крики выведены из душного помещения. Когда отрывали главного заводилу, то тот со всего размаха ударил напоследок по и так настрадавшемуся голеностопу, что Донхек вскрикнул, и не удержавшись, упал на освободившееся место на полу, ударившись подбородком. Язык не прикусил, но в голове вата, потому что боль и крики заглушали сознание. — Помогите парню выйти из зала, пожалуйста, — слышит он на заднем фоне беспокойный голос.       Шатен понимает, что его взяли под подмышки, и осторожно вывели через боковой выход. Парень чувствовал в этот момент на себе взгляд, превратившийся в сверло первоклассной дрели из тревоги. Жаль, что в полубессознательном состоянии его выводили в коридор.

***

      Сказав незнакомым девушке и парню, что все в порядке, Хек даже улыбается вполне естественно, пытаясь закрыть этим физическую и эмоциональную боль. Он буквально настоял, что все хорошо, уверенно поблагодарил за помощь. На этом пара вернулась в зал, из которого доносилась нервная музыка. Как только паренек остался в коридоре один, то тут же маска страдания прорвалась наружу. С шипением, Хек снял кроссовок с левой ступни. Очень осторожно закатал штанину, оглядывая повреждения. Лодыжка опухла, а на боковой поверхности голени уже были кровоподтеки. — Дерьмо, — застонал Донхек сквозь зубы, потому что начал ощупывать голеностоп.       Дело в том, что ситуация была действительно дерьмом — дома не было нужных медикаментов, а зарплата только через две недели. В больницу нужно идти с документами, а это опять же лишние телодвижения в сторону дома на окраине столицы. Вызывать скорую парень не хотел. И вообще, постарался убедить себя, что это все — пустяк, хотя помнит, как по собственной инициативе читал учебник по травматологии. Тут необходима первая помощь. Но Донхек в принципе упертый и любит делать так, как хочет. А сейчас хотелось по-детски расплакаться от обиды — он ведь столько копил на билет, четыре года мечтал увидеть ребят в живую, но из-за пьяной свиньи теперь ему не скоро светит насладиться полным концертом и даже может быть поймать медиатор или палочку. Мясорубка произошла там, где не ждали, закон подлости.       Пару раз застонав от боли и чувства вселенской несправедливости, Хек бьет кулаком такую же несчастную скамью, как будто она была виновата в этой ситуации. Дерьмовой ситуации. Стандартная мелодия мобильника неожиданно разрезает пространство. Мельком взглянув на дисплей в то место, где время, — 20:49 — парень, сморщившись от неприятных ощущений в голени, принимает вызов, так и не обратив внимание на абонента. — Да? — выдавливает он. — Ли Донхек, добрый вечер, — он узнал по голосу хозяйку съемной квартиры. — Добрый вечер, что-то случилось? Мне казалось, что плату за квартиру я вам вернул за прошлый месяц, — нахмурился шатен, потирая переносицу — голова разболелась еще ко всему прочему. — Да, у вас еще долг за отопление. — Все верну. — Да, и заплатите за этот месяц половину, вам необходимо завтра-послезавтра освободить квартиру, — довольно жестко произнесла некогда добрая женщина.       Внутри все замирает, и кажется, сердце пропускает пару ударов. Недоверие, нараставшее с каждой секундой, усиливало головную боль. — Как… Съехать? — пораженно выдыхает Донхек.       Боль резко отступила, как будто всадили огромную дозу морфия. — Я все понимаю, но у меня дочь с мужем будут жить там, не обессудьте. — Вы не могли это сказать за месяц? Где я, по вашему, найду жилье за два дня? — парень явно выходил из себя, еле сдерживая ярость, — Ваша квартира мне по карману, невысокая цена, я не смогу за такую же найти… — Послушайте, это не мои проблемы. Освободите квартиру, пожалуйста. Даю три дня, ладно, — перебивает его хозяйка. — О, как любезно с вашей стороны, — язвительным тоном выдает Хек. — И не забудьте про оплату отопления и самой квартиры. До свидания.       Женщина не дала ничего сказать пареньку, просто сбросив звонок. Какое-то время Донхек сидел неподвижно, как вкопанный, зажимая в ладони чертов телефон с подбитым экраном — на работе упал на кафель. — Блестяще, блять, — шипит парень, случайно двинув левой ногой, — Заебало все. Может меня машина еще собьет сегодня, не? У тебя там как, все порядке? — обращается расстроенный донельзя Донхек к кому-то, смотря вверх.       Скорее по привычке, ведь в бога перестал верить еще, кажется, три года назад, а пару месяцев как уже точно убедился, что никому люди нахер не нужны.       Паника начинает накрывать, нужно решать как можно скорее что делать сейчас с ногой, куда съезжать потом. Он, конечно, мог бы к родителям вернуться до тех пор, пока не найдет квартиру, но было одно «но» — они считают, что у них нет второго сына. Облокотившись уставшей и все еще ноющей головой о холодную, отделанную под кирпич, белую стену, пытается абстрагироваться от всех чувств. Если бы курил, то обязательно поджег сигарету. И курил бы, как Марк, потому что сил не было руки поднять или сжать пальцы.       Ощущение безысходности и страха за жизнь. Страх за будущее. Неужели такое дерьмо будет происходить с ним вечность? По сути, он мог немногое. Без образования толком никуда не брали, что уж говорить о высокооплачиваемой должности. Платное обучение в медицинском он не потянет один, если даже работать в нескольких местах, с этим всегда справлялся отец, владеющий сетью ресторанов быстрого питания. Да и не смог бы парень, если по-честному, учиться в медицинском и одновременно вкалывать — тут приходится выбирать одно из двух — либо учеба и какое-никакое здоровье, но тогда денег не будет тупо ни на что, либо только работа и выживание. И Донхек, соответственно, выбрал второе, тут и думать не надо было, раз дома о нем предпочли забыть. Да и как можно рассматривать первый вариант, если платить за учебу нужно деньгами, которые из воздуха не берутся.       Просидев так еще полчаса, парень находит силы, чтобы натянуть кроссовок и штанину обратно, сдерживая пронзительные стоны. А затем уже пытается подняться, придерживаясь рукой за стену справа. Первый шаг, и Донхек готов взвыть белугой от разрезающего чувства, но продолжал хромать. Вышел он через главный вход, а далее пытался сообразить, что делать. Уезжать домой на деньги, оставленные ровно на проезд в общественном транспорте, не хотелось почему-то. Все еще тут бьется внутренний ребенок в истерике, когда не разрешили котика погладить. Не дали досмотреть концерт. Сунув руки в карманы толстовки, Донхек замирает, уставившись глазами по пять копеек куда-то перед собой. Быстро обшарив все карманы, даже в джинсах, денег так и не нашел. Он начал задыхаться от возмущения, и вновь обратился к пустым небесам: — Серьезно?       Затем похрамывая суетливо и потерянно расхаживал рядом со входом. Постепенно накатывала злость соразмерная взрыву вулкана. Начало доходить, что деньги могли стащить та парочка. Досада просто рвала внутренности. Рядом лежащая скомканная жестяная банка тут же пинается со всей дури в сторону проезжей части. Донхек упирает руки в бока, пытается дышать медленно — вдох через нос, выдох через рот, как учили на психологии. Только это ни черта не успокаивало, об этом преподаватель не сказал. Поэтому в следующую секунду юноша закричал так громко, как только мог. — Ебаный рот! Ну, что я сделал не так? Одно к одному, блять, спасибо огромное, мне же еще этого не хватало для полного счастья!       С тяжелым вздохом плетется под недовольные взгляды прохожих к остановке, хотя ехать было не на что, а через пару дней и некуда, собственно говоря. Донхек как-то безнадежно хмыкал, полуулыбаясь и постоянно шумно вздыхая. И что тут сделаешь-то? Остается только попрошайничать, чего совершенно не хотелось. Он отказывался верить в череду нелепых событий. Но отсюда явно надо делать ноги, так как ближе к ночи вот такие вот сомнительные личности, как тот мужик, будут еще агрессивнее, их будет больше. И тогда рядом не будет Марка, который забьет тревогу. Донхек был ему безмерно благодарен, если честно, он даже не ожидал от него помощи. Не ожидал, что тот вообще заметит его там. Жаль, ситуация не дала нормально посмотреть на музыканта. Интересно, какие эмоции тот испытывал?       Донхек решил остыть, успокоиться по максимуму. Аккуратно расположив левую ногу на асфальте, перенося вес на правую, упирается спиной о стеклянную стену автопавильона. Уже больно было думать, поэтому парень бесцельно играл в имеющиеся игры на телефоне. Вот и настал тот момент, когда они вообще пригодились. Судоку на высокой сложности разгадал три раза, от чего стало скучно. Японский кроссворд быстро отправился туда же. — Да вашу мать. Вот когда не надо, я умный, блеск, — ворчит закатывающий глаза Донхек.       Спустя несколько минут находит пакмэна, и не замечает, как проходит полтора часа. Уши немного замерзли, кончик носа ледяной, благо до ног еще не дошло, хотя холод какое-никакое, но обезболивающее. Потерев ладонью брови и глаза, Хек чувствует, что вымотан, хочется только на мягкую горизонтальную поверхность, да в царство сновидений, желательно, на неопределенный срок, а то тухло как-то все. Он думает, что концерт наверняка закончился, когда небольшие группы людей начинают покидать здание. А Донхек все сидит на скамеечке остановки, и ждет чего-то. Неизвестно, чего, он бы и сам хотел знать. Просто приклеен к этому месту, слишком сильно душит сожаление. С некоторой завистью смотрит на проходивших мимо подростков, бурно обсуждающих вокальные данные фронтмена и изумительное соло от басиста в новой песне. Как раз перед ней Донхек сцепился с тем придурком.       Стоит ли просить у прохожих денег на проезд? Он действительно уже готов был сделать это, но предпочитает умерить свой пыл, когда дальше из клуба начали вываливаться только пьяные вдрабаган фанаты, кричавшие какие-то слова, было очень неразборчиво. Шатен поморщился — слишком уж шумно, а еще было немного страшно, вдруг к нему опять прицепятся? Поэтому старательно делал вид, что он — часть автопавильона. Пытался со стеклом слиться, так сказать. Еще минимум полчаса прошло до того момента, когда толпа рассосалась. Около входа стояли редкие курильщики, залипавшие или говорившие по телефону.       