Антрацитовое небо

Теплый и по-весеннему тягучий вечер, какие выдаются исключительно в безоблачную погоду, постепенно накрывал город своим темным, усеянным бликами звезд покрывалом. На проспектах появлялись их обыватели: офисный планктон, торопившийся разойтись по своим квартирам в надежде хорошенько выспаться и восстановить силы для следующего трудового дня, парочки влюбленных, которые держались за руки и нуждались во сне гораздо в меньшей степени, владельцы домашних животных, преимущественно собак, натягивавших поводки и резво убегавших вперед, и прочие, прочие, прочие. Чинно следуя по выделенной им пешеходной зоне, они в гармонии соседствовали с автомобилистами, то и дело вспарывавшими полумрак мощными прожекторами фар, а над ними, наверху, над крышами зданий, украшенных зажигающимися мягким светом прямоугольниками окон, простирался громадный купол неба, с западной стороны еще бледно-розового и словно бы прозрачного, зато с противоположной — темного и будто антрацитового. Он, бесконечный и монолитный, невольно притягивал взгляд и манил, создавая ощущение собственной незначительности. Однако вкупе это было прекрасно, и Рене, покинув высокое строение, где она коротала подавляющую часть будней, даже поежилась от созерцания подобной величественной красоты. Тихо отстукивая каблуками по плитке ведомый лишь ей ритм, она запрокинула голову и приобняла себя ладонями. На губах медленно расцветала улыбка. Пожалуй, кисть самого умелого художника не сумела бы передать всю ту гамму оттенков, что открывалась взору, а кроме нее, очаровательную легкость перистых облаков, пролегавших параллельно последним лучам несколькими изогнутыми дорожками. Приятный ветерок, у земли почти неощутимый, на высоте усиливался и медленно относил их к горизонту, и по мере продвижения они пропитывались окружавшими их красками… Чудесное зрелище и, наверное, лучший подарок после долгих часов, проведенных за нудной работой. Помогло и позабыть об усталости, и направить поток мыслей в пологое, гладкое русло, и отдохнуть уставшим от созерцания монитора глазам. Потратив несколько минут на любование, девушка наконец опустила взгляд вниз и более уверенным шагом направилась к обочине дороги. Ей требовалось всего-навсего поймать такси и, положившись на аккуратность водителя, устроиться на заднем сиденье, а там скоро и знакомый подъезд, лестница с недавно выкрашенными стенами, дверь и родной, уютный покой за ней — ее собственное маленькое царство… Она и не подозревала о том, что ее поджидали. И когда в поле зрения при случайном повороте туловища оказались очертания черной машины, отражавшей сияние нависающего над ней фонаря, а рядом знакомый силуэт, она на мгновение затормозила, обернувшись и склонив голову набок. Впрочем, видение не исчезло, как не могла по щелчку пальцев раствориться в прохладном воздухе и конструкция из металла, кожи и всей многочисленной начинки, скрывавшейся под поблескивавшей крышкой капота. Да и ее обладатель, скрестивший руки на груди, пошевелился, заметив ее внимание и словно давая о себе знать. — Рихард? — удивленно произнесла она, приближаясь и чувствуя, как на ней останавливается ничего не выражающий и точно застывший взор голубых глаз. Мужчина коротко кивнул, хотя вопрос явно не подразумевал ответа, в отличие от того, который последовал за ним: — Ты… что здесь делаешь? — Захотел подбросить до дома, — он повел плечами, а затем шагнул к передней двери и, уже приоткрыв ее, добавил негромко: — если ты не против, конечно… Особенных планов на вечер, до сего момента обещавший стать таким же непримечательным, как четыре или пять ему предшествовавших, у нее не намечалось, пускай, даже если бы это было не так, она бы решительно отмахнулась от мыслей об их существовании… Причем по достаточно веской причине. И сейчас, забираясь в салон, где царила все та же непривычная тишина, нарушаемая только шумом заведенного мотора, она ощутила, как на сердце голодной бродячей кошкой заскреблась тревога. Сначала тихонько и несмело, не слишком навязчиво, будто прося впустить ее, но с каждой минутой все надрывнее, отчаяннее, постепенно заглушая окружающие звуки. Ехали молча. За затемненными стеклами проносились освещенные участки дороги, рекламные щиты, вывески магазинов и перемещавшиеся силуэты людей и других автомобилей, то обгонявших их в спешке, то неторопливо пристраивавшихся позади. Остальное утопало в полумраке. И хотя девушка успела досконально изучить маршрут, коему следовала два раза в сутки на протяжении более чем полугода, теперь ей не удавалось определить, что они миновали: вход в