Наружу изнутри

— Аня, перестань дурака из меня делать! Я не маленький мальчик! — А ты перестань наконец на меня орать! Мне не шестнадцать лет, и ты не моя мама! Стены и стёкла в буквальном смысле звенели от криков молодых людей, родители Юры притихли на кухне, боясь вмешиваться в ссору. Музыченко-старший несколько раз порывался поставить сына на место, но жена тут же возвращала его не место и взглядом давала понять, чтобы тот не влезал. И тот покорно слушался, искренне надеясь, что воспитал сына правильно и тот не додумается поднять руку на женщину. Он бы на месте Юры даже голос повышать на неё не смел, слишком уж хорошее впечатление произвела на них предполагаемая невестка. Время было позднее, как бы соседи не пришли жаловаться на шум. Очередная фраза на повышенных тонах, и снова притихли ненадолго. Такие волнообразные фазы продолжались уже достаточно долго, впервые дети ругались при них и делали это, не стесняясь выражений и будто совсем забыв о том, что дома находятся не одни. Из-за чего именно молодёжь ругалась родителям было непонятно. Оба, несмотря на возраст и всё-таки иногда возникающие проблемы с памятью, прекрасно помнили, что вчера за ужином Аня абсолютно спокойно сказала, что уедет в Петербург на день рождения к другу, которого Юра знает, вернётся скорее всего поздно и поэтому попросила оставить ей запасные ключи. И Юра это слышал и не возразил, но сегодня почему-то ее позднее возвращение вызвало приступ ярости, переросшей в то, что сейчас творилось за стенкой. И приличных слов в качестве названия подобрать не получалось. Из академии Музыченко вернулся уже в подпорченном настроении, черт его знает, что случилось, ни у мамы, ни у папы выяснить не вышло, он то и дело уходил от темы. От еды категорически отказался и прямой наводкой отправился в комнату, где больше часа мучил многострадальную скрипку. Снова. Завёл эту привычку перед декабрьским показом, когда никак не мог заучить нужный отрывок, и практиковал каждый вечер. А потом втянулся, начал вспоминать старые партии, которые ещё давным-давно в музыкалке учил и теперь таким образом снимал стресс. Снимал стресс и мучил уши родителей и соседей. Сессия прошла на удивление легко и быстро, всего три экзамена, по двум из которых они заработали по «автомату» ещё до начала зачётной недели, поэтому со спокойной душой и встретили новый год, и поработали на рождественских корпоративах, и экзамен сдали, практически не напрягаясь. На каникулах они были уже неделю, периодически мотаясь на праздники в Питер. Вот и сегодня был такой день, Юра получил замечание от Уварова, недовольного его стараниями, заявившего, что тот слишком фальшиво играет, а на сцене и вовсе переигрывает. Музыченко это задело, вот настроение и упало ниже плинтуса, непременно хотелось испортить его кому-нибудь ещё и задерживающаяся с празднования дня рождения Аня так и норовила стать этим кем-то. Аня вернулась действительно поздно, стрелка перешагнула двенадцать и медленно подбиралась к единице. Ключи ей не понадобились, дверь была открыта. Света в коридоре не было, только на кухне, где мама Юры привычно пила свой вечерний травяной чай, и в их комнате за закрытой дверью. Отныне мама Музыченко ждала не только сына, но и Аню, когда та задерживалась, что безусловно было приятно, пусть Аня и говорила, что ей не следовало этого делать. Никитина не была пьяной, даже слегка подвыпившей назвать ее было можно с огромной натяжкой, хорошее настроение можно было оправдать долгожданными посиделками в хорошей, пусть и необычной компании. После всех этих амурных тем, затронутых в разговорах, хотелось вернуться поскорее домой и расцеловать самого дорогого человека в этом городе и быть расцелованной в ответ, именно поэтому она быстро-быстро шла домой и думала о Юре. Сегодня её тело жаждало нежности и ласки, и она очень надеялась, что Музыченко будет в таком же расположении духа и подарит ей желаемое. Пальто повесила на вешалку, сапоги на каблуках