Донхек обреченно вздыхает. Совершенно не хочется ночевать здесь, нужно как-то попасть хотя бы домой. Настроение хуже некуда, собственно, как и внешний вид. Парень глянул на себя в отражении погасшего экрана мобильника. Трещина шла по правой щеке, а само лицо имело отпечаток задолбанности. И как он с таким видом, как у инъекционного наркомана, будет просить деньги? Сказать, что сегодня плохой день, — не сказать ничего. Но Донхек все же поднимает кости с нагретого местечка. Куда идти он не имел и малейшего понятия, дом находится далеко, он элементарно не дойдет. Мысль о скорой становится все более реальной, но парень не хочет. Скорее даже не может себя пересилить, так как именно по скорой его в детстве везли в больницу валяться с пневмонией. Страх мигалок и белых халатов все же побеждал. Да и в больнице все равно нужны будут документы, которые в квартире, все сложно. И при этом всем пошел учиться в медицинский. Гениально. — Эй, парень, — неожиданно его окликает глубокий с небольшой хрипотцой, голос, — ты в порядке?       Повернувшись лицом в сторону клуба, Хек натыкается на изучающий и слегка удивленный взгляд карих глаз. Шатен забывает, как дышать, на пять секунд. — Так это ты получил травму, точно, — восклицает негромко Марк, выглядевший очень уставшим, — тебе нужна помощь? — Э, — Хек не понимает, как ему разговаривать с кумиром, который скрашивал его порой несправедливую и не очень-то счастливую жизнь последние четыре года, поэтому только тяжело сглатывает.       Гитарист смотрит внимательно и спокойно, все еще ждет ответа, приподнимая брови немного вверх в немом вопросе. — Нет, — Донхек не понимает, как у него получается языком двинуть. — М, мне казалось, ты хромал только что, — Марк выглядит обескураженным, — Почему ты все еще здесь, тебе бы в травмпункт, — как-то неуверенно говорит нахмуренный брюнет.       Скорее всего тушуется под взглядом, полным восхищения. Донхек пялится во все глаза, не стесняясь. — Скажи что-нибудь, — неловко смеется Марк, почесывая затылок, — а то я стою, как дурак. — Мне сложно что-то сказать, я просто, — Донхек переводит дух, глядя на тонкие губы, изогнутые в доброй улыбке, — Я ваш поклонник, я…       Хек замолкает, потому что понимает, что все это глупо звучит. И он потрясен. Потрясен тем, что Марк умеет улыбаться, и вообще не кажется таким уж грозным, как на фото или на выступлении. Он потрясен тем, что он вообще с ним разговаривает. — Это очень приятно, — довольно поджимает губы гитарист, — Как тебя зовут? — Донхек, — голос срывается на первом слоге от волнения, — Простите, что я так… Я и мечтать не мог, что увижу вас так близко, — склонил голову в уважительном поклоне вперед он.       Парнишка очень жалеет, что нет с собой ручки с бумажкой. Автограф был бы очень кстати. — Что ж, это похоже на компенсацию за травму, наверху ведь все видят, — кивает Марк на темное небо, затем переключается на парнишку, — Как твоя нога? — А, все в порядке, не переживайте, — тот тут же начинается суетливо отнекиваться и снова кланяться, будто чувствует вину. — Давай я отвезу тебя в травмпункт. Если что, я не пью. Вон моя машина, — кивает Марк влево — на парковке стояла черная хонда. — Да что вы, не нужно, — паникует Донхек, ему максимально неловко причинять неудобства такому человеку.       А внутри мозг орет «Ты тупой?! Это единственный нормальный шанс сейчас оказаться дома, дебил!». Но слишком уж в этом плане Хек воспитан ненавистными родителями, плюс совершенно непонятно, как вести себя со знаменитостью. Музыкант выглядит сногсшибательно, Хек хоть и не гей, но успел оценить стиль и внешность еще в клубе. А сейчас они стояли друг напротив друга, поэтому три точки на шее было видно еще четче и лучше, чем на фотографиях. Так же как и глаза, совсем слегка обведенные темно-серой «дымкой» из теней для сцены, почти незаметно, но акцент есть. А Марк тем временем тоже осматривает, но с подозрением, уделяя внимание левой голени — Донхек ступал на нее очень неуверенно. — Боюсь, мне придется настоять. Ты мой слушатель, и это все случилось на нашем концерте, я несу за тебя ответственность, понимаешь? — Нет!       Марк вскидывает брови, сильно удивляясь резкому и достаточно громкому отказу. — Что «нет»?       Донхек жмурится, кусая себя за язык. Вот же болван, ведет себя неподобающе. Ему помощь предлагают, а он так поступает невежливо. Да еще и предлагает тот, с кем мечтал познакомиться или парой фраз перекинуться в жизни. — Только не в травмпункт, — тихо бормочет Донхек. — Хорошо, не в травмпункт. Где ты живешь? У тебя дома есть все необходимое?       Ни черта у него нет, конечно. Но врать под таким гипнотизирующим взглядом совершенно невозможно. — Нет. — Серьезно? — вновь изумляется Марк, — Кажется, я за всю жизнь столько не удивлялся, как за эти несколько минут, — пораженно выдает он, прикрытыми глазами смотря на наручные часы — 22:34, — я отвезу тебя домой. Время, конечно, позднее, но найдем аптеку.       Гитарист уже сделал пару тяжелых под грузом ноющих мышц шагов в сторону парковки, но его останавливают: — Не нужно! Вы и так вымотаны, еще и со мной возиться… — Во-первых, на «ты», а то чувствую себя стариком. Думаю, я для тебя всего лишь хен, не намного старше. Во-вторых — своими отказами ты мне причиняешь больше усталости, чем концерт, — насмешливо смотрит на Донхека повернувшийся обратно Марк.       Естественно младшему стало очень стыдно, и он понимал, что музыкант сыграл на его чувствах. — Это шантаж, — буркнул Хек, двигаясь с хромотой в сторону машины. — Грязный шантаж, попрошу, — вскидывает старший палец вверх, но видя, что Донхек тяжело передвигается, подхватывает его под левое плечо, — Давай помогу.       Донхек хочет кричать, чтобы весь мир знал, что Он его дотронулся. И что еще лучше — приобнимает. Пускай это помощь, да, но прикосновение обжигает раскаленной лавой. Почему-то парнишка чувствует прилившую горячую кровь к щекам, и молится тому, в кого перестал верить когда-то, чтобы Марк не заметил румянец. Эта реакция очень странная для того, кого трогает другой парень, и Хек мысленно бьет себя по лбу, стараясь отвлечься от приятного тепла чужого тела. — Спасибо. Я не ожидал, что вы… — Хек осекается, замечая на периферии выразительный взгляд, — ты такой… — Какой? — Незлой? — шатену тяжело было подобрать слово, поэтому голос звучит неуверенно, — Отзывчивый? Прости, я под впечатлением, что познакомился с тобой.       Марк не сдерживает смешок, поудобнее перехватывая пострадавшего. — Внутренний мир людей чаще всего не совпадает с наружностью. — Я боялся именно того, что с тобой будет наоборот. — Можно не бояться, я не убиваю людей по выходным, — шутит музыкант с непроницаемым лицом, лишь в радужке отплясывала веселость. — Сегодня пятница. — Упс, перепуточки, — коротко смеется Марк, — Садись.       К этому времени ребята уже подошли к машине, пикнула отключенная сигнализация, и Марк открыл дверь со стороны пассажирского сидения спереди. Донхек не удержался, и зашипел, когда садился — пришлось вес на какое-то время перенести на больную ногу для опоры. Через пару минут Марк занял место за рулем, заводя машину. В смартфоне на карте нашел круглосуточную аптеку, и только тогда тронулся с места, не включая навигатор, так как знал хорошо ту улицу. Донхек ловил на себе периодически заинтересованные взгляды, и иногда даже с ним сталкивался, потому что тоже все время оборачивался на хена. Это так непривычно — называть хеном того, кого обожаешь и еще полчаса назад не был даже знаком. Игра в гляделки продолжается несколько минут. — Дыру прожжешь, — хмыкает Марк, следя за переключением цветов на светофоре.       Донхек даже немного осмелел. — Ты тоже, к слову.       Удивленный опять Марк поворачивает голову вправо, усмехаясь. Две пары угольных глаз примагничены, и не совсем пока понятно, почему и что оба молодых человека хотят там найти, в чужих глубинах. Донхек первый не выдерживает, заливаясь алым, и отводит взгляд вперед. — Зеленый, — смущенно кивает он.       Марк тут же отворачивается, деликатно покашляв. — М, извини, мне интересно, чем занимаешься? — задает вопрос он, поворачивая руль влево на повороте через пару минут. — Работаю, снимаю квартиру, ничего особенного, — к удивлению младшего парня, он стал быстро привыкать к такой неожиданной и волнующей компании — мог хотя бы полноценными предложениями говорить, постепенно выходя из шока. — Хм, я думал, учишься. На вид тебе лет двадцать. — Поступал, и учился даже до третьего курса, но не сложилось. Медицинский сильно мозги неподготовленные выедает и расшатывает неустойчивую нервную систему. Я являюсь счастливым обладателем последнего. Учился так себе. Документы сам забрал. — Медицинский — это круто. Ты молодец, все равно. Может, стоит восстановиться там?       Донхек мотает головой пару раз. Не хочет он жаловаться на проблемы Марку. Ему вообще не хочется доставлять тому какой-либо дискомфорт, и так уже достаточно, что старший везет его домой. — Нет, не хочу.       На самом деле Хек лукавит. Хотел бы восстановиться, мозгов за пару прошедших месяцев стало больше, он много анализировал события жизни и свое отношение к грубой действительности, выбивающей из него душу без вазелина. Неожиданно Донхек вспоминает, что его обокрали. Глаза расширены от страха, ему очень неудобно говорить об этом Марку. Ему очень стыдно, но сказать нужно, чтобы хен не тратил время зря, и просто отвез домой. — Марк-хен, у меня проблема. Может, лучше ты меня просто домой отвезешь? — с надеждой в голосе просит Хек. — Что за проблема? — хмурится сосредоточенный на дороге брюнет. — У меня нет денег на аптеку.       Машина остановилась на очередном светофоре. — А проблема-то в чем? — кидает Марк, делая вид, что не понимает, о чем речь. — Хен, я серьезно, ты же понял, о чем я, — умирающим со стыда голосом говорит Хек. — Я несу за тебя ответственность, помнишь? — быстро смотрит на него Марк, затем отвлекается на дорогу обратно. — Да кто это вообще сказал? — бурчит под нос раздраженный Донхек.       Да, уже раздражение было, потому что этот Марк оказался до ужаса упрямым. Как и сам Донхек. Когда люди в чем-то одинаковые, это их и бесит друг в друге больше всего. Никто не идет на уступки. — Я сказал. — А, ну, теперь понятно, — по доброму язвит Донхек, но тут же пугается, что ведет себя слишком свободно рядом с малознакомым человеком, да еще и боялся, что тот о нем подумает плохо, ведь это же… Он. — Ты забавный. Я оплачу, забей. Я все-таки чувствую вину за травму, дай мне успокоить хотя бы себя, ладно? Тем более я давно никому не помогал вот так спонтанно. — Спасибо, хен, — недоверчиво осматривает красивый профиль кивающего брюнета Донхек.       Восхищение вновь накатывает огромной лавиной, слишком сложно контролировать, если вообще возможно. Ему не по себе от таких чувств, потому что он не влюбился, нет. Не любит он Марка и все тут. Помотав головой, отбрасывает непрошеные мысли куда подальше. Стеснение вновь покоряет вершину речевого аппарата, поэтому всю дорогу до аптеки Донхек теребил разодранный шнурок толстовки, глядя в боковое зеркало.

