Luminoso ma imperioso

Сонхва утром был разбужен своим собственным солнцем, распластавшимся по нему и сладко сопящим в шею. Его волосы были взъерошены и торчали в разные стороны, словно маленькие лучики, а спящее расслабленное лицо украшала едва заметная улыбка. Сонхва легонько провел пальцем по мягкой щечке. Брови Сана чуть нахмурились, что вызвало улыбку на лице и у Сонхва. Сан зашевелился, уткнувшись губами в шею старшего, и хриплым голосом произнёс "утречка", после чего поднял голову и вытянул губы трубочкой в ожидании утреннего поцелуя. Солнце было таким ярким, таким тёплым и ласковым, что день, казалось, уже не мог быть лучше. Сонхва сидел на лавочке, обнимая Сана, и подставлял лицо солнечным лучам, пока его парень уплетал мороженое. Сонхва пожертвовал ему свою порцию, ибо любовь к подобной сладости у того была пугающе велика, он мог бы питаться одним мороженым, если бы Сонхва ему это позволил. Ноги обоих ныли после долгой прогулки. Они несколько часов бродили по набережной реки Хан, делая тысячи фотографий, просматривая которые Сан кричал "удали, я получился ужасно", зная, что Сонхва сохранит все фотографии до единой. На коленях Сана лежала очередная мягкая игрушка, купленная в магазине неподалеку несколько минут назад. Сонхва никогда не осуждал Сана за это пристрастие к мягким милым мордочкам, и по возможности радовал его подарками. Сан всегда реагировал на это очаровательно: сначала его глаза расширялись, брови поднимались в удивлении, рот приоткрывался, образуя идеальную "о", а затем он улыбался, широко, с морщинками вокруг сверкающих от счастья глаз, так солнечно, ярко и уютно, что казалось, будто этой улыбкой можно спасти мир. По меньшей мере, эта улыбка могла осчастливить Сонхва, поднять его настроение и дать ему волшебное чувство эйфории. Затем Сан всегда брал игрушку в левую руку и обнимал крепко-крепко, прижимаясь щекой к плечу, и тихо шептал "спасибо". Ради таких моментов стоило жить. Когда они вернулись домой, Сан первым делом положил игрушку к её собратьям, чтобы ещё раз налететь с объятьями, цепляясь маленькой обезьяной, обхватывающей всеми конечностями, и расцеловывая щеки. Такой Сан был словно глоток шампанского: сначала бодрящий, дающий в голову мгновенно, а затем заставляющий расслабиться и просто быть счастливым здесь и сейчас. Сонхва и был счастлив, нежность и спокойствие словно окутывали его, пока они обнимались на диване, пытаясь посмотреть какой-то мультик, сопровождаемый забавным комментариями младшего. Солнечное настроение передавалось ему, пока он готовил обед, а Сан крутился под ногами, скорее отвлекая, чем помогая. Он обнимал за плечи, крал поцелуи, нападал как котенок со спины, дуя в шею и зарываясь носом в волосы на затылке. Во время обеда Сан усаживался на колени к Сонхва, отбирал палочки и кормил его сам, теребя волосы старшего свободной рукой, потом отнекивался от предложения покормить его самого, хихикал и вырывался во время щекотки, и легко целовал в уголки губ. И улыбался. Как же солнечно он улыбался. Пока Сонхва собирался на работу в вечернюю смену, Сан смотрел на него как щеночек на уходящего хозяина, жалостливо и немного обиженно, ведь понимал, что скоро останется в квартире совсем один. Его щёчки и тонкие губки надулись, и он всем своим видом демонстрировал недовольство скорым уходом старшего. Тот все понимал, и сохранял внешнее спокойствие, хотя внутри все протестовало против ухода. Он так хотел посадить Сана на колени и гладить его по голове, наслаждаться тёплым дыханием, щекочущим шею, вдыхать запах волос. Но обстоятельства есть обстоятельства, и вне зависимости от его желаний ему пришлось оторваться от Сана, напоследок поцеловал его нежнейшим из поцелуев, прошептать: "не грусти, я буду дома уже в два часа ночи, потерпи чуть-чуть", и выйти из квартиры, оставив Сана одного.