маленький скверик или пустующее пространство между домами, уводившее вглубь квартала; просторное здание с колоннами, возведенное здесь на стыке прошлого и позапрошлого веков, или обычный панельный дом, отнюдь не представляющий собой какой-либо архитектурной ценности… Или же у нее просто не отыскивалось желания? От нечего делать она перевела взгляд к зеркалу заднего вида, обеспокоенно скользнула им по знакомым чертам. Ничего. Собранность, спокойствие и в некотором роде опустошение. Словно бы истинное лицо, живое и подвижное, покрывала высеченная единожды и навсегда каменная маска. Нет, не таким она надеялась увидеть его в следующий раз… Не таким. И точно уловив окончание цепочки ее размышлений, Круспе поднял глаза. Лента асфальта, размеченная белыми полосами, за ними легко просматривалась за отсутствием иных машин, и потому два взора невольно скрестились. Зная свое пагубное неумение скрывать испытываемые эмоции, она постаралась отвернуться, однако в тот миг, когда зрительный контакт не успел расторгнуться, все-таки заметила обращенное к ней раздражение, смешанное едва ли не со злостью. Он ненавидел, если его жалели. Да и все они, обладатели взыгрывавшей гордости, которую, видите ли, уязвляло чье-либо участливое сочувствие в любых его проявлениях. Или суть заключалась вовсе не в этом, и сказывалось влияние стереотипов о том, что мужчина обязан быть стойким и безропотно переносить испытания, любезно подбрасываемые жизнью, полагаясь лишь на собственные силы, а не чью-либо — тем более женскую, подразумевалось на деле — поддержку? Кто разберет… Атмосфера между тем становилась угнетающей. Оба не предпринимали попыток возобновить переглядывания. Каждый остался в обществе своего настроения и мыслей, и Рене, поежившись, склонила голову к спинке сиденья. Пара размеренных вдохов и таких же выдохов, глубоких, рассеивающих волнение, но вернуться к обыкновенному состоянию никак не получалось. Наоборот, темнота под веками обостряла ощущения, и они приносили куда больше дискомфорта, спеваясь в неусыпном многоголосом хоре с разумом, попеременно подливавшим масло в огонь, так что в итоге данную затею пришлось бросить и, вновь вернувшись к миру, бездумно смотреть вперед, на исчезающие под колесами метры дороги, на сменявшиеся цифры на панели управления, на пальцы Рихарда, уверенно сжимавшие руль и на контуры его лица и плеч. Впрочем, смотреть не хотелось. Хотелось податься к нему, протянуть руку и прикоснуться, почувствовав заветное тепло, а потом уткнуться, прижаться и уже не отпускать, дабы между ними опять не пролегла череда подобных дней… Однако ответом на ее желания служило прежнее оцепенение. И ей казалось, что действительно направь она к нему ладонь, и столкнулась бы с невидимой и прочно разделявшей их преградой. Поэтому тихий шелест тормозов и несколько покачиваний, ознаменовавшие завершение их пути, сопроводился волной облегчения. — Спасибо, — хрипло после длительного молчания произнесла она, хлопая дверью и оборачиваясь к спутнику. Тот тоже поднялся со своего места и вышел. Достал пачку сигарет, но, покрутив ее, не затянулся, а только вернул в карман и затем смерил ее бесстрастным взором, кивнул. По его мнению, это, может, и считалось исчерпывающим жестом, выполнявшим роль и принятия благодарности, и заодно прощания, однако по ее — нет. И вместо того, чтобы, отделавшись сдавленной, фальшивой улыбкой, направиться к крыльцу подъезда, на чьи ступени ложился тусклый свет вкрученной в плафон лампочки, она осторожно и беззвучно, словно бы шорох ее шагов был способен спугнуть его расположение, обогнула перед автомобиля и замерла в десятке дюймов от него. — Что я могу сделать? — Ничего, — глухо отозвался он, но, подумав, изменил ответ. — Пойти домой. Окрепший ветерок мягко перебирал его темные пряди, и ей почудилось, мол, они живут своей собственной странной жизнью, будто бы извиваясь в неизвестном для людей танце. — Вряд ли тебе по душе специальность таксиста, — она чуть дернула уголком рта, имитируя усмешку, пускай взгляд не лишился выражения серьезности. Музыкант негромко хмыкнул, отводя глаза, а она на свой страх и риск все же совершила желанное действие. Подрагивавшая рука преодолевала расстояние, отделявшее ее от его скулы, мучительно долго и отчасти нерешительно, точно тянясь к дикому животному, укусившему бы или поцарапавшему, а когда под подушечками пальцев почувствовалось тепло, девушка уловила почти неразличимое колебание, и в душе затаился страх. Впрочем, немногословный собеседник не отстранился и никак по-другому не проявил отвращение от тактильного контакта, лишь