аккуратно снять, чтобы не стучали, и поставить в шкафчик. Кивает и улыбается маме на кухне, уверенно открывает дверь в комнату. Свет после темного коридора бьет в глаза. Почему-то так тихо, что становится не по себе. И холодно, немного теплее, чем на улице. Музыченко стоит около открытого окна, деловито сложил руки на груди, в одной тлеющая сигарета, пепел с которой вот-вот упадёт на пол и прожжёт ковёр. Успевает стряхнуть в окно, затягивается и сжимает окурок в пепельнице. Выдыхает. Аня терпеть не могла, когда он курил прямо в комнате, где они спали и проводили все своё время. От этой привычки его удалось отучить, чему мама была несказанно рада и не переставала её благодарить. Пусть Аня и сама курила, но запах сигарет на мебели и постели просто не переносила. Бесило так, что руки тряслись, но сейчас она была готова закрыть на это глаза, даже в шутку не стала бы отчитывать. — Привет, — подходит поближе, тянется на носочки, чтобы поцеловать, но Юра резко отворачивает голову. Понятно. Обиделся. Вон, как желваки заходили, ни разу его таким не видела. Кладёт ладонь на плечо, тот стряхивает, как будто ему неприятно, а у Ани от переживаний начинает будто подташнивать, такое неприятное ощущение в животе, как будто он и не её парень вовсе. — Юр, ты чего? — абсолютно искренне, без тени притворства. Её действительно беспокоило, чем вызвано такое его нервное состояние, почему он так резко отшатнулся в сторону, когда она всего-навсего хотела его поцеловать, как делала каждый раз, когда возвращалась домой. Молчит. Идёт на Аню, не отводя прищуренного взгляда, рассматривает каждую деталь ее сегодняшнего образа. Красивая. Охуеть просто, какая красивая. Аня всегда выглядела прекрасно, даже посреди ночи, абсолютно голая, раскрасневшаяся и без косметики, но сегодня она выглядела действительно впечатляюще, такой он её редко видел. Чёрное трикотажное платье с высоким воротником, волосы уложила, даже не собрала в прическу, как обычно это делала, накрасилась, даже маникюр сделала, хотя обычно ограничивалась прозрачным лаком. Глаза блестят, этот блеск он ни с каким другим не перепутает. Только от него был такой живой и счастливый блеск. И губы, накрашенные красной помадой. Смазанные. Совсем немного, но, блядь, смазанные. Он сразу заметил и внутри ещё хуже стало от мысли, что какой-то другой мужчина мог целовать эти губы. Целовалась с другим, а потом просто взяла и заявилась к нему, как ни в чём не бывало. — Почему телефон недоступен? — руки засунул в карманы джинсов и стоит перед ней, как гора, смотрит сверху вниз, а Аня будто уменьшается с каждой секундой под его тяжёлым осуждающим взглядом. Вжалась бы еще сильнее в диван, если смогла бы. Она совершенно не понимала причины его бешенства, предупредила ведь, что будет поздно. К чему этот допрос? Да ещё и в такой форме, как будто она преступление совершила, а не сходила на день рождение к другу и провела время в приятной компании. Она предлагала пойти с ней, он отказался, сославшись на какие-то важные дела, которые в последний момент отменились. — Разрядился, — уставилась на пальцы, не могла больше ему в глаза смотреть, аж дурно становилось. Так и хотелось поддеть и содрать красный лак с ногтей, но было слишком жалко потраченных денег. Телефон и правда разрядился, иначе бы обязательно позвонила и попросила встретить. Возвращаться ночью одной в их районе — сомнительное удовольствие, то и дело нужно оглядываться, чтобы ничем тяжёлым по голове не огрели. А сегодня она вполне могла оказаться одной из тех девчонок, к которым из-за юбки, каблуков и яркой помады нагло пристают на улице и спрашивают, сколько она берёт за ночь, поэтому Юрино сопровождения оказалось бы как раз кстати. — Что мне нужно было сделать? Музыченко тем временем губы поджал и наигранно кивает, будто делая вид, что поверил ей. Как же. Почему-то до этого проблемы позвонить с телефона подружек не возникало, а сегодня она до этого не додумалась. У него всё клокотало от