***

      В самой аптеке парни осматривали витрины. Точнее, будем честными, делал это Донхек, так как Марк в медицине не шарил от слова совсем. — Что мы ищем? — попытался понять старший. — НПВС*, мази с согревающим и рассасывающим эффектами, эластичный бинт по возможности.       Донхек не видел, что лицо рядом стоящего Марка выдавало системную ошибку, тот честно пытался все слова понять, но думалка закончилась уже на «НПВС». — Не буду мешать, — в конце концов, он сдается, Хек знает явно лучше.       На кассе было максимально неудобно, у Донхека бегали глаза по рядом расположенным леденцам в банке, пока Марк оплачивал картой покупки. Девушка-аптекарь с улыбкой обслуживала клиентов, поглядывая на застенчивого шатена. — Спасибо за покупку, поправляйтесь! — Спасибо, — басит Марк, уводя затупившего Хека за плечо от кассы.

***

— Как думаешь, есть перелом?       Хек отвлекается от своих мыслей о том, что будет дальше. Они познакомились с Марком, захочет ли музыкант общаться со своим поклонником в будущем? Или это все чисто из вежливости? Хотя, скорее всего, Донхек думает на второй вариант, поэтому грусть заполняет клетки тела медленно и тягучей массой. — Не должно быть. — А каким врачом хотел стать? — Марк продолжает своим немного замедленным голосом из-за сонливости заваливать Хека вопросами, параллельно одной рукой достает пачку сигарет из куртки, — Ты же не против? Я открою окно. — Это твоя машина, — пожимает плечами смутившийся паренек, украдкой наблюдая за тем, как Марк искусно поджигает сигарету, зажатую между темно-розовых губ, серебристого цвета зажигалкой, — Возможно, терапевтом. По стандарту. Если честно, я не думал об этом. Трудно определиться, когда переваливаешься с долга на долг. — М, — Марк делает глубокую затяжку и с облегчением выдыхает в окно большую порцию дыма, часть в салон, конечно же, попадает, но Хек реагирует нормально, не закашляв, — почему так? — Возможно, просто не мое. Не по мозгам. — Хм, мне все-таки почему-то кажется, что дело в другом, — Марк плавно поворачивает руль, в спокойном темпе ведя машину к адресу, который Донхек сказал перед началом пути. — Да, а в чем тогда? — Я не психолог, но могу попробовать предположить, — подбадривающе улыбается брюнет, коротко взглянув на поникшего паренька окончательно, — Не умирай, только не в моей машине, умоляю, — прыскает со смеха старший. — Просто тема неприятная, прости. Очень не хочу грузить тебя лишним, мне и так неудобно. — Ты всегда такой вежливый или только со мной? — неожиданно переводит тему Марк, придавая голосу больше холода.       Больше от своей мрачноватой внешности, от чего шатен испуганно скашивает глаза на водителя. Он вообще не знает, что тут ответить. Такое ощущение, что этот человек читает его как открытую книгу. Потому что на самом-то деле Донхеку почти всегда было плевать на мнение окружающих, на дисциплину. Скорее, это пошло от родителей, он — истинный бунтарь, был совсем не покладистым ребенком, как старший брат. Старался делать все наперекор. Возможно поэтому все так и произошло — его уход из дома до сих пор отзывался болью в груди, хоть родители и неидеальные. — Потому что если ты всегда такой, то я потерплю. Но если только из-за того, что перед тобой участник любимой рок-группы, то забудь.       Сейчас Марк выглядит очень строго, как разозленный старший брат, они были чем-то похоже даже. При всей этой суровости они умеют быть милыми, шутить и разговаривать, когда нужно. Но Донхеку что-то подсказывает, что Марк в отличие от старшего брата тот еще сорванец. Донсен вздыхает слишком тоскливо, понимая, что влип. Хотел познакомиться и пообщаться, узнать получше? Получай, мысли материальны. — Мне сложно что-то сказать. И я не знаю, как с тобой общаться, чтобы ты не подумал обо мне что-то плохое, не хочется ударить в грязь лицом. Ты первый человек, чье мнение меня волнует, надо же, — под конец фразы Донхек недоверчиво осматривает себя в боковом зеркале — жалкий вид. — Просто будь собой. Я не люблю маски, особенно срывать их.       Четкий и лаконичный ответ. А главное понятный, словно пулей свинцовой в лоб выстрелил, чтобы точно дошло до серого вещества. — Я очень постараюсь, хен. — Ладно. Как у тебя в семье отношения? — остывает старший, внимательно наблюдая за дорогой. — Действительно, как у психотерапевта на приеме, — бормочет с улыбкой Хек, — Нет никаких отношений. Со старшим братом тоже не особо общаюсь. — Все настолько плохо? — Не пользовался популярностью у родителей. Они привыкли, что дети должны быть растениями, но я не такой, — пожимает плечами донсен, стараясь много не болтать. — Сопротивлялся? — Изо всех сил. Меня всегда раздражали какие-то странные нормы, рамки, под которые нас с братом загоняли. — Ну, все люди разные по типам личности, — задумчиво поддерживает диалог Марк, — Тебя с ним сравнивали? — Каждый чертов день, — болезненно улыбается паренек, откидываясь на спинку пассажирского сидения. — Скажи честно, документы забрал из университета из-за родителей?       Донхек замялся. Этот вопрос был сложным, но самым точным, бившим под ребра, он и сам до сих пор не знал правильного ответа. С одной стороны ему было невыносимо там, он ничего не успевал, тяжело схватывал информацию, чувствовал себя обессиленным, приходя домой в семь-девять вечера с пар. Хек любит думать, что его все доконало это. Но есть и обратная сторона — это родители хотели, чтобы он тоже поступил в медицинский. «Врачи — это особая каста» — говорила мама, которая не смогла закончить в свое время как раз тот же вуз. Отрывалась на детях? Все возможно. Порой родители так и делают — свои амбиции нереализованные воплощают в жизнь через детей, калеча психику последним. Донхек сопротивлялся. И с улыбкой на лице показал три месяца назад бумаги об отчислении по собственному. С удовольствием смотрел на бьющуюся в истерике мать. От этого и было страшно.       Донхек запутался. Чего он вообще хочет от этой жизни? Делать вечно так, лишь бы насолить родителям? Он уже сделал главное — ушел из дома. Теперь жить для себя? Он, может быть, и закончил бы медицинский, и учился бы спокойно, но то, что сидело в детстве, этот поганый червь, расплодившийся в огромных количествах, мешало. Установка быть послушным, умницей-отличником, быть как старший брат, — все это порождало отторжение любой деятельности, о которой просили предки, даже самой элементарной. Мальчику хотелось, чтобы они видели в нем самого Хека, а не брата. Чтобы они обратили именно на него внимание. Ему не хватало искренней любви, и он привлекал ее такими нехорошими способами полного непослушания. А после того, как забрал документы, смог вытерпеть дома всего лишь две недели, потому что упреков стало еще больше, хотя довольно предсказуемо, он же ведь этого добивался, правильно? Донхек окончательно понял, что его мнение и его личность абсолютно не учитываются в этой семье. Он не авторитет для них, и вряд ли когда-то станет. От этого и горько. Ведь авторитет для них — старший сын, окончивший все, абсолютно все, на отлично и следующий строгим правилам. Только он без души остался, во всем потакая прихотям родителей. — Я не знаю, — и это было честно.       Марк на очередной небольшой остановке каким-то непонятным взглядом смотрел безотрывно. Жалел его? Так много кто делал. Только жалели именно родителей, потому что такой непутевый младший ребенок. — Я очень надеюсь, что ты поймешь, чего хочешь, — серьезно говорит Марк, выкидывая докуренную сигарету в небольшую пепельницу рядом с лобовым. — И я.       Остаток дороги парни проехали молча. Каждый думал о чём-то своём, лично Донхек вообще постарался отключить все анализаторы внешней информации. Напоминание о детстве, о непростых взаимоотношениях в семье дорого обходится эмоциям. Еще и этот Марк… Да, сегодня определенно все пошло не так, как обычно. И во что все это выльется, сказать сложно. Он не верит, что кто-то наверху действительно наблюдает. Он не верит в то, что происходит сейчас с ним. Обожаемый всем сердцем гитарист везет его домой на машине, попутно оплачивая все средства для лечения. Да еще и ведет себя не так, как в своей голове представлял Хек. Видимо лучше вообще не додумывать то, чего не знаешь.       Донхек отвлекся только тогда, когда хонда плавно остановилась рядом с шестиэтажным домом. Марк заглушил мотор. — Приехали, — как-то чуть разочарованно говорит он, постукивая по рулю беспокойными пальцами.       Хек залип на этих движениях на пару минут, кусая губы. И совершенно не замечал, что с него не сводят глаз, ровно до того момента, пока сам не решился заглянуть в лицо того, кого очень хотел увидеть в живую уже долго. — Спасибо, хен.       Марк сдержанно кивает, и тоже начинает покусывать сухие на вид губы, заметно нервничая. Старший будто что-то сказать хочет, но не решается. Донхек шуршит аптечным пакетом, чувствуя подступающий голод — не ел с семи утра. Марк почесал затылок, подергав коленом несколько раз. — Я очень рад познакомиться лично, ты не представляешь, что это значит для меня, — каждое слово фильтрует на автомате, и в голосе чувствуется оттенок страха быть посланным и больше никогда не увидеться, — Даже не знаю, как тебя отблагодарить, — Донхек смотрит куда-то в переносицу Марку. — Чашка чая? — неуверенно предлагает брюнет и, прищурившись, смотрит на часы — 23:23, — О, надо загадать желание.       Хек выгибает бровь, смотря на взрослого парня, который с детским счастьем улыбается. Почему он такой противоречивый? Да и Донхек, на самом деле, далеко не ушел — сборник противоречий. Похожи. Время позднее, но не хотелось, чтобы Марк уезжал, оставляя ноющую пустоту там, где только появилась теплота. Марк чем-то заполнял осушенный сосуд, где, казалось, кровь уже давно не шла. — Я понимаю, что поздно, но… — начинает гитарист спешно пытаться сказать что-то, возможно даже уговорить, ведь и у него в глазах читалась какая-то тоска, какая-то нужда в другом человеке. — Идем, только я не ждал гостей, прости за беспорядок. — Ты еще мою квартиру не видел, — хмыкает заметно расслабившийся Марк.       