свел к переносице брови, и она наконец успокоилась. Чуткое женское нутро говорило ей как раз то, на что она так надеялась, — оно ощущало его слабость. Ведь он мог бы запереться от нее, мог оставить или объявиться через неделю или две, когда тоска сошла бы на «нет». Однако он приехал. А значит, нуждался в ней, и, спровоцировав, ей удалось бы заставить его выплеснуть боль, а потом, как делали многие женщины, утопить ее в чаше своей любви. И он тоже желал этого. Иначе почему бы еще ее большой палец столь беспрепятственно скользил по его коже, лаская? — Ты просто довез меня? И не зайдешь? Рихард… — Ты не понимаешь, — выдохнул он с досадой и отступил на шаг, а она подалась за ним следом: — Так расскажи! С минуту они стояли друг напротив друга в напряжении. Его темные зрачки, расширившиеся за счет опустившихся на землю сумерек, беспокойно сновали по ее чертам, и внутри него царила жестокая борьба с ним самим — борьба, бессмысленная победа в которой не принесла бы ему того утешения, какое доставило бы немного обидное поражение… И наплевав на это, на оставленный на задворках сознания голос здравого смысла, на то, что всю дорогу он успешно замыкался в себе, будто рак-отшельник в своем тесном панцире, Круспе решительно шагнул вперед, и его руки обвились вокруг ее плеч спасательным — и для него в каком-то роде даже спасительным — кругом, притянули — правда, немного бесцеремонно, — и, ощутив, как она вздрогнула и шумно вздохнула от неожиданности, он склонился, компенсируя их разницу в росте, и уткнулся лицом ей в область ключиц. А Рене широко распахнутыми глазами уставилась поверх его плеча в простиравшееся над ними небо… Ей никогда не доводилось кого-либо терять, будь то родственник или всего-навсего хороший приятель, с коим весело поболтать или в чьем обществе время летело быстрее. Она не знала той пронзительной и не оставляющей человека ни на минуту горечи утраты, не знала чувства пустоты внутри, словно в груди кто-то выпилил огромную дыру и дал такое количество обезболивающего, что бедной жертве долго приходилось ходить и, ничего не ощущая, наблюдать, как из ее тела капля за каплей выплескивалась жизнь… Не знала и, пожалуй, не хотела знать, ибо на данный момент самым близким существом для нее являлся Рихард. И, замерев, она почти не дышала, дабы не разрушить миг их близости, не прервать бега секунд, в течение которых он находился рядом с ней, его дыхание, тяжелое и прерывистое, горячим жаром опаляло ее шею, его грудь неровно вздымалась, касаясь ее туловища, не упустить тех мгновений, когда чувствовала в себе силы забрать частичку его боли и хотя бы как-то помочь, разделив его несчастье. Когда все случилось, они прогуливались неподалеку отсюда и, негромко смеясь, беседовали о чем-то, перебрасывались шутками. Разумеется, трели телефонного звонка, раздавшейся из его кармана, никто не придал особого значения — мало ли кому потребовалось переговорить с ним. Но полминуты разговора, и она, не слыша голоса на том конце, его тона и произносимых фраз, поняла: что-то изменилось — непоправимо изменилось. Смена выражений лица оказалась моментальной. Улыбка стерлась, смешливые морщинки разгладились, и на их месте проступили новые, очертившиеся глубже и четче, будто бы он резко постарел лет на пять. Большие глаза на мгновение утратили способность фокусироваться, а затем, стоило информации наконец подвергнуться полной обработке, их наполнили искорки боли. Такие же, как и те, которые она заметила в его взоре теперь, стоило ему отстраниться. Нет, он не плакал, однако веки припухли, и его лицо стало видеться ей каким-то усталым и воспаленным. Наваждение немного рассеялось, едва он моргнул, и все же того, насколько глубокие борозды запечатлели в его душе события последних суток, было трудно скрыть. Девушка беззвучно переплела его пальцы со своими. — Ладно… — неохотно произнес он, точно уговаривая самого себя. — Спасибо. И извини за это, — она пренебрежительно покачала головой, уверяя его, мол, все в порядке. — Я поеду, наверное. — Ну уж нет, — ее губы стянулись в тонкую полоску. — Я не только в здравом уме и трезвой памяти, но и при хорошем зрении… Погляди на себя! Если сядешь за руль, то повторишь участь своего друга, — и он поспорил бы, однако чувствовал правоту в ее словах. Да и гневный взор, брошенный на нее при упоминании произошедшей аварии, которая унесла жизнь еще одного человека, коему жить бы и жить, получился каким-то вялым. — Идем, — она потянула его за руку, — выспишься, по крайней мере… — Не усну, — ответил Рихард, но далее не препятствовал, и они, оглашая разносившимся