беспричинной ревности, внутреннее чутьё подсказывало, что она врёт и с каждой секундой Музыченко убеждался в этом всё сильнее. — Взять у кого-то телефон и позвонить, чтобы я как осел не ждал тебя! — повышает голос, но пока не кричит, хотя давление на неё всё равно чувствуется. Такого поворота она точно не ожидала, кто бы мог подумать, что ее опоздание вызовет столько ревности и её вечно спокойный и относящийся с пониманием к её встречам с друзьями Юра так легко взорвётся и начнёт отчитывать, как когда-то делала мама за поздние возвращения. Шла домой в хорошем приподнятом настроении, с планами и тут на тебе, подарочек. Как она его постоянно ждет, так это нормально, а для него оказалось трагедией, когда Аня вернулась поздно, практически трезвая, да и он ещё при этом был уведомлён, где она и с кем. — Чего ты бесишься, я не понимаю, — абсолютно растерянно разводит руками. Улыбка появляется сама по себе, только вот никакой радости она не выражает, какая-то неэмоциональная, просто защитная реакция организма на ту абсурдную ситуацию, на тот пиздец, который происходил вокруг. Она буквально полтора часа назад рассказывала другу, какой её Юра понимающий, абсолютно не ревнивый и как сильно он её любит, а сейчас перед ней стоял человек, совершенная противоположность её словам. — Я же вчера предупредила, что буду поздно, и ты это прекрасно слышал и ни слова не сказал против! К чему этот спектакль? Тебе театра мало? Отелло захотелось сыграть? — разговор, который родители не должны были слышать, перешёл на слишком высокие тона, Никитина уже не могла сдерживать своё возмущение. Не только же ему можно повышать голос, так? Чувство вины, так мучившее её ещё несколько минут назад, куда-то исчезло, ей непременно хотелось дать Музыченко понять, что он не прав и своими словами он только загоняет ситуацию в то русло, из которого будет очень трудно выбраться, не испачкавшись в грязь. Ане было стыдно прежде всего перед его родителями, не хотела она мешать старшему поколению отдыхать, но и не она начала эту перепалку на пустом месте. От повышения тона и без того простуженное горло запершило. Главное, голос не сорвать, приятного в этом мало, а у них скоро мероприятие и говорить придётся много. Примерно в этот момент из спальни вышел Музыченко-старший и присоединился к жене на кухне. Он не спал, нет, но и равнодушно сидеть в комнате и слушать, как в его доме кто-то ругается не мог, нужно было хотя бы выяснить причину. Руки дать хорошую оплеуху сыну чесались уже после нескольких бездумно брошенных им фраз, но не встревал, надеялся, что дети в очередной раз разберутся без их вмешательства. — С кем ты была? — от ревности у Юрия Юрьевича окончательно поехала крыша, он решает задать мучивший его вопрос, надеясь на Анину честность и видимое отсутствие желания ругаться. — А что-то я не помню, чтобы у меня было кольцо на пальце, штамп в паспорте, и я должна была тебе отчитываться, где я, с кем и что делаю, — сперва сказала, а только потом поняла, что эта фраза сыграла против неё. Юра аж покраснел от возмущения, истеричная улыбка тут же появилась на губах и не сходила, пока он не засмеялся, закрыв глаза руками. Теперь он подумает, что она мутит шашни с другим и водит его за нос. Ей действительно не хотелось вдаваться в подробности и двадцатый раз, как попугаю, повторять одно и то же, проще было оставить все, как есть. Так она думала до его повышения голоса. — Отлично, Ань, — усмехается, поднимает ладони и начинает так театрально, громко и медленно хлопать, что аж в ушах звенит. Этому их тоже научили в институте, но в повседневной жизни они это не использовали, слишком уж сильное влияние на людей эти хлопки оказывали, будто давили. — Может, ну их нахуй, эти отношения? А? Может расстанемся и дело с концом? — разговор слишком резко свернул в ненужное русло, у Ани будто ноги подкосились. Сразу так страшно стало. Это весь была глупая-глупая ревность, неужели из-за того можно вот так просто