Да цепляй уже

      — Как, как? Да никак. Иди сюда, блять, и не еби мозги.       Мирон когда говорит так, то и слушаться хочется. Вкрадчивым заёбанным голосом он может внушить тебе любую хуйню, а ты только радостно и не глядя всё подпишешь. За это ему в пору выдать премию Гарри Гудини за подавление воли человека посредством глаз и голоса.       Глаза, да. Смотрит неотрывно и внимательно, следит за каждым твоим шажочком, любым малейшим движением. Моргает синхронно с тобой. И если ты взгляд от него отведёшь — значит проиграл. Ты уже весь в его власти и нежишься, пока он тебя вертит, как ему одному нравится.       Слава цокает, фыркает, дуется, морду вертит в сторону, но вздыхает и подходит. Взгляд отвёл — продул. Садится рядом с ним на колени и смотрит на джинсы, прямо в шлейф на паху. За подбородок Мирон его пальцами легонько обхватывает и голову на лицо своё поднимает. Он теперь аккуратнее побрился, не так уёбищно смотрится.       Глотается Славе тяжело, взгляд не отводить ещё сложнее. Его же буквально сверлят этой лаской, сотканной из каких-нибудь голубых садовых цветов. Дельфиниума или Агератума. Спасибо, мать выращивает и постоянно говорит, как получились хорошо, так что с чем сравнивать есть.       — Подумаешь ошейник, Слав? Мы ж друг другу доверяем, а?       — Да цепляй уже, блять, — раздражённо говорит Слава и строптиво встряхивает головой, пытаясь высвободиться от хватки на подбородке. Но до пизды тщетно.       Мирон расслаблять её и не планирует, только немножко пальцем большим ласкает и улыбается мягко, нихуя не виновато, но с намёком на это.       Быстрее начнут — быстрее закончат. В пакетике, что притащил Мирон, Слава краем глаза ещё какую-то хуйню видел, так что пока колени не сильно трясутся, упираясь в деревянный отдраенный ламинат. Пойдёт.       Наконец рука уходит, и сразу обратно возвращается возможность делать глубокие вдохи. До этого момента она как-то пропала. Незаметно, но полностью. Руки Мирона вытравливают воздух из лёгких. Поэтому хорошо, что сейчас в них полосочка из кожезаменителя, чёрная, с несколькими шипами и карабином большим. Пальцы касаются шеи. Щекотно. От шеи идёт кровь, которая волной ударяется о сердце. По крайней мере по ощущениям организм там точно с ума сходит.       — Давай угадаю, потом идут кандалы, а затем кляп?       Милейшая улыбочка в ответ говорит, что он, блять, угадал всё абсолютно верно, хотя это была лишь тупая шутка на фоне нервов. Ноги задеревенели, лёгкие уже бьют тревогу, что им не подают кислород. Ладони вспотели.       — Вообще-то наоборот. Лучше сначала кляп и ты это только что сам доказал.       — Я на кляп не соглашался. Мой рот должен быть открытым, чтобы я мог тебя посылать.       Мирон усмехается и гладит по голове, тянется за пакетом и достаёт оттуда кляп. Чёрные стяжки, чёрный шарик. Его изнутри языком покатать можно, а речь будет невнятная, придётся протесты выражать конструктивно и всего лишь одним словом. Чтобы точно понял. А с этим у нас проблемки.       — Открой рот.       Нихуя он не откроет. Слава отворачивает голову в сторону и смотрит на комод. Лучше бы на нём трахаться начали, хоть вместе со стулом для низкорослых, хоть бы грохнулись с него, это и то будет более нормально, чем позволять себя превращать в какую-то упрощённую версию раба.       Опять эти пальцы схватились за подбородок и вернули голову в то положение, в котором видно этот властолюбивый строгий взгляд. Слава сколько раз пытался его подушкой во время секса закрывать, отворачиваться от него, просто с закрытыми глазами лежать, а он всё одно и одно — как начнёт пялить, так и заставляет в ответ смотреть и растекаться лужицей, молить о чём-нибудь и ластиться, покорно склонив голову.       — Тебе обычно не нравится, когда я рот открыв…       Успел сучара. Шарик свой вставить. И уже на затылке застёгивает. Так инфаркт ведь получить можно. Ты говоришь спокойно, а тебе кляп в рот пихают. Губы его обхватывают крепко, язык автоматически начинает изучать препятствие. Так и захлебнуться недолго, а слюны выделилось уже много. Куда эффективнее было бы её на член пустить, а не кишечник раздражать.       