В лифте до пятого этажа ехали молча, но как-то смущенно улыбались, если встречались глазами, полными какого-то странного чувства. Полными необъяснимого притяжения. Хотелось сесть друг напротив друга и без отрыва разглядывать изгибы скул, форму носа, считать родинки, обводить мысленными границами губы. И в этом действительно чувствовалось что-то магическое, и Донхек боится признаться себе в том, что это может быть нечто большим, чем просто любовь к творчеству и самому музыканту.       Открыв магнитную дверь, Хек пропускает брюнета вперед, затем захлопывает тихо за двоими. Тут же пинает какую-то дорожную сумку, оставшуюся с переезда, в сторону, освобождая место в микроскопическом коридоре. Случайно рукой его задевает Марк, снимающий кожанку. Донхека парализует на несколько секунд, будто на рану спиртом брызнули, а потом начинает судорожно тянуть с себя толстовку, делая движения более отрывистыми. Было очень волнующе под оценивающим взглядом хена, который не спешил выходить в основное помещение. Когда Хек дошел до обуви, то зашипел, двинув неаккуратно левой ступней. — Помочь? — забеспокоился брюнет, тут же опускаясь на корточки перед донсеном. — Не надо, я сам, — сквозь боль выдавливает паренек, хватаясь за стену справа. — Да, я вижу, — усмехнулся хен, — Перенеси вес на правую, — когда Донхек его послушал, то в следующую секунду осторожно прикасается к голой смуглой коже, видневшейся между кроссовком и джинсами.       Хек еле стоит, чуть согнув в колене левую ногу. Поясницу простреливает неясными импульсами при чужих прикосновениях. Смотря сверху вниз на Марка, пытающегося максимально безболезненно снять обувь, Донхек тонет. Тонет в необъятных ощущениях нежности и тепла, переливающихся блеском кристаллов. Весь этот день можно вообще назвать настоящим чудом, в которое сложно поверить. Еще утром парень думал, что просто увидеть Марка и группу будет самым настоящим счастьем, а теперь, в завершении дня, этот самый Марк сидит перед ним на полу и мягко давит на больное место, фиксируя. Пухлые губы приоткрываются от трепета, теперь шатен на собственной шкуре прочувствовал выражение «бабочки в животе». — Не больно? — почему-то на грани шепота интересуется старший, поднимая голову.       Донхека хватает только на то, чтобы мотнуть головой пару раз. Завороженно наблюдает за манипуляциями с голенью, наплевав, в конце концов, на все, отдаваясь приятным касаниям полностью. Хек быстро облизывает губы, когда Марк медленно освобождает стопу, отставляя в сторону ненужный больше предмет обуви. Хек чувствует подрагивающие пальцы уже обеих ладоней на тыльной стороне, грубые подушечки почти невесомо оглаживают нежную кожу, проводя по выступающим венам — этого делать уже было необязательно, но Марк не убирает ладони, а наоборот, даже добавляет вторую. И Донхек закрывает глаза, склоняя голову чуть вбок. Ему кажется, что заснул на той остановке за игрой в пакмана, потому что все это не могло быть реальностью.       Все прерывается довольно быстро. Марк осторожно отпускает поврежденную часть чужого тела, поднимаясь с пола. — Ну, вот, теперь порядок, — пару раз кашляет в кулак Марк, у которого на скулах еле заметные розовые пятна.       Хек поднимает веки и растерянно кивает. — Да, спасибо.       Пока Марк был в ванной комнате, донсен нажал кнопку на электрическом чайнике и без сил плюхнулся на небольшой старый диван в холле, совмещенном с кухней. Нога все еще ныла, не давая забыть о себе, поэтому предварительно захватив с собой пакет со всем необходимым, парень взялся за дело. Закатывает штанину второй раз за вечер, оценивая масштабы гематом. — Дерьмо, — кажется, это слово уже тотемное.       Бывший студент-медик хмуро оглядывает два огромных потемневших синяка на внешней стороне икры, опухшую лодыжку, кровоподтеки на тыльной стороне стопы и ниже самого сустава. Обработав руки хлоргексидином и области поражения, достает приобретенную мазь из пакетика. Со знанием дела, потому что помнит хотя бы практические навыки, наносит густую субстанцию, пахнущую чем-то ментоловым, до впитывания. Конечно, боли нельзя было избежать, Донхек периодически морщился, но стойко вытерпел процедуру. Сделав не тугую повязку обычным бинтом, берется за эластичный для фиксации сустава. К этому времени в комнату заходит Марк. — О, ты уже начал. А я помочь хотел.       «Помог уже. Так помог, что чуть не встал» — язвит мысленно раздраженный Донхек, потому что боль стреляла по нервам прямо в колено, распространяясь чуть выше. — Я уже заканчиваю, осталось перевязать еще раз.       Марк сел рядом, наблюдая за сосредоточенным пареньком, который высунул кончик языка, задерживая на нижней губе. Затянув потуже бинт, закрепляет специальными металлическими «скребками», наконец, вздыхая с облегчением. — Не думал в травматологию? У тебя здорово получается, — прокомментировал увиденное Марк с легкой улыбкой. — Ты серьезно? Такое каждый умеет делать, — фыркает Хек и совсем легонько бьет хена кулаком в плечо. — Я не умею. — Значит научу, а не то как ты о себе позаботишься? — Я в травмпункт поеду, умник, — щелкает по носу гитарист. — Травмпункта может не оказаться там, где это может случиться, умник, — отвечает в той же манере не на шутку раззадоренный Хек, прищурив глаза. — Значит, будешь везде со мной ездить, — нагло улыбается старший, вызывая неподдельное удивление на чужом лице. — Паразитируем? — А то.       Выдержав полминуты тишины и зрительного противостояния, парни рассмеялись. Отдышавшись, Марк смотрит в сторону окна с выходом на небольшой балкончик. Звезд почти не было видно, слишком сильно их пожирал свет крупного города. Донхек тоже туда смотрит за компанию, откидываясь на спинку дивана. — Не помню, когда мне было так в последний раз хорошо с кем-то быть. Я даже не помню, чтобы столько улыбался за день. Да что там, — за неделю я столько не смеюсь, сколько за этот вечер, — слегка растягивая слова, произносит Марк, отчего сердце Хека пропускает пару ударов. — Я, если честно, тоже. И до сих пор пребываю в шоке, к твоему сведению. — Ущипни себя, — отвечает другой, потирая тяжелые веки.       Донхек все еще смотрит на темное ночное небо, а блаженная тень улыбки трогает губы. Тело наполняется чугуном, но это тяжесть такая приятная, что ни на какие движения сил просто нет. — Не хочу.       Марк прыскает коротким смешком. — Пойду чай сделаю. — Я сам, ты же у меня в гостях, — подрывается Донхек, но тут же остановлен уверенной и сильной рукой, упиравшейся в грудь с отчаянно бившимся сердцем. — Сиди, а? Ты всегда такой упрямый?       Брюнет ответа не дожидается, и уходит в зону кухни и становится вне зоны видимости младшего. — Всегда таким был, кажется. — Вот и я такой же. Что делать будем? — Компромисс искать? — Ха, — восклицает неожиданно Марк, — ты тоже его пьешь? Шикарно. — Кого? — задает не совсем правильный вопрос удивленный Хек, поворачиваясь назад. — С бергамотом чай. Все в моем окружении его терпеть не могут. — А, ну, я пью любой.       Не скажешь же, что этот чай с бергамотом был по скидке и самым дешевым в магазине. Было стыдно за свою бедность. Ему вообще так много хочется рассказать, но стоит барьер. Хек боится слишком сильно. И больше именно себя, чем другого человека. Через пару минут на небольшом деревянном столике уже стояли две разномастные кружки с паром. Но Хек к своей так и не притронулся, ковыряя ногти. Он их специально под корень отстригает, чтобы избавиться от дурной привычки, но не получается. То грызет, то раздербанивает в хлам. Справа Марк делает пару глотков, ставя кружку обратно ко второй. — Хен, что значит твоя татуировка? — неожиданно разрывает молчание Хек, повернувшись всем корпусом к тому, и, закидывая правую ногу на диван, обнимает ее, а подбородок устраивает на колене.       Марк приподнимает брови, и неосознанно ладонью проводит по шее, как раз по тому месту, где набиты тайные точки. — М, ты думаешь, что у всего есть смысл? — Да. И наше знакомство тоже имеет, только пока пытаюсь понять какой. Потому что слишком уж это похоже на волшебство гребаное. — Ладно. Моя сумасшедшая жизнь. — Что? — не понял Донхек.       Гитарист поворачивает голову к нему, задерживая взгляд на губах напротив, что не остается незамеченным. — «Моя сумасшедшая жизнь». Вообще-то татуировки в виде точек имеют не особо позитивное значение, тюремная тематика. Не смотри на меня так, я не сидел. Но был период, когда мне казалось, что заперт в одиночке. Три точки, — он указывает пальцем на шею, — имеют и философское значение, принятое у латиноамериканских и мексиканских заключенных, и трактуются как «mi vida loca», что буквально «моя сумасшедшая жизнь». Довольно запутано, но я пытался, — Марк замечает озадаченность донсена. — И у тебя действительно сумасшедшая жизнь? — Не знаю, что ответить. Столько всего происходило, что, возможно, и можно дать этому именно такое название. Но чем старше становлюсь, тем лучше понимаю, что все это было глупостью. — Может тогда свести ее? — Нет, пусть будет. Пусть будет напоминать о том, что не стоит делать необдуманных поступков, — уверенно произносит Марк, кивая самому себе, — У меня тоже не все гладко с родителями. Но я жалею, что уехал от них из Канады. Только теперь понимаю. — Наверное они были не такими, как мои, — фыркает Хек.       Марк пожимает плечами. — Ты жил в Канаде? — неожиданно понимает шатен. — Да, когда был маленьким, родители переехали туда. А в восемнадцать я уехал обратно в Сеул в нашу квартиру, они с младшим братом остались там. — Почему же ты решил вернуться? — Мне было невыносимо. Чувствовал себя тряпичной куклой, еще и в чужой тарелке. Там же я и набил это, — Марк устало выдыхает, — Не против, если я закурю?       