расстаться? Неужели кто-то действительно расстаётся в процессе вот таких глупых беспричинных ссор? Она не хотела, чтобы их с Юрой пара пополнила ряды отрицательных примеров, поэтому выдохнула, засунула своё недовольство и возмущение поглубже и решила спасать ситуацию. Она женщина, она должна быть умнее и выше этого, её роль — приглушать его огненный характер, а не наоборот. — Не преувеличивай, Юр, — встаёт, подходит ближе и опять пытается прикоснуться. Снова шарахается, как от прокажённой. Она практически топнула ногой с досадой, но вовремя решила, что это только раззадорит его. Аня настырная, будет стоять до последнего. — Юрка, ну успокойся, ну пожалуйста, — в порыве обхватывает его лицо ладонями, шепотом просит успокоиться, но он будто не слышит ее, грубо убирает ладони, слишком сильно сжимает запястье, что Аня морщится от боли. Она правда пыталась быть нежной, пыталась задобрить и успокоить, как делала это обычно, но сегодня в её любимого Юру будто бес вселился. И в этот момент так обидно становится, едва сдерживается, чтобы не расплакаться, закусывает губу, молчит, пропускает его обидные слова мимо ушей, даже сама того не замечая, в уши будто ваты напихали. Он явно долго обдумывал, некоторые из них явно за уши притянуты, лишь бы уколоть побольнее. Юра никогда её не отталкивал вот так, как какую-то чужую девку, сегодня же сделал это уже второй раз и без доли сожаления. — Аня, перестань дурака из меня делать! Я не маленький мальчик! — А ты перестань наконец на меня орать! Мне не шестнадцать лет, и ты не моя мама! — Да ты ведёшь себя хуже, чем девки шестнадцатилетние! Аня шарахается, будто от пощёчины. Это ещё поспорить можно, кто из них ведёт себя, как ребёнок, вдолбил себе какую-то измену в голову и требует непонятно чего. Сравнение с «шестнадцатилетними девками» было наиболее обидным в ее-то двадцать четыре, когда она даже повода не давала, наоборот, вела себя как взрослый и серьёзный человек, старалась выход из ситуации найти без споров и криков, не то, что некоторые. Как ее только ни называли во время ссор её бывшие и с кем ни сравнивали, но так обидно не было ни разу. Наверное, потому что ни к одному из мужчин не чувствовала такого, как к Юре. Аня понимала, что это ещё не конец, знала, каким обидным словом все может кончится и максимально оттягивала момент, чтобы наконец сказать, с кем она была, и в порыве тупого нежелания выслушать и немного пошевелить мозгами получить самое обидное оскорбление. А терпение и выдержка по капельке подходили к концу, слёзы были совсем-совсем близко, но использовать их она не хотела. Сказал бы, что плачет специально, она ведь умела это делать, она ведь такая хорошая актриса. Обидел бы её ещё сильнее, хотя у Ани ни разу даже в мыслях не возникало манипулировать Юрой при помощи слёз, это было слишком жестоким с её стороны. Музыченко сразу терялся, едва она плакать начинала, страшно боялся её слёз. — Аня, я в последний раз спрашиваю, с кем ты была? — практически по слогам спрашивает, кажется ещё секунда и из ушей дым от злости пойдёт. Никитина так устала от этого морального давления, от его повышенного и бешеного тона, от злых тёмных глаз и сдвинутых бровей, что просто молча принимала все те обвинения, которыми он стрелял в неё, не жалея крепкого словца. Ну она ведь говорила ему вчера, неужели так трудно было запомнить! — С Ваней, — тихо спокойно отвечает и смотрит прямо в глаза. Вспомнит или нет? Она без сомнения раз десять только вчера говорила ему, обсуждала с ним, спрашивала, точно ли он не будет ревновать, если Аня пойдёт туда одна, и каждый раз получала положительный ответ. А ещё говорят, что у женщин плохая память. — Так и знал, — грустно усмехается, хватает с подоконника сигареты и бросает на совсем поникшую Аню безразличный от разочарования взгляд. — Ну и сука же ты, Анечка. Не вспомнил. Во дебил. Спасибо, что хоть не шалава, этого бы она точно ему не позволила и за такое оскорбление Музыченко схлопотал бы по