в пространстве шумом лестничные пролеты, двумя темными силуэтами поднялись наверх, к ее дремлющей в безмолвном спокойствии квартире. Снаружи сквозь стекла лился холодный свет далекой луны, приближавшейся к очередному пику, и в его лучах очертания предметов приобретали странную резкость. Все казалось другим и незнакомым: и многочисленные цветы, красиво обрамлявшие подоконники, и поблескивавшие на полках корешки книг, и просторная постель, к которой она его подтолкнула. — Не усну, — упрямо повторил он и добавил: — Несколько дней не выходит — мысли раздирают сознание. — А ты попробуй, — она мягко надавила на его плечи, заставляя откинуться на спину и обратить взгляд к серому в сумерках потолку. Мужчина вновь ощутил тепло ее рук, на сей раз коснувшихся его висков, и аккуратно перехватил ее запястье своими пальцами, перебирая и словно бы играясь, на что она одарила его теплой улыбкой. — Хэ-эй… — он увлек ее к себе. Понимая, чего он хочет, она пригнулась, и их губы соединились в долгом, однако лишенном страсти, мягком и отчасти успокаивающем поцелуе. — Вот так… Когда она вышла из ванной, где сбросила надоевшую за день и ужасно сковывавшую блузку и брюки и облачилась в широкую и легкую кофту, доходившую ей едва ли не до колен и периодически выполнявшую роль ночной рубашки, веки Круспе были опущены и иногда подрагивали, зато дыхание сделалось ровным. Она невольно задержалась прежде, чем лечь, изучая его озаренный бледным светом профиль, будто впервые, и выражение лица, расслабленное и умиротворенное. Необычное зрелище после всего случившегося. Впрочем, на время забывшись, он все глубже и глубже погружался в царство Морфея. И осторожно, боясь разбудить и набрасывая на него одеяло, она распустила волосы и пристроилась рядом, прикрыв глаза и чему-то в темноте широко и с облегчением улыбнувшись… Так они и спали, пока какое-то мимолетное видение, обеспокоившее его, не заставило вздрогнуть и пробудиться. В первую очередь явилось непонимание, свойственное абсолютно всем людям, столь резко вырванным из созерцания снов, но потом, оглянувшись и отыскав взглядом девушку, уютно свернувшуюся на своей половине постели и подложившую себе под голову сложенные вместе ладони, мужчина выдохнул и закрыл лицо руками. Глаза слипались, и разум впервые за адскую неделю по-настоящему требовал покоя. Сочтя данное чувство добрым знаком, он не стал идти ему наперекор и поднялся лишь за тем, чтобы тоже раздеться, а вернувшись, опустился на простыни и обернулся к Рене. Покрывало, соскользнув, оголяло ее округлое плечико. Он переместился на бок и постарался придвинуться к ней вплотную, ощущая запах не выветрившихся не то с сегодняшнего, не то уже со вчерашнего дня духов. Его пальцы ласково погладили обнаженный участок кожи, и тишину нарушило тихое мурлыканье — она нечто пробормотала, не вырываясь из сладкой дремы. Усмехнувшись уголком губ, он потянулся и заключил ее в кольцо объятий. Стало теплее и как-то… уютнее, что ли. И в итоге чувство комфорта оказалось настолько пьянящим, что отрываться друг от друга они не захотели. Вплоть до мелодичного сигнала будильника. — Доброе утро, — прошептала она, поворачиваясь и сталкиваясь с его сонным взглядом. — Доброе утро… — ответил он, подаваясь вперед и оставляя невесомый поцелуй у нее на щеке. Свободных минут для нежности у них, к сожалению, в запасе не оказалось. Девушка всегда рассчитывала свое время скупо, отводя большое количество на отдых, и потому он вскоре обнаружил ее на кухне, в прежней темной пародии на платье, которая, однако, смотрелась на ней достаточно изящно. В турке негромко ворковал кофе, под крышкой сковороды томилось что-то исторгавшее аппетитный аромат. — Порой у меня складывается впечатление, что, трудясь над совершенством, на небесах по ошибке создали тебя, — он приблизился к ней сзади, утыкаясь носом в ниспадавшие пряди. — И успокоишь, и приласкаешь, и накормишь… Может, мне жениться на тебе, а? — Он ощутил, как она вздрогнула, не уловив в его тоне намека на шутку. — Я чертов трудоголик, Рихард. Буду вечно торчать на работе… Ты не выдержишь меня долго. — А по-моему, мы друг друга стоим. Кухню затопила тишина. Рене, улучив мгновение и обернувшись, подняла на него глаза, и его пальцы скользнули по ее скуле, одаривая мягкими касаниями. Она, инстинктивно зажмурившись и припадая щекой к его ладони, проговорила задумчиво: — Кто знает, — а затем опять обратилась к плите, ловко не давая почти готовому напитку перелиться через поблескивающее горлышко, и добавила вполголоса: — Впрочем, я непременно обдумаю ваше предложение, Герр Круспе…