Чешет важно свой подбородок, оценивает работу и улыбается. Доволен. С ним таким трахаться уже не хочется, только и ноги не позволяют встать и уйти.       — Вставай.       А вот сейчас позволяют встать. Слава поднимается и не уходит. Смотрит обиженно с лёгким румянцем на щеках.       — К красному шарику твоя зелёная чёлка не пошла бы, — веско уточняет он и гладит нежно по бедру. Сам-то в одежде ещё, а как только пришёл, так сразу сказал раздеваться. С таким энтузиазмом, что нельзя было не согласиться на это.       Хотя на цвет шарика как-то похуй. Его всё равно во рту у себя не видно, хоть зелёный, хоть голубой, тут роли играть не будет.       Чёрные кандалы? Слава вскидывает бровью. На похороны собрались? Дичайшее неуважение к русской рэп-культуре, что её провожают в таком виде. Ебали в рот, а рот закрыт.       — Ложись.       Таким тоном должна была говорить та карга, которая заманивала детей в свой сладкий домик и варила из них себе ужин. Но это говорит Мирон, и от этого страшно как-то по-другому. Страх уходит в хуй. Крепкий притом страх, основательный.       — Руки раскинь, да, вот так. А ноги вместе. И глаза закрой.       Вот это тема. Лучше не видеть, что там снаружи происходит. А то всегда надо контакт зрительный выдерживать, а на это сил столько уходит, что на размышления мыслей не остаётся. А сейчас есть время подумать о том, что происходит.       Происходит копошение. Слева и справа. Это мешает думать, приходится даже открыть глаза, на что Мирон заагрился сразу и рыкнул, прося вновь их закрыть. Ну, закрыть так закрыть. Слава сглатывает и закрывает. Перед собой видит темноту, чувствует свою правую руку, её дёргают случайно, пока завязывают чем-то. Натяжение пошло. Теперь опять с левой стороны, уже быстрее и сразу с натяжкой. Потом ноги. Без фанатизма, только кандалы напялил и всё. Дело сделано. И всё это было понятно закрытыми глазами. Правду говорят, что у незрячих остальное всё развито лучше. Один раз пришлось в темноту опуститься и сразу осязание и слух возросли-то как.       — Открывай.        А может не надо? Слава открывает, видит потолок, смотрит на Мирона. Тот сидит всё ещё в одежде, рядышком. Мычанием Слава пытается передать, что в одежде ебаться как-то неудобно, на что Мирон только усмехается и качает головой.       — Я душик приму, а ты пока тут полежи.       Что, блять?       Слава дёргается и вдруг понимает, что малоэффективно он дёргается. Запястье отходит от кровати только на два сантиметра. И левое, и правое. Ногами-то двигать можно, только друг от друга их отвести нельзя. Зато идеальные толчки подобным образом можно делать.       Несмотря на возмущённое мычание, Мирон спокойно выходит из комнаты и прикрывает двери. Слышится шум открывания других дверей и воспринимается это всё как издевательство.       На шее удавка, руками не двинуть, ноги связаны, крикнуть нельзя. Блять, аж хуй возмутился и недовольно встал. В животе атомная война проходит, страшно, пиздец.       Водичка пошла. Слава взвыл. Уставился на потолок. Беленький. Красивенький. Ровненький. Эпитеты закончились. Можно начать подбирать эпитеты для Мирона, там надолго хватит. Несколько часов точно.       На пятую минуту уже стало легче дышать. Подумаешь, связали? Ну не подвигаешься немного, не беда. Слава вздохнул и как-то примирился с этим. Подвигал ещё рукой. Безрезультатно. В затылок даже что-то сладенько ударило, там где ремешок от кляпа. Мирон и так контролирует его одним взглядом, а теперь и вне своего присутствия двигаться не даёт. Сердце тормозит, когда вода выключается.       Вот сейчас придёт Мирон и с ноги ему. С двух.       Дверь открываться не спешит. Слава смотрит на неё, как на врача больной раком. Дёргается опять, мычит. Закатывает глаза и закрывает их.       — Девушка-красавица, вы мне очень нравитесь, — пропевает Мирон, приоткрывая дверь и падая лопаткой на косяк. Облизывается и отпивает чай. Сухой, падла. — Ну чего ты мычишь? Ты так красиво лежишь, не мог же я пропустить это? Тебя как, ебать или ещё полежишь? А? Ну, хорошо-хорошо, пойду ещё тортик съем.       Да какой торт, а если сердце остановится? Возраст Христа пережил и всё, от тортиков отказываться уже надо. Слава через шарик пытается послать Мирона далеко и надолго, пока на деле хочет поближе и надолго, брыкается, руки поднимает. Одна поднимается, вторая опускается.       Кто в здравом уме будет бросать бедного, голого, связанного человека на кровати и идти пить чай с тортиком? Холодно. Не хватает его тёплых щекотливых касаний. Его поцелуев насмешливых губ. Даже хера его необрезанного.       Хорошо, будь по вашему. Обижаться надо уметь в любой ситуации. Слава закидывает вверх голову и закрывает глаза. Решает твёрдо и уверенно, что морозиться будет до конца.       — Не бери больше медовик, сладкий очень. Там птичьего молока не было?       Опять появляется с чашечкой чая у косяка дверного. Как он там смотрит Слава не видит, он поклялся не раскрывать глаза в любом случае.       — Ты такой милый, когда сердишься, — фыркает Мирон и обратно уходит.       Ему там мёдом намазано или что? Хуй сел? Разучился уже и ебаться? Это что, два навыка пропил уже? Единственных-то. Слава злорадствует и плачет про себя одновременно. Руки уже затекать начинают конкретно. Ногам прохладненько, пальчики поджимать приходится.       — Ну как? Ты ещё со мной не разговариваешь? Молчишь? Я, кажется, нового Гнойного изобрёл. Или у тебя уже есть какая-то такая личность? А хочешь поцелую?       Если честно, очень хочется. Чтобы пришёл, везде поцеловал, вытрахал и развязал. Но пока что хватит и признания только себе одному в этом.       — Ну не хочешь, как хочешь, — бурчит Мирон и на сей раз не уходит, а подходит и садится рядом на кровати. — Красивый ты у меня. Ножки длинные, с ластами, а красивые всё равно. Тебе и колготки пошли бы, но ты меня за это точно пошлёшь. Животик втяни. Разъелся, а всё равно моё добро. Смотри и трогай.       Спорить не хотелось. Глаза всё ещё были закрыты, дыхание стало ниже: Слава вслушивался. Про себя послушать всегда нравится, когда восхищаются-то. Ещё пару таких словечек и на колготки можно будет согласиться. Для клипа красился, парик надевал, ну и колготки наденет, куда деваться-то.       Касание неожиданное очень, тихое и нежное. По животу, который в себя сразу вобрать захотелось, чтобы рёбра засветили через кожу или чтобы пресс проявился. Его там нихуя практически, но немножечко всё же есть. Значит, не совсем от рук отбился. К тому же с Мироном они и так постоянно нормы ГТО сдают. То на концертах отплясывают, то на кровати или столе. На полу даже разочек был. Неудобно было пиздец, все колени поотшибали. На полу только для минетиков стоять хорошо. Ну, или чтоб ошейник надевали.       — Хороший ты мой.       Уже и глаза открыть хочется, но их накрывает тёплая рука, губы касаются шеи вместе с тихим дыханием. Щекотно и сладко. По телу проходит дрожь. Ошейник держит дёрнувшийся кадык.       — Ты уже всё? Мой полностью? Глаза не открывай.       Детские глупые вопросы на которые гордо хочется ответить «дя». Твой и уже давно. Год точно, до этого хуйня творилась, химия начиналась только, а вот год уже как да. Как продался одному единственному человеку полностью. А ему взамен кляп в рот и кандалы на руки. Ну где здесь справедливость?       Лёгкое касание на левой ладошке, пробирает. Словно ножом тупым режут, но слабенько, проводят просто. А на месте всё равно порез остаётся. Хочется схватить его пальцами, они тонкие и длинные, — точно поймает, — и не отпускать, чтобы в руке продолжало быть тепло. А оно то есть, то его нет. Издевается Мирон, вывёртывается постоянно. Ловишь его, ловишь, а он в итоге ловит тебя.       Сложно не открывать глаза, но Слава старается. Одинокая ладонь путешествует с груди по животу, словно разглаживает все складочки жировые и убирает их. По крайней мере внутри что-то сжигается. Когда тепло перемещается на член, хочется взвыть, но Слава только голову забрасывает ещё выше и стонет.       