морде. Громко хлопнул сперва межкомнатной, а потом входной дверью. И тут Аню будто прорвало. Просто очень давно не плакала, чтобы искренне, потому что болит, а не потому что это прописано в роли в театре. Грудь судорожно вздымалась, не сдерживалась, не старалась молчать, потому что просто не получилось бы, она прижала ладони к лицу, пыталась вытирать стекающие по щекам слёзы, но их поток просто не прекращался. Так долго плакала, что становилось тяжело дышать, а боль в груди не уходила. Было страшно, было очень-очень страшно за то, что будет дальше, они ни разу так сильно не ругались, она в принципе никогда не ругалась с мужчиной, чтобы потом взахлёб рыдать и бояться, что будет дальше. Даже здесь Музыченко забрал первый приз, как же без этого. Если радовать лучше всех, то и обижать соответственно, чего уж отставать. В квартире от тишины звенело в ушах, ее нарушали только Анины всхлипы и шмыганье носом, то успокаивающиеся, то усиливавшиеся. Так паршиво она не чувствовала себя давно. Просто вот так взял и испортил ей вечер. Просто вот так взял и решил поссориться. И из-за чего? Из-за того, что у Музыченко куриная память и он не запомнил, что Ваня — гей, и Аня его как девушка не интересует? В голове не укладывалось, как быстро может поменяться ситуация и как легко оказалось испортить отношения, которые на первый взгляд идеальными казались. Из комнаты вышла страшно зареванная, с мокрыми чёрными дорожками от туши под глазами и красным припухшим носом. В театре с успехом сошло бы за грим, на улице бы её испугались дети, она была похожа на героиню какого-нибудь фильма ужасов. Хотелось поскорее умыться, от слёз буквально жгло щёки, от переживаний ещё слегка потряхивало и к тому же сильно заложило нос. Сил ни на что не было, Музыченко будто высосал всё вместе с эмоциями. Действия были какими-то деогранизованными, она будто потерялась и судорожно пыталась сделать что-то, чтобы найтись, но не выходила. Набрала примерно двадцать сантиметров воды, разделась, села, поджав коленки к груди и медленно вытирала тушь со щёк, пока на ладошках перестали оставаться тёмные следы. Тихий плеск воды успокаивал. Так и просидела больше десяти минут на дне полупустой ванны, ёжась от холода, остывшей некогда едва тёплой воды и всхлипывая от досады. Была бы поглупее, полоснула бы не раздумывая бритвой по венам, чтобы неповадно было, но, как бы современная культура ни возносила тему эмо и суицида, у Ани была голова на плечах, да и в психушке отлёживаться не хотелось. Поняв по вылетевшему из квартиры с пачкой сигарет сыну, что буря закончилась, родители погасили свет в кухне и молча направились в свою комнату. Обошлось без жертв, их помощь не понадобилась. По крайней мере сейчас. Как бы она ни пыталась привести своё лицо в порядок, не получилось, от одного взгляда на неё возникало желание пожалеть Никитину и отвесить приличную оплеуху обидчику. Юрина мама выходит их из комнаты в тот же момент, когда и Аня из ванной, и взгляды сталкивают. Никитина притормозила на минуту, будто бы пытаясь сообразить, как ей себя вести и стоит ли попросить прощения за то, что они раскричались и за свою истерику, но в голове не было ни одной светлой мысли, какая-то туманная пустота, поэтому она просто стояла с видом промокшего под дождём котёнка и смотрела в пол. Через пару секунд просто почувствовала, как мама Юры заботливо прижала её к себе и стала гладить по волосам и спине, целовать в макушку, приговаривая что-то вроде «тише-тише, моя хорошая, вытирай слёзки», как будто ей было десять лет, и она разбила коленку или сломала куклу, а не поругалась с сыном успокаивавшей её женщины. И почему-то от этих манипуляций Ане стало немного полегче, ушло то ощущение тревоги, от которого ей невольно хотелось плакать, внутри больше ничего судорожно не сжималось и не мешало дышать. Как же ей не хватало собственной мамы, просто до скрежета зубов хотелось сейчас прижаться вот так вот к ней и выплакать всю боль, но мамочка была до безумия далеко. На столе в их комнате стоит рюмка с мутноватой коричневой жидкостью, постель расстелена, это всё явно заслуга мамы Юры. Справедливо, без успокоительного уснуть было бы трудно, а с постельным она не возилась бы, просто плюхнулась бы, как есть, на диван и уснула. Опрокидывает лекарство в себя, даже не поморщившись. Сладковатое на привкус, даже странно, но пахнет так же мерзко, как и любые другие капли. Легла, чтобы унять дрожь обернулась в одеяло, отвернулась к стенке и как по щелчку пальцев провалилась в сон, будто полчаса назад стены комнаты не гремели от их криков. Организм был истощён, даже не снилось ничего, просто пустота. Музыченко тем временем сидел один на лестничной клетке на этаж выше, мёрз, дёргался от каждого звука и одну за одной выкуривал пачку. Оставалось две сигареты, в лёгких уже минут двадцать неприятно жгло от количества никотина, но остановиться не мог. Хотелось унять то дурацкое зудящее чувство где-то в районе диафрагмы, когда тебе пиздец как стыдно за сделанное, но ты ничего не можешь уже изменить, потому что нахуевертил такого, что теперь не знаешь, как это расхлёбывать. Какую же злую шутку сыграли с ним его мозг и язык, он ведь даже не думал, что умеет так ругаться и сможет вообще повысить на Аню голос не в шутку, а абсолютно серьёзно. До слёз стыдно было, Анька ведь ни в чем не виновата, всё выслушала, держалась, а сейчас сидит там одна в комнате и плачет, рыдает взахлёб, он был абсолютно уверен. Казалось, будто даже слышал, хотя просто физически этого быть не могло. При нем еле сдерживалась, глаза уже погранично блестели, а как он ушёл, да ещё и так громко, и подавно расплакалась, к гадалке не ходи. Из-за него. Из-за его грязного языка и скверного характера, который он не умел контролировать. Из-за его беспричинной ревности и испорченного Уваровым настроения. Обидел. В очередной раз не подумал головой и обидел. «Какой же ты уебок, Музыченко!» Как он мог забыть, что этот, мать его, проклятый Ваня гей? Аня же рассказала ему в тот же вечер, когда с ним познакомилась. В том году на ее день рождения они с девчонками устроили тур по недорогим барам и совершенно случайно оказались за одной барной стойкой с компанией парней нетрадиционной ориентации. Тогда он отреагировал абсолютно спокойно, сейчас-то что пошло не так? Почему у него отбило напрочь мозги, неужели так на самом действовала ревность? Действительно, правильно Аня сказала, Отелло доморощенный. Виноват. Пиздец, как виноват. Жаль, что невозможно отпиздить себя, иначе он бы обязательно это сделал. Выбросил окурок в висящую на перилах консервную банку, тяжело выдохнул, прикрыв лицо руками. Ладно бы если пьяный был, и голова не соображала, но ведь абсолютно же трезвый. Столько гадостей наговорил сгоряча, которые даже близко к ней не относятся. И домой возвращаться не хочется, хоть сквозь землю провались. Там родители, Юра был уверен, что они слышали абсолютно каждое его слово и просто не узнавали сына. Долго стоял под дверью и прислушивался, войти не решался. Когда всё-таки вошёл в комнату, даже не вошёл, а заглянул, Аня уже спала, тревожно и прерывисто посапывая. Обернулась с ног до головы одеялом, уткнулась носом в стенку. В комнате пахло мамиными успокоительными каплями. Значит, точно плакала. Ох, и устроят же ему родители завтра, мало не покажется. Лечь рядом не позволила совесть. При одном взгляде на Аню накатывало такое дикое чувство вины, что хотелось сбежать. Взял подушку и, аккуратно прикрыв дверь, вышел. Поспит в гостиной, не развалится. А завтра будет расхлёбывать заваренную кашу. Долго и упорно, пока Анька его не простит. Утром лицо подпухло, но, по крайней мере, Аня выспалась. Спасибо успокоительному, иначе её ночь прошла бы в долгом рассматривании потолка, прерывающимся на поплакать и пожалеть себя. Подушки рядом не было, место было холодное, простыня не была помята. Значит спала она одна. Перевернулась на спину и закрыла глаза руками. В голове