Донхек машет рукой, мол «валяй», и тот тут же достает пачку мальборо с зажигалкой внутри. Хек медленно облизывает глазами длинные пальцы с выступающими совсем чуть-чуть фаланговыми суставами. Кожа светлее, чем у него. Марк зажимает фильтр зубами и поджигает огнем палочку с ядом. И Донхек понимает, что не видел еще ничего более живописного, пропитанного каким-то сожалением и кричащим молчанием в своей жизни. Оторваться невозможно.       Марк смотрит в чужие черные глаза с тусклым отблеском, зажимая сигарету губами, делая затяжки так же, как на концерте, заставляя второго задыхаться морально. Внутри щелкает механическое сердце, как будто его завели ключиком, давно утерянным. Из таких похожих, но одновременно разных глаз давно летят искры во все стороны, только никто не осмеливается озвучить это вслух. В воздухе витало вместе с едким дымом что-то еще, что-то, что опрокидывает тебя со скалы. А ты все падаешь и падаешь, пропасти нет конца. Чувство невесомости, когда зрачки тянут нити друг из друга, стараясь притянуть сопротивляющихся из-за принципов и воспитания хозяев. У Донхека было меньше выдержки, всю жизнь это аукалось в виде наказаний. Он что-то говорил про то, что Марк ему нравится исключительно как исполнитель? Забудьте. Парень смотрит на того так, что становится дурно. Вспоминая прикосновения к щиколотке, Донхека трогает мелкая дрожь, он словно оказывается в космическом пространстве без конца и края. А больные глаза освещают взрывы комет. Правильно говорят, человеку всегда и всего будет мало. И если еще утром была мечта всего лишь увидеть, то теперь — всего лишь обнять, всего лишь заснуть в крепких, чуть грубоватых, но, Хек уверен, заботливых руках. Не совсем понимая что делает, освободившейся ладонью тянется к тлеющей сигарете. Марк неподвижен, ведет глазами за трясущимися пальцами, позволяет выудить изо рта горевшую палочку. Шатен делает первую неумелую затяжку и тут же заходится в приступе кашля, как астматик, но делает вслед вторую, с шумом выдыхая. Привыкание словно с первых секунд.       Он не отводил взгляд даже, когда кашлял. Он просто не мог, клеем намазано и все. — А тебе идет, малыш, — шепчет Марк с восхищением в голосе, даже не пытается скрыть любование юношей.       То самое восхищение, с которым Донхек смотрел на Марка в клубе и при знакомстве. Да и что тут говорить — сейчас смотрит. Фильтр, которого касался губами гитарист, изящно зажат между пальцами правой кисти. Донхек быстро привык к никотину, обжегшему легочную ткань в первую затяжку. Учился в медицинском, а самое главное не выучил. Марк возвращает свою сигарету по праву, гипнотизируя разморенного усталостью Хека глаза в глаза.       Они падали в пропасти друг друга, где веяло мертвым холодом, мечтая согреться. — Иди ко мне, — шепчет Марк и делает затяжку, дотрагиваясь до чужой ладони.       Донхек будто под кайфом тянется вперед, через полузакрытые глаза смотрит на того, чьего настоящего имени даже не знал. Его тянет к этому незнакомому и одновременно такому родному человеку, что скулы сводит. Когда между губами осталось всего около пяти сантиметров, Марк выдыхает дым очень медленно и маленькими порциями и подается вперед. И глаза не закрывает, как и Хек, когда они сталкиваются губами. Брюнет раздвигает податливые мягкие губы и выдыхает дым в чертову пропасть. Хек старается не упустить ни капли, прижимаясь плотнее. Оторвавшись, парни тяжело дышат, все еще периодически соприкасаясь губами, толкая остатки дыма туда-сюда.       Донхек в беспамятстве сжимает чужую футболку, оставляя мятые следы, до боли в костяшках. — У меня есть мысль, — очень тихо начинает он, — Ты прав, внутренний мир не всегда совпадает с внешностью. Но внешность — это отпечаток тебя в прошлом. — Тогда кто тебе сделал больно настолько, что видно горькую обиду и несправедливость?       Этот вопрос звучит как гром среди ясного неба, и Донхек замирает. Рот открывается как у выброшенной рыбы на берег, а зрачки расширяются — ответная реакция на стресс. Хек после этого вопроса как будто очнулся, словно его укололи в грудь, где теперь отчетливо чувствовалась физическая боль, заглушающая чертов голеностоп. Легкие, впервые тронутые куревом пару минут назад, словно устают перекачивать воздух, для галочки совершая минимальный газообмен в альвеолах. Парень закрывает ладонями горевшее лицо, вдыхая никотиновый дым. Он не видит, но чувствует прикосновения к тонким загорелым запястьям.       «Почему для одного они — нормальные родители, как у всех, а для меня… Почему?»       Ладони отрывают и зажимают в чужих, и перед глазами вновь до боли знакомое лицо. Печально красивое. Хек не выдерживает давления на виски тяжелых переживаний. Губы все еще в пламени неожиданного порыва двух одиночеств. Ведь Марк был каким-то странным, не совсем точным, но отражением Донхека. Они узнают друг в друге себя и в то же время не понимают, кто смотрит из зеркала. Младший устало поднимается, хватаясь за спинку дивана под задумчивый взгляд гитариста, и высвобождает вторую кисть из другой, холодной. Медленно прихрамывая, доходит до единственной комнаты, где ближе к пяти вечера лежал на кровати и рассматривал плакат. Облокотившись левым плечом о деревянный косяк, осматривает небольшую комнатушку в белых цветах. Как в психушке. Он остро понимает, что в долбанной одиночке и был. Причем с семьей в одной квартире, это даже смешно. Закрыв глаза, Донхек вспоминает, что ему через два дня уже точно надо отсюда уехать, а он только привык. Только привык сидеть в настоящей одиночной камере.       Чужое дыхание опаляет затылок, а ладони, чуть больше, чем у самого Хека, медленно ведут от пальцев до опущенных плеч. Это компенсация за ушибы? За кражу? За дыру в груди, через которую ветер гоняет противную на вкус правду? Зачем ему дали Марка? Зачем исполнили желание, которое было на задворках подсознания, ведь Донхек думал и довольствовался малым.       «Ты думаешь, что у всего есть смысл?».       Непременно. Все события никогда не происходят просто так, скорее всего, всё запрограммировано заранее, и как бы ты не старался, судьбы не избежать. Да, Донхек, может, и насмотрелся «Пункт назначения», но чем больше размышляет, тем больше понимает, что та концепция имеет место быть в жизнях людей по-настоящему. Как бы он не отнекивался все эти четыре года, что ему нравится Марк, все вышло наружу на том диване. И сейчас выходит сладкой тяжестью внизу и в груди от ощущения невесомых прикосновений. Донхек должен был уйти из дома, выполняя часть схемы, часть какого-то плана. Уж не тот ли, к кому бесчисленное количество раз обращался Хек, этот план составил и воплощает в жизнь порой дикими способами? Наверное, было забавно наблюдать над плачущим в подушку маленьким мальчиком после очередного упрека и сравнения. Зачем его ломали? Чтобы построить что-то другое и с другим человеком?       Не с тем ли, кто стоит сейчас за спиной и тихо дышит в затылок, колыша мягкие волосы?       Когда кажется, что потерян в жизни, то найдешь себя все равно, обязательно. Для этого каждому требуется разное время. Донхек не в курсе про личную жизнь Марка, да и не совсем сейчас хочется строить догадки, но все же — та тоска в глазах ему не показалась. Та немая просьба, адресованная Хеку, действительно была. Чтобы Донхек не отвергал Марка. Последний тоже боится слишком многого, хоть и пытается выстроить стену вокруг себя в виде каменного лица перед кучей фанатов, например. Чтобы никто не видел душу, в которой тоже много ран, как и в донхековой. Говоря о сегодняшнем дне, действительно, кроме слова «чудо» ничего подобрать нельзя. Нельзя поверить просто так в то, что знаменитый в своем роде человек просто так поедет помогать незнакомцу, даже если тот слушает его творчество, да еще и мысленно умолять о том, чтобы разрешили остаться. Остаться рядом.       Но Донхек не хочет себя щипать. Ему тоже давно не было так комфортно с кем-то. И он бы сам не отпустил Марка. Например, вырвал бы ключи, выглядя как хулиган малолетний. Что-то бы сделал другое, но они должны были оказаться сейчас стоящими в полуобъятиях перед остывшей с вечера комнатой.       Этот день должен отличаться от предыдущих. И, несомненно, Донхек был прав. — Как тебя зовут?       Сзади замирают, прикасаясь губами к волосам на затылке. Марк обвивает худые бока, обтянутые футболкой, прижимая к себе ближе. — Ли Минхен.       Это имя мягкое, переливающееся на весеннем солнце, которое еще не так сильно печет, как летом. — Минхен, — повторяет Хек, смакуя на языке долгожданное слово. — Скажи еще раз. Мне нравится, как оно звучит из твоих уст, — жарким шепотом на ухо просит Марк. — Минхен, — чуть растягивает слоги Донхек, готовый упасть от дрожащих коленей — так будоражит просьба хена.       Почувствовав поцелуй за ушной раковиной, затем еще один — ниже мочки уха, Хеку кажется, что это убийственно приятно. Он, мало того, что ни с кем не встречался, так еще и не целовался ни разу. Чист, как белый лист, расположенный на мольберте перед гениальным художником. А в том, что Марк является именно им, Хек предпочел не сомневаться, полностью отдаваясь во власть губ, целующих бьющуюся сонную артерию. Запрокидывает голову на плечо, давая более обширный доступ к коже. Марк целует с ясностью, четким осознанием того, что хочет. Поцелуи основательные и уверенные, словно говорят, что их создатель будет стоять до последнего за это существо. Языком проводит по выступающей мышце, длинное латинское название* которой по началу пугало Донхека на занятиях по анатомии. Оставив мокрый след, брюнет вылизывает каждый участок, периодически всасывая тонкую кожу, тронутую бронзой, в рот, оставляя на ней расцветать розово-красные цветы, которые впрочем, быстро вяли. Хек жадно хватал воздух ртом, вздрагивая буквально от каждого поцелуя в сторону многострадальной шеи. Он не знал, как себя вести, когда целуют таким образом. Нужно, наверное, развернуться и ответить той же лаской? Но дело в том, что парнишка будто застыл под умелыми мазками кисти. Как тот листок, неподвижно зафиксированный на мольберте.       