Мирон, не удержавшись, целует его в щёку, обходя ремешок, в нижнюю губу под шариком, по подбородку языком ведёт.       — Ты такой красивый. У тебя так реснички подрагивают, ты бы видел. А лучше не видь. Хочу быть единственным, кто это видит. Ты с кляпом такой тихий, но как-то мне его сейчас убрать хочется. Мешается.       Мешается. Слюны так много скапливается, что приходится давиться, а другая вытекает из уголков губ. Член одиноко стоит и ждёт, когда о нём вспомнят, но Слава закрытыми глазами чувствует, что Мирон сейчас смотрит только на лицо. Преимущественно на мокреющие губы. Он даже пальцем начинает по ним проводить. А обхватить ответно нельзя, только языком шарик толкать неосознанно и мычать.       — Ты сейчас такой отзывчивый, — хрипит Мирон и гладит ладонью уже по бедру.       Слава руки сжимает в кулаки и дёргает ими. Хочется поймать, нагнуть к себе и поцеловать. Вобрать в себя и его мягкие губы, и его красную головку, и ладонь повести куда надо, а то лежит неправильно. Неприкаянно. Не там. Но тронуть нельзя, да и Мирон ещё в одежде.       — Ну тише, тише, дай ещё посмотреть, — шепчет Мирон, успокаивает, наклоняется и целует над пупком, проводит языком кружочек и кусает за бок.       Чёлочку убирает, которая на глаза лезет, но практически не касается. Приходится довольствоваться слабеньким ветерком от этого лёгкого жеста. Мало. Ноги сгибаются и пихают Мирона куда-то в рёбра. Он смеётся и укладывает их неумолимо обратно, гладит щиколотки.       — Я тебя так выебать хочу, что хуй уже болит, а насмотреться всё равно не могу, представляешь, Слав?       Ни себе, ни людям. Конечно Слава представляет, он тоже ебаться хочет так, что яйца поджимает, а до него дотрагиваются по поглаживанию в минуту. Нельзя, нельзя путать человека живого, тактильного, с экспонатами в музее. Только через кляп этого не скажешь, приходится стонать и дышать тяжело.       — Расстегнёшь?       Кровать прогнулась и рядом с левой рукой уже воздух не проходит. Мирон чуть пригибается, джинсами в руку толкается. На ощупь Слава находит ширинку и около трёх минут мучается, пытаясь расстегнуть сначала пуговицу, а потом саму молнию. Мирон стоит терпеливо, дышит тихо и очень тяжело. Слава, пока расстёгивал, успел многократно его погладить по бугру. Настырные пальцы лезут дальше, отгибают трусы, и вдруг всё уходит. А только подушечкой среднего до горячей кожи дотронуться и успел.       Спина уже болит так лежать. Плечи болят. А Мирон всё медлит и медлит. Слышно прекрасно, как футболка снимается, падает; как штаны стягиваются, падают; как трусы отдельно за ними скользят, очень тихо падают. Как носки чёрные падают не слышно, возможно и не падают. Интрига.       Туда-сюда ходит голый, а глаза открыть до сих пор не получается. Закрылись и всё тут. Чернота вокруг и образы. Наконец кровать тихонечко скрипит, ладони начинают внутри бёдер гладить. Но пах решительно обходят стороной — издевается. Пытает. Но хотя бы где-то гладит, это уже хорошо.       Он же всегда такой тактильный. Вечно трогает везде, незаметно и крепко. Облапать хочет везде и всё, только на людях сдерживается. Узкий круг друзей даже забывает порой, что они вместе. Но если начнёт трогать, то пиши пропало. Полезет дальше, язык у него зачешется, придётся им лизать что-то. Хоть шею, хоть Славин язык, хоть хуй его. Всё этому языку надо пообшманать. Живёт отдельно от своего хозяина, но очень на него похож.       Залезает под ноги. В ловушке оказывается. Сейчас можно к себе прижать и не отпускать. Но Мирон действует раньше. Жопу приподнимает, капает смазки, выкидывает тюбик, пальцами проталкивает жидкость глубже, толком не разминает. Потом ладони на бёдра устраивает, головкой прислонившись, и входит медленно по самые яйца. С долгожданным вздохом.       