снова начали всплывать картинки со вчерашней ночи, и последняя фраза Музыченко отдавалась звоном в ушах. Думала, что за ночь её мозг сотрёт все неприятные воспоминания, по крайней мере очень этого хотелось, но увы. Она помнила каждое его слово, всё, до последней капли. Слышала, как в гостиной работал телик, часы на телефоне показывали девять утра. Желания выходить из комнаты и встречаться с кем бы то ни было совсем не было, какая-то апатия и ничего больше. Чувствовала себя неловко перед родителями за этот скандал, за то, что не смогла сама пресечь его, что им пришлось всю эту грязь беспричинную выслушать. Что делать с Юрой она не знала, казалось, что они вчера лёгким движением руки разъебали всё, что только можно было, как бывалые супруги били посуду. Сейчас даже видеть его не хотелось, не то, чтобы выслушивать его оправдания, которых, у Ани сомнения не оставалось, будет просто уйма. Ему-то явно с утра пораньше ещё до отхода родителей на работу прилетело за свои выходки, однозначно приползёт прощения просить. Телефон в руке завибрировал и Аня вздрогнула. Мама. Только ее сейчас для полного счастья не хватало. Что она скажет? Что всё хорошо, когда она по её голосу всё поймёт? Или расскажет, как есть, что они вчера с Юрой очень громко поскандалили и она не знает, что делать дальше? Сбрасывает. Пишет смс, что не может говорить и обещает перезвонить позже. Если, конечно, не забудет. Голова вообще соображать отказывалась, она и сообщение набирала дольше обычного, подбирала слова, чтобы мама ничего не заподозрила. Самое паршивое в этой ситуации, что идти ей некуда. Снова просить заселить ее в общагу? Как же, покрутят пальцем у виска и пошлют на все четыре стороны. Раньше нужно было думать, а не на крыльях любви уезжать, а потом давать заднюю. Уехать к родителям? Не вариант, всё равно потом придётся возвращаться на учёбу. Пусть направление и не самое популярное, билеты на самолёт нужно заказывать заранее. Мама не поверит, что она так резко соскучилась и решила их навестить, слишком уж сильно дочь держалась за Петербург и своего кавалера. Бросить универ и похоронить мечту из-за их ссоры с Юрой? Вообще бред, даже думать об этом было смешно. Поняла, что жутко хочется пить, собрала свой характер в кулак и медленно, стараясь, чтобы Юра её не услышал и не начал с утра трепать ей нервы, прошла на кухню. Там было слишком светло, в сковородке на плите под стеклянной крышкой лежали сырники, видимо Юрина мама делала всё, чтобы попытаться поднять Ане настроение с утра. Если бы всё было так просто. Едва она налила стакан воды из чайника, за спиной послышались шаги. Она будто остолбенела, ноги приросли к паркету. Знала, что Юра, больше и некому. В несколько больших глотков осушила стакан и, сполоснув, поставила обратно в шкаф. Так и стояла, отвернувшись спиной и на себе чувствуя его тяжелый взгляд своей спиной. — Ань, я виноват, — слышит его тихий севший голос за спиной и её будто передёргивает. В голове Ани снова вереницей крутятся фразы о том, что она ведёт себя как малолетка и сука. Глаза становятся влажными, зудит в носу. Опять. Прикусила губу, чтобы не выдать себя. Нужно дышать глубоко и отвлечься на что-то, вспомнить дурацкую песенку из мультика, или какой-нибудь до безумия избитый стих и начать проговаривать его про себя, нужно занять голову. Разворачивается и направляется к выходу из комнаты, минуя Музыченко, который стоит с видом побитой собаки. Всю ночь не спал, он-то точно хорошо изучил потолок в гостиной. Несмотря на это, Юра хорошо реагирует, становится в проёме и преграждает ей путь. Аня делает ещё несколько попыток выбраться из комнаты, но безуспешно, он не выпускает. — Ань, — берет за плечи, чтобы не вздумала убежать, а её просто колотит, внутри всё закипает. Вчера так грубо отталкивал, а сегодня она должна подчиниться? — Не трогай меня, — зло шипит, а из уголка глаза скатывается слезинка, которую Аня тут же стирает рукавом, чтобы не провоцировать в нём какие-то дополнительные эмоции. Отвернула лицо, не смотрит на него, боковым зрением видит, что он не сводит с неё глаз. Уколоть? Сделать так же больно, как он ей вчера? — Ты вчера расстаться предлагал? — сглатывает ком, в глаза смотреть ему страшно-страшно, ей и доли секунды хватило, чтобы увидеть всё то раскаяние, которое в нём за ночь накопилось. Знала, что не сможет сказать задуманное, сразу посыпется и простит, а отомстить и заставить его переживать хотелось, не одной же ей нервы свои тратить. Выдохнула, всё-таки посмотрела ему в глаза и выдала на одном дыхании. — Я сегодня же найду комнату и съеду, если ты так этого хочешь. От ее слов Юра будто оцепенел и Аня, воспользовавшись этим ценнейшим моментом, уходит обратно в комнату. Сказала, не подумав, на самом деле, но теперь ей действительно придётся искать жилье. Всё рушилось на глазах, сыпалось, как песок сквозь пальцы, с каждой минутой ситуацию усугублялась, и Аня понимала, насколько глубоко в пропасть они падают, даже не одной спасительной соломинки на пути не возникало. Буквально бросались из крайности в крайность. Она уже ничего не хотела, готова была просто собрать вещи и уйти, чтобы просто всё кончилось, но где-то внутри у неё тлела надежда, что всё ещё можно спасти. Одной фразой. Юра замер на месте и не мог даже пошевелиться, весь похолодел сразу. Состояние, будто в обморок сейчас шарахнется. Ноги подкосились от её слов. Он ожидал любого наказания, но никак не её угроз уйти. Слабо помнил, что вчера нёс в порыве ревности, поэтому и не мог предположить, насколько все плохо, насколько он её обидел. Аня уже успела вытащить чемодан и теперь гневно сбрасывала туда вещи с полок. Прямо, как лежали, без разбора. Лишь бы поскорее убраться отсюда, лишь бы не передумать. — Я никуда тебя не отпущу, пока мы не поговорим нормально, — закрывает дверь в комнату и опирается спиной на неё. Издалека видел, её руки просто тряслись и не слушались хозяйку, на глазах слёзы стояли и ему хотелось, чтобы она расплакалась наконец, чтобы перестала строить из себя сильную, чтобы у него внутри всё рухнуло от того, как она плачет из-за него. — Мы вчера поговорили, — скидывает стопку с водолазками в чемодан, оборачивается на него и Юра ловит её усталые и решительные глаза, — и ты все высказал. — Анют, послушай меня, пожалуйста, — подходит ближе, и, на миг замешкавшись, кладёт руки на плечи, легонько сжимая, чтобы она не смогла их скинуть даже при очень большом желании, но Аня не дёргается. — Ань, я вчера повёл себя как последний гандон на планете, на твоём месте с бы даже разговаривать с собой не стал, но я не хочу расходиться, Ань. Анют, я люблю тебя. Я, блять, пиздец как сильно люблю тебя и не хочу тебя ни с кем делить. Вот и приревновал, потому что тупой дебил и мозгов у меня нету совсем. Аня отвернула лицо и зажмурилась, глаза снова предательски защипало. Чувствует, как его грубоватые дрожащие пальцы аккуратно и нежно стёрли скатившуюся слезинку. Всё-таки заметил. Юра не помнил, когда в последний раз искреннее просил у кого-то прощения и когда ему было так паршиво после ссоры. Возможно, это был первый раз на его памяти. А в первый раз всегда трудно. — Ань, прости меня, я мудак. Ладони перемещает на спину и прижимает к себе, не давая пошевелиться. Аня вздрагивает и устало опускает голову ему на грудь. Плачет. Музыченко тянет «шшш» и гладит по волосам. Долго стоят, пока Анины плечи не перестают содрогаться и пока она не поднимает на него глаза. Краткие поцелуи в горячий лоб чередуются с шепотом «прости» в волосы. Тысячу раз уже себя в голове четвертовал за такое паршивое поведение, с утра получил нагоняй от мамы, которая преувеличила, мол, пол ночи Аню успокаивала, она еле уснула, и оплеуху от отца, который отчитал похуже, чем после одной из первых пьянок. А Аня… Лучше бы вмазала ему хорошенько, только бы не плакала. Казалось, будто все в доме ополчились против него. И было за что. Ладошки Ани наконец сцепились за его спиной.