Он чувствует уверенную руку, которая мягкими движениями спускалась с живота к паху, сжимая выступающее возбуждение. Донхек закатывает глаза от слишком сильного разряда по мышцам, не сдерживая тихий стон смущения. Он пытался отодвинуть руку Марка, но все попытки были тщетны. Старший решил взять полностью инициативу в свои руки, подтолкнув аккуратно Донхека в поясницу, заставляя зайти в комнату. Развернув к себе потерянного в ощущениях шатена, Марк властно берет пухлые губы в плен, не оставляя шансов на какое-либо отступление. Сжимая волосы на затылке, второй рукой поглаживает чуть впалую левую щеку. Хен сразу же берет быстрый темп, буквально насилуя через поцелуй, жадно врываясь языком внутрь. У Донхека срывает башню, ведь это, можно сказать, первый настоящий поцелуй в жизни. Слишком чувственно и слишком горячо. К сожалению, Хек не имел никакого опыта, чтобы достойно отвечать на такую страсть, но он старается. Бледные руки шарят под футболкой, оглаживая все выступающие ребра, плоский живот и грудь, вздымающуюся в бешеном ритме. Помещение наполнилось отчаянной борьбой за воздух, которую первым проигрывает младший, отрываясь от возбуждающего мокрого поцелуя. Слишком яркие и новые чувства захлестывают, ударяя волной по бедной психике, Донхеку кажется, что упадет в обморок еще и от гипоксии.       Футболка Хека летит на пол. Минхен, покрывающий языком яремную вырезку и ключицы, медленно спускается чуть ниже под шумное дыхание. Гитарист подталкивает его к одноместной заправленной кровати, вновь вовлекая в глубокий поцелуй. Хек понимает совсем не к месту, что он французский, пока языки соединяются воедино. Парень потерян, он совершенно ничего осмыслить толком от возбуждения, давящего в штанах, не может. Зарывается пальцами в черных волосах, когда Марк осторожно заставляет принять горизонтальное положение. Затем гитарист возвращается к желанным припухлым от жгучих поцелуев губам, растягивая удовольствие по максимуму, выбивая награду для себя — тихие надломленные стоны. Он раздвигает ноги донсена, обхватывая внутренние стороны бедер, тут же вжимаясь между ними выпирающим твердым членом сквозь штаны. Хек протяжно стонет с зажмуренными глазами от переизбытка новых впечатлений. Выгибаясь в спине, он, сам того не понимая, подается навстречу возбужденному донельзя Минхену, который тут же начинает двигаться, создавая трение. Они снова целуются, Марк обсасывает чужой горячий язык, параллельно поглаживая каштановые крашеные волосы. Нежность смешанная с покровительством и желанием, всего в меру, никакой грубости. Оторвавшись от дрожащего Хека, Марк смотрит тому в глаза. — Ты в порядке?       Донхек еле соображает, но кажется смысл вопроса доходит. Из-под застенчиво прикрытых век он смотрит куда-то в область кадыка хена, пару раз мотая положительно головой. Минхен мягко целует в макушку, чувствуя аромат шампуня с хвоей. Затем меняет положение, слезая с Хека, и ложится рядом. Пальцами нежно обхватывает дрожащий подбородок, притягивая ближе. — Я не знаю, что со мной происходит, но мне абсолютно не хочется отпускать тебя, — шепчет серьезный Минхен в блестевшие от слюны губы, сверля взглядом туман в темно-коричневой радужке напротив.       Донхек облизывается быстрым движением и первый подается навстречу, упираясь в сомкнутые губы, Марк не ожидал рвения. А в то же время ладонь с мозолями от гитары неторопливо проходит по смуглой груди, чувствуя толчки крови по насосу, обеспечивающему жизнь, существование. Целуя Донхека, брюнет быстро перехватывает инициативу и умеряет нетерпеливого донсена, заставляя подстраиваться под более медленный темп. Донхек стонет прямо в поцелуй, когда крепко стоявший член сжимают сквозь черную джинсовую ткань. — Не надо, — отворачивается чуть в сторону, чтобы разорвать поцелуй, и накрывает чужую кисть своей, останавливая. — Чего ты боишься? — старший целует в висок, продолжая поглаживать возбуждение, несмотря на вялые протесты, — Я у тебя первый? — доходит до замершего гитариста, играющего с отросшими волосами юноши.       Донхек поворачивает к нему голову, обреченно заглядывает прямо в глаза-бездны. Опять кивает, заливаясь, как маков цвет. Минхен смотрит чуть нахмурено, своим привычным выражением лица, но злости или раздражения не чувствовалось. Он думал о том, как успокоить этого маленького щеночка, дрожащего от молний, когда грома самого не следует. — Все будет хорошо. Позволь мне?       Под таким вкрадчивым голосом сложно устоять. Липкий страх отступает на второй план, уступая любопытству и желанию постичь что-то новое с тем, с кем действительно этого хочется. А Хек действительно хочет до боли в штанах. Парень едва заметно кивает, ослабляя хватку внизу, а затем и вовсе убирая руку. Решиться на серьезный шаг, не побояться странных стечений обстоятельств и полностью отдаться во власть чувству, заполняющему ледяную пустоту, — вот на что соглашается Донхек, подписывая договор с демоном под именем Ли Минхен.       Минхен осторожно гладит выступающий бугор, заставляя Хека закрыть глаза ладонью. Слышится звук расстегиваемой пуговицы и молнии вниз. — Я боюсь, что тебе не понравится, хен, — давит тронутый стыдом за неопытность Донхек. Он не видит, что Марк пораженно оглядывает его, такого волнующегося. Волнующегося не за себя, что будет больно, а за другого человека. — За меня точно не беспокойся, — Минхен целует тыльную сторону бронзовой кисти, защищающую глаза от окружающего мира, — Жаль ты не можешь посмотреть на себя моими глазами. — Поцелуй меня, — резко и нечаянно придав больше громкости голосу, чем нужно, просит Донхек, потому что слушать такие смущающие вещи он не умеет, никто не научил.       Сколько себя помнит Донхек, всегда был инициативным, легким на подъем и почти ничего не боялся. Несмотря на душевную трагедию, не оставляющую до сих пор, он был ребенком общительным и энергичным, внешне боль не отражалась, поэтому никто даже подумать не мог, что у мальчика внутри. И чтобы столько смущаться и теряться, как сейчас, — не было вообще никогда. Это и удивляет, и пугает. С Марком он вроде бы тот же, но и другой одновременно. Возможно, хен открывает в нем новые двери, закрытые неосознанно или в принципе не найденные когда-то Хеком. Сейчас он себя точно не узнает, но ощущение, что все правильно. Под таким тяжелым, обволакивающим взглядом сложно не потерять голову.       Минхен припадает к пухлым губам почти сразу же, но позволяя вести младшему. Последний не хотел спешить, тем более что некуда, поэтому языком проходится по ровному верхнему ряду зубов, задевая десны, затем только проникает внутрь, касаясь еще интимнее, глубже. Хотелось распробовать — кто же это такой, Ли Минхен? Донхек вздрагивает и приглушенно мычит, когда чувствует холодок от того, что штаны и белье были нагло спущены, а властная рука скользила по чувствительному стволу очень бережно, принося слишком яркое удовольствие. Когда трогаешь сам себя — это совершенно не сравнится с тем, когда это делает кто-то другой. Донхеку кажется, будто у него фибрилляция, предсердий или желудочков — черт ногу сломит, но сердце будто не выдерживает такой ошеломительной нагрузки. Слишком много теплоты и наслаждения. Слишком много нового. Когда Минхен размазывает выступившую каплю прозрачной смазки и оттягивает крайнюю плоть вниз, то Хек отрывается от тонких губ, то прогибается в пояснице, откидываясь затылком на прикрытую покрывалом подушку. — Боже, — стонет он с надрывом, чувствуя, как кольцо из пальцев плотно обхватывает член у основания, а затем обратно возвращается к головке.       Шатен чувствует сладостную негу, растекающуюся по мышечным волокнам. Чувствует взгляд, полный похоти, из полуприкрытых глаз. Марк мысленно уже поимел его во всех позах, кажется Хеку. А гитарист в это время жалеет, что Донхек с закрытыми глазами и не совсем в состоянии, чтобы оценить и увидеть, как хен буквально трахает его глазами, ускоряя темп руки на наполненной горячей кровью плоти. Жалеет, что донсен не может оценить масштаб катастрофы, потому что Минхен клянется, что так крепко член ни на кого и никогда не стоял. Непорочный цветок заводит еще больше, до мушек перед глазами, чем до этого. Хек толкается бедрами навстречу руке, а Марк понимает, что химия произошла именно там, на концерте. Когда он поймал испуганные глаза в свои карие объективы. Выражение милого, даже красивого лица, как про себя мельком отметил тогда гитарист, отпечаталось невидимыми чернилами рядом с теми точками.       Донхек задыхается, дышит слишком часто, с шумом и сорванными вскриками выталкивая воздух из бедных легких и зарабатывая тем самым гипервентиляцию. Даже перед закрытыми глазами все плывет, и парню кажется, что вот-вот потеряет сознание, чувствуя, что близок к разрядке под действием сумасшедшего ритма. Минхен не сбавлял темп, присасываясь с низким стоном к тонкой коже на шее. И Донхек крупно вздрагивает, еще сильнее прогибаясь в пояснице, почти вставая на лопатки, и замирает, как и дыхание, пока на напряженный пресс изливается несколькими порциями раскаленная прозрачно-белая жидкость. По инерции ноги растеклись еще шире, а губы просто не закрывались в немом крике. Как в тумане он заново учится дышать, не в силах открыть глаза. С последней крупной судорогой Донхек наконец вскрикивает хриплым голосом, сжимая футболку дышащего в шею Марка до побелевших костяшек. Влага скопилась в уголках глаз и жгла слизистую. Парень обмяк, чувствуя мышечную боль от растянутых мышц, отдающих в поясницу и шею. Минхен дарит нежность обсохшим губам от частого дыхания через рот, смачивая слюной, которую дрожащий Хек тут же слизывает.       Он сквозь стекло вокруг себя слышит шорохи, чувствует, как живот бережно обтирают влажными салфетками, найденными на рабочем столе. В ушах зашумело от подскочившего давления, пульс было слышно прямо в голове. Грубоватые пальцы поглаживают внутреннюю сторону бедер, доходя до колен. Хек все же после оглушительного оргазма медленно, но приходит в себя, даже глаза получается приоткрыть, чтобы посмотреть на виновника его херового и одновременно охерительного состояния. — Минхен, — хрипит он чуть подсевшими голосовыми связками.       Но тот на него даже не смотрит. Вместо этого, берет двумя руками правую ногу под колено, двигая чуть на себя. Носом проходится по коленной чашечке, заменяя его на губы. Следуя губами выше, по бедру, Марк не сдерживает своего кайфа. Он готов пометить каждый миллиметр этих по особенному красивых ног. Донхек завороженно наблюдает за открывшейся картиной и все еще пытается восстановить дыхание. Но похоже, Марк решил помешать его планам, ведь Хек не знал, что кроме шеи у него есть еще одна эрогенная зона — бедра. В помещении стало очень душно, еще оставался запах спермы. Все это было странным и невероятным безумием. Хек вяло постанывает под чувственные ласки, зарываясь в свои мокрые волосы пятерней. Хочется пить.       На пол, судя по звуку, летит футболка, на что шатен открывает глаза, чтобы увидеть. Увидеть точеный пресс и голую грудь. Хоть комплекции и были примерно одинаковой, но Марк смотрится сильнее. — Красивый, — устало шепчет без сил Донхек.       Минхек сдержанно улыбается, кивая. — Я хочу посмотреть на тебя всего, — в голосе донсена проскакивают требовательные нотки.       На что гитарист усмехается, и, не отводя почти черных глаз, подернутых острым желанием, медленно расстегивает черные штаны, стоя на коленях перед все еще раздвинутыми ногами — у Хека просто сил не хватало сомкнуть их, однако привстает на локтях, с интересом наблюдая за своеобразным мини-стриптизом. Марк выглядит очень мужественно и источает только уверенность, что у Хека поджилки трясутся от нетерпения. Боится моргать, чтобы ничего не пропустить. Когда показывается широкая резинка боксеров, обрамленная черными полосами, Донхек сглатывает слюну с привкусом никотина. Он с удовольствием дышал бы только этим дурманящим дымом, при условии, что давать его будет Минхен. Младший рассматривает с закушенной губой, как брюнет достает из плена черного белья возбуждение, пару раз проведя рукой по всей длине. Сквозь стиснутые зубы Марк втягивает кислород, закрывая глаза. — Иди ко мне, — слышится уже второй раз за вечер, только теперь от Донхека.       Минхен и не сопротивляется, даже штаны ему до конца не дают снять, притягивая в стальные объятия. Хек чувствует, как прижимается пульсирующая головка к его, еще не совсем возбужденному органу. Хек хватает старшего за волосы, заставляя склониться еще ближе, и целует взасос так, что из глаз сыпятся звездочки. Ему отвечают тем же, точнее пытаются, потому что Донхек не готов делиться ведущей ролью. В нем словно проснулась обратная сторона, которая всегда была до судьбоносного знакомства. До этого парнишка и не представлял, как бы вел себя в постели с другим человеком. Его ведет от глухо рычащего в поцелуй Минхена, который отчаянно вжимается в донсена. Когда последний отстраняется, чтобы отдышаться, то гитарист нарушает молчание. — Хочу тебя, — кипятком обдает он чужие губы.       Носами они соприкасаются, и проникновенно смотрят в друг другу в души-отражения. Им так не хватало все это время тепла, хоть какого-то. — Я тебе доверяю, — шепчет в ответ Донхек, кивая, давая безмолвное согласие на все.       На то, чтобы отдать себя полностью от макушки до пят тому, кого знает несколько часов, но кажется, что минимум четыре года. — У тебя есть что-то, чтобы было легче? — смущенно спрашивает старший у растерянного юноши. — Есть обычный крем для рук, без запаха, — вспоминает судорожно он, кивая в сторону тумбочки. — Подойдет.       Наблюдает, как левой рукой Минхен тянется к ней, открывая один единственный выдвижной ящик. Там лежало очень мало вещей, поэтому музыкант довольно быстро находит нужное. Хена уже довольно долго потряхивает от того, что пытается держать себя в руках. — Ты только не бойся, постарайся расслабиться, — успокаивающим тоном просит Марк, выдавливая белую субстанцию на пальцы. — Я не боюсь, — чуть улыбается Донхек, но все же задает вопрос, сам собой напрашивающийся, — ты это уже делал? Понимаю, что не мое дело, но…       Минхен неожиданно не сдерживает смешок, пока размазывает крем по пальцам. — К твоему сведению, я был натуралом до сегодняшнего дня.       Брови Донхека ползут вверх. — Жаль, у меня нет фотоаппарата, — прыскает со смеху брюнет, нависая над ошарашенным парнем, — Но именно такой секс у меня тоже впервые. Так что это я боюсь, что тебе не понравится.       С этими словами Минхен смотрит с щемящей нежностью на того, кто изменил сегодня ровно половину идиотских установок. И этот кто-то тянется сейчас к губам, изогнутым в усталой улыбке, целует только в них, не проникая языком внутрь. Старший отвечает, но затем переключается на левую щеку, долго не отрывая губы от гладкой кожи. Неожиданно Донхек чувствует холодные и влажные пальцы, поглаживающие вход. А когда его втягивают в уже глубокий поцелуй, видимо, стараясь отвлечь, парнишка чувствует, как один палец проталкивают внутрь. Донсен откидывается на подушку, пытаясь разобраться в ощущениях. Больно не было, но довольно непривычно. Хек чуть морщится, когда указательный палец входит чуть больше половины. Тем временем Марк покрывает поцелуями шею спереди, задевая языком кадык, осторожно и неспешно начинает двигаться внутри. Из груди Донхека вырывается шумный вздох, а член постепенно наливается кровью вновь. Один палец он свободно принимает, расслабляясь, как и просил Марк, позволяя удовольствию заполнить все пространство внутри и снаружи. В такт движениям и успокаивающим поцелуем Хек еле слышно постанывает с придыханием, гладя черные волосы, а второй рукой сжимает уже мятое покрывало. Все меняется, когда Минхен решает добавить второй. Волосы брюнета сжимаются крепче, вызывая неприятную легкую боль, от чего Марк случайно прикусывает напряженный сосок. Донхек шипит и редко в беспокойстве мотает головой в разные стороны, будто это поможет убрать дискомфорт.       Минхен шепчет на ухо какую-то романтичную чепуху, тут же целуя в мочку. Донхек ничего не отвечает, потому что действительно сосредоточенно пытается расслабиться. Это получается лучше, когда он чувствует на полувозбужденном члене чужую руку. Его захлестывает новая волна непонятной, но очень приятной дрожи, заставляющая внутри что-то упасть и разбиться вдребезги. И все, о чем вспоминает Хек в этот момент — и как у Марка до сих пор хватает выдержки смотреть на все это и не кончить? Младший дышит глубоко, а стоны стали чуть громче, потому что в нем двигаются сразу два пальца уже свободнее, а член не выпускают из плена пальцев. Донхек не знает, сколько прошло времени, но третий палец заметить было нетрудно. Он вскрикивает, но тут же кусает губы. Лицо искажено гримасой боли, а сердце сбивается на тахикардию. Хек пытается оттолкнуть Минхена, но тот не собирается отступать. — Больно, — шипит младший. — Посмотри на меня, — окликает его Марк, вновь нависая над ним, — Посмотри.       Хек открывает глаза, судорожно дыша сквозь зубы. — Все хорошо. Расслабься, Хек-и. Ты же мне веришь? — Да, — крупно дрожит Хек, чувствуя распирающую боль.       Он чувствует возобновление движений по стволу, пальцы спускаются вниз, обхватывая мошонку. — Боже, ну, что ты делаешь? — вырывается у шатена стон, — Как ты это делаешь?       Эти риторические вопросы вылетают в никуда, потому что никто ответ не знал, даже сам Марк. Последнему удается успешно отвлекать Донхека до того момента, пока юноша не стал сам с очень даже большим удовольствием подмахивать бедрами, стараясь насадиться еще больше. Внутри все горело адским пламенем, воздуха опять не хватало до такой степени, что перед глазами плавали круги. Парень словно в бреду звал хена по настоящему имени, как одну и ту же пластинку по кругу гонял. Плюс этого состояния в том, что Хек даже не понял, что пальцы исчезли. Марк приставил обильно смазанную кремом головку, держась за донхековское бедро довольно крепко, останутся синяки. Со стоном, полным восторга, Минхен входит сразу наполовину, заставляя младшего закричать от неожиданности. А это как раз и есть минус. Болезненные скупые слезы брызнули по щекам, а губа прокушена до крови. — Сука, — грубо шипит Донхек, всхлипывает от резко неприятного чувства в сильных руках.       Минхен обнимает его, выцеловывая непонятные узоры на щеках и шее. Хек безысходно хватается за напряженные плечи, впиваясь короткими ногтями под кожу. Марк если и чувствует боль от царапин и узости другого тела, то все равно не обращает внимания. — Когда будешь готов, я продолжу, — шепчет гитарист, целуя в висок, — Постарайся расслабиться. — К черту, — шипит Донхек, резко подаваясь вперед.       Боль пронзает насквозь, но зато Минхен входит на всю длину. Кажется именно в этот момент парнишка срывает голос, крик прерывается на половине, поэтому дальше он только болезненно хрипит, прижимаясь к хену ближе. — Блять, — рычит, словно пойманный в клетку тигр, брюнет, — Твою мать, терпение для лохов? — Именно, — улыбается Донхек в зубы, пытаясь успокоиться, — Тянуть кота за яйца тоже херовая идея, хен. — Я сейчас тебя за яйца потяну, придурок, — буркнул Минхен, утыкаясь лбом в чужое плечо. — Двигайся, пожалуйста, — целует его Донхек в татуировку, наконец-то запечатывая ее собой.       Минхен издал что-то нечленораздельное, глубоко вздохнув, и повинуется упрямому мальчишке, проснувшемся в Донхеке. Первый толчок Хек встречает с шипением и мучительным стоном, а с последующими становилось легче, причем если взять быстрый темп, то дискомфорта почти не было, только бившая через край сладкая истома, от которой хотелось кричать, но вырывались только негромкие стоны сорванным голосом. Ему хочется больше. — М, быстрее, — умоляет он, утягивая Марка полностью на себя. — Потерпишь, — шипит сквозь стиснутые зубы Минхен, закидывая стройные ноги на плечи. — Это еще почему? — недовольно стонет младший, почувствовавший особенно глубокий толчок.       Марк хватает его за каштановые волосы, заставляя оскалиться, и чеканит: — Потому что я еле держусь, чтобы не оттрахать, так что закрой свой рот.       Донхек улыбается с неожиданно яркой похотью. Откуда та появилась, не совсем понятно, ведь еще полчаса назад он боялся всего этого. Его опавший от боли тогда член вновь набирался возбуждения от разозленного хена. Тот даже не представляет, как это сексуально, и меняет поведение Донхека напрочь. Он чувствует себя более раскрепощенным. Он чувствует себя настоящим.       Он родителей злил, потому что так получал внимание, а, следовательно, и любовь, в которой ребенок не мог разбираться в силу возраста. Ловит себя на мысли, что злит Марка сейчас специально, потому что привык, что грубое отношение к себе является проявлением любви. Донхек ненавидит себя, потому что это его возбуждает. И похоть теперь понятно откуда. Улыбка от осознания сия факта медленно гаснет, оставляя опустошение. Он больной на голову.       Минхен выходит почти полностью, заставляя закрыть глаза парня под ним. Дальше с силой вбивается в уже полностью расслабленное тело, целуя дрожащие коленки. Хеку стыдно открыть глаза, посмотреть своей детской травмой на взрослую жизнь. На Марка, который с восхищением любуется печально красивым Донхеком. Оба печально красивые, какая ирония. Старший целует самозабвенно, чувствуя металлический привкус засохшей крови, а когда отрывается, то видит этот крик о помощи в той чужой пропасти. — Минхен, пожалуйста, не сдерживайся. Я вижу, что ты хочешь, не бойся.       Эффект дежавю. Он видит, как хен кусает нижнюю губу, продолжая толчки в обычном темпе, он словно слушать не хочет то, что ему говорят, все эти просьбы, которые звучат ужасно, как Марку кажется. Но контролировать свою грубость становится все более невыносимым. — Кто сделал тебя таким? — сбивчиво шепчет вперемешку со стонами Донхек, — Кто вынудил тебя создать маску самоконтроля? Ты же совсем не живешь.       На последних словах у Хека появляется голос для громкого крика, потому что Марк срывается на бешеный ритм, втрахивая бедного шатена в кровать, идущую ходуном. А у Донхека перед глазами взрывы тех самых комет. Марк бьет его до красноты по ягодицам, оторванным от покрывала, кусает нежную кожу на чертовых, сводящих с ума, бедрах. Минхен впервые стонет слишком громко, в чем можно уловить горькое отчаяние. Крик о помощи? — Класс, — шепчет еле слышно с приподнятыми уголками губ Донхек, оказывающийся где-то явно не здесь, — Еще.       От импульсов постоянно задеваемой простаты голова идет кругом. Ему кажется, что лучше быть ничего не может. Но он ошибается, когда чувствует несильно сжимающую собственное горло чужую ладонь. Открыв глаза, натыкается на нахмуренного Марка с испариной на лбу, и судя по его внешнему виду, тот тоже находился не в этой реальности. Донхек обхватывает пальцами бледное запястье, давая разрешение сжать сильнее. Выражение остроскулого лица меняется на ту самую похоть, граничащую с агрессией и, что самое интересное, с одновременным обожанием и трепетом. Невозможное сочетание, но тем не менее Донхек его читает. Сжимая пальцы сильнее, Марк двигается еще резче и глубже, сопровождая это протяжными хриплыми стонами. Доступ к кислороду перекрыт недостаточно, но вполне достаточно для того, чтобы чувство ведомости помогло дойти до пика. Закатив глаза, в которых уже итак начало темнеть от недостатка воздуха, Донхек бьется в оргазменных судорогах без рук, пытаясь схватить ртом воздух, которого не было. Комната пропиталась этим неистовством и чем-то страшным с какой-то стороны. Хек всхлипывал, пытаясь по инерции вдохнуть, но все было тщетным. Чужие пальцы не трогал специально, но Минхен их все же убирает, когда парень выплеснул все, что было, на живот. Последний делает первый желанный вдох, заходясь в приступе кашля. Как тогда, когда попробовал сигарету. Снова дежавю. А Марк кончает прямо внутрь, не издавая никаких звуков, валится сверху без сил. Гитариста колотит, а дыхание еще не скоро придет в норму.       Донхек гладит его по мокрым черным волосам, упираясь губами в дрожащее плечо, чувствуя отзеркаленные действия со стороны хена. — Прости меня, — выдавливает Минхен, целуя в ухо.       Донхек лишь прижимает к себе крепче. Этот вечер, плавно перетекающий в бурную ночь, изменил что-то в жизнях двух одиноких, оставшихся один на один со своими травмами когда-то, людей.       Тот, кто есть наверху, точно наблюдает, думается засыпавшему Донхеку спустя какое-то время в крепких и заботливых руках. Он был прав, что они именно такие.

***

      Утро было тяжелым, потому что кости и мышцы выламывало. Болело просто все, включая тот злополучный голеностоп. Хек первым открыл глаза, прищуриваясь от солнечных лучей, падавших на голую спину Минхена, лежащего на животе. Паренек сразу замечает красные полосы — его рук дело, что несомненно льстило. Тянется пальцами к ним, невесомо повторяя рисунок на светлой коже. Восхищается, как всегда, все эти четыре года. Принимая душ вместе после необузданной страсти, они еще долго целовались под водой, или просто обнимали друг друга, словно обменивались чем-то. Теперь есть дыхание на двоих, страдание на двоих и что-то большее, чем влечение. Родство душ, не иначе.       Минхен под пальцами Донхека все же просыпается, и поворачивается на спину, потирая глаза. — Вроде не пил, но голова раскалывается, — хрипит сонным голосом слегка улыбающийся Марк, наконец смотря на донсена.       Улыбка сходит тут же. — М, доброе утро, — улыбается Хек, — Ты чего?       Марк тянет руку в сторону бронзовой шеи, аккуратно прикасается к расцветшим синяками от пальцев. Он сглатывает противную слюну, и отворачивается, смотря в потолок. — Прости. — Я сам был не против, не извиняйся. — Больше так не делай, прошу, — серьезно говорит Марк, все же возвращая внимание на парня, — Не провоцируй. — Я же был прав?       На лице Минхена играют желваки. — Я тоже не люблю маски, хен. Но я рад, что смог содрать ее с тебя хотя бы на какое-то время.       Старший тяжело вздыхает. Тяжело признавать поражение, хотя было ли оно здесь? — Когда ты ощущаешь себя свободным в действиях, ведь это же самое главное? Тебе понравилось хотя бы где-то себя не контролировать? — наступал вопросами Донхек далее, чуть придвигаясь.       Пальцами он поглаживает мерно двигающуюся грудь в дыхании. — Понравилось, — обреченно смотрит на него хен, — Я был не уверен, что это вообще кому-то может понравится, но ты вчера вел себя так, что… — запнулся Марк, — что я подумал, что нашел человека, который меня разгадал. — Почему ты такой? — Родители. — М? — не понял Хек. — Та же проблема, что и у тебя, только вот я старший ребенок. У меня было немного по другому. Я всегда должен был подавать пример младшему брату в понимании родителей, только они воспринимали это буквально. «Марк, учи это, Марк, ходи в эту секцию, Марк, нельзя такое говорить, Марк, Марк и еще раз Марк», — с тяжестью в голосе перечисляет воспоминания он, — В конце концов я боялся слово лишнее сказать, вдруг пример плохой подам, вдруг родителям опять не понравится мое поведение? Это даже смешно. Кому расскажешь — не поверят. С тобой я, пожалуй, чуть ли не в первые почувствовал себя свободнее, а вчера… — Все, что копилось, вышло наружу. — Да, и оно всегда выходит разными способами. Поэтому у меня и отношения не складывались ни с кем. Кому нужен психопат, который кончает от поводьев в своих руках. Мне всю жизнь не давали себя вести родители как я хочу. А тут… Не знаю, почему так происходит. Это ужасно, но я пытаюсь быть сдержаннее. — Я тебя понимаю. Думаю, мы найдем выход. — Встретив тебя, я начинаю понимать и верить в то, что это возможно, — кивает Минхен, — Меня тянуло к тебе какого-то хрена, мне казалось это странным. Но судьба ничего не спрашивает, кажется. Но я не жалею. — И я не жалею. Мы же теперь вместе? — А ты хочешь? — спрашивает сдержанно улыбающийся Марк. — Ты знаешь, нет, наверное, — прикидывается серьезным Донхек. — Не понял? — выгнул бровь гитарист, — Имей ввиду, что я знаю, где ты живешь, и я буду приезжать сюда каждый день, пока не согласишься. Я упрямый баран. — Приезжай, я все равно съеду отсюда через три дня, — нагло улыбается младший, — меня выселяют.       Марк недовольно цокает. — Пошутить решил? Смешно, да?       Подыхающий со смеху Донхек, кивает несколько раз, хватаясь за живот, но быстро становится серьезным. — Насчет выселения я не вру, мне действительно надо новое жилье искать. — Переезжаешь ко мне, вопрос закрыт, как и об отношениях, мы встречаемся. Все понятно?       В примирительном жесте поднимает руки кивающий Хек с счастливой улыбкой. Он не помнит, когда у него в последний раз было такое хорошее настроение, что проснулась тяга к юмору и прочему. И это очень радовало. — М, слушай, хен, — заметно занервничал Хек, укладывая голову на грудь старшему, — Но мне действительно понравилось грубо. Я понимаю, что заводиться от грубого отношения и от причинения этой самой грубости — не совсем адекватно, но все же может с этим хотя бы бороться не будем? — игриво улыбается он. — Надо подумать. — В смысле? — восклицает Хек, резко садящийся на кровати, — Это был мой первый и самый лучший секс в жизни. Если ты откажешься, я же тебя все равно выведу. Я тоже упрямый баран, к твоему сведению.       Минхен смеется открыто, в зубы. — Не сомневаюсь. Ты очень милый, когда злишься. — Ты очень милый, когда злишься, — передразнивает его младший. — Хек-и, пойми, что я боюсь, что ты просто с кровати не встанешь на следующий день, хорош, — поднимается на локтях Марк, — тем более эти синяки выглядят мягко говоря ужасно, мне очень стыдно. — Перестань, мне было очень хорошо. Ну, что поделать, если у меня парень такой, что башню сносит. — Да ладно? — Прохладно.       Марк закатывает глаза. И он еще не знает, что это выражение лица он будет делать чаще, чем моргать.