Слава голову вертит, сбивается, сглатывает сложно и тяжело, чувствует давку ошейника. Ошейник сейчас — меньшее из зол, серьёзно. Надо было на него сразу соглашаться спокойно, потому что от него только давление приятное. А вот кляп раздражает. Из него слюна течёт, он давит на щёки и губы, челюсть уже затекла немного. Но стоны через него получаются охуительные, а собственная слюна струйками на подбородке и шее возбуждает ещё больше.       Мирон дерёт его быстро, голодно. Гладит везде, старается одновременно и держать и гладить. Был бы он нормальным человеком — хуйня была бы. Но это Мирон и он уже столько всего перегладил и пережамкал, что научился всё совмещать. Навыки в ебле у него не упали, хорошо. Пострадал только рэп.       Слава руками дёргает, обхватить привычно хочет его, нагнуть к себе. Опять глотать приходится. Господи, снимите кляп!       — Ты весь мокрый, — Мирон приостанавливается, дышит громко, далеко, а кажется, что его лицо напротив. Собака уставшая. Остановился, а хуй не вытащил. Слава сжимается и ногами пихает его в тощую жопу.       Пальцы легонько приподнимает голову, влажный затылок обдаёт холодом. Несколько секунд и на рот ничего не давит, уже можно глотать спокойно, облизываться. Мирон лезет целоваться, Слава выгибается ему навстречу, отвечает с готовностью. Получается очень мокро. Слюна оседает на губах Мирона и продолжает стекать по Славиным.       — Еби уже, — шепчет Слава и падает обратно на подушку. Закрывает рот — кайфует. Облизывает губы. — Когда ты побреешься уже? Колется.       — Я скорее в зелёный её покрашу, чем сбрею.       — Почему в зелёный?       — Я видел, у тебя там краска ещё осталась.       Мирон с зелёной бородой — звучит как мем. Славу пробирает смешок, он фыркает и улыбается, облизывается. На новые толчки довольно жмурится и поджимает пальцы на руках и ногах.       Сердце больно сжимается и подпрыгивает, Мирон взял старый добрый темп. Широко и быстро. Так их обоих надолго не хватит и можно будет наконец поваляться вместе после оргазма.       Слава громко стонет, Мирон ловит его губы, берёт себе передышку, гладит ладони. И как со своими лапками дотягивается только.       — Хочу тебя укусить, — говорит Слава. — Дай кадык.       Мирон усмехается, целует ещё раз взахлёб, не хочет отрываться, а потом всё же подбирается ближе, выставляя шею. Слава проводит по ней языком, чувствует лёгкую щетину, прикусывает кадык, как и хотел, раз, другой. Хочет по старой привычке ещё гладкий подбородок прикусить, но там бородка. Отфыркивается.       — Я её сбрею нахуй.       Не сбреет. С самого первого дня, как эта дурная идея пришла Мирону в голову, Слава говорит и говорит, что сбреет, пока тот будет спать, и ничего ему за это не будет. Не будет-то не будет. Но и не сбривает, а ей уже скоро год будет.       — Тебе идёт чёрный. Он так гармонично смотрится на твоей коже.       — В ошейнике я спать не буду. Иди на хуй.       — И зачем я снял кляп? — бормочет Мирон и, напередохнувшись, наконец продолжает ебать.       Хватается изогнутыми пальцами за яйца, от основания сладко ведёт вверх, но до головки не доходит. И надрачивает, забивая на неё. И сам вбивается уже не быстро, а с определённым ритмом. Раз и два. Раз и два. Раз и два. Выворачивает всего Славу, он коленями его хватает и ближе жопу поддаёт, чтобы сильнее толчки чувствовать и отлететь ещё больше.       Наконец колесо сансары вспоминает о головке и что дрочить можно полностью, а не только жалкий кусочек члена. Как раз синхронизируются и кончают спустя три минуты. Живот у Славы испачкан. И своей спермой и Мирона. Мирон между тем кандалы на ногах снимает, целует каждую щиколотку, а потом языком вытирает со Славиного хуя остатки спермы.       — Я помру, если ты мне сейчас ещё сосать начнёшь, — делится Слава с блаженно прикрытыми глазами.       Руки развязываются, кандалы теперь не мешают. Слава руки разминает, Мирона к себе тянет и целовать начинает. Вместе валятся на кровать с прикрытыми глазами. Дышат тяжело, обоим жарко, а отставать друг от друга не хотят.       — Понравилось?       — Я согласен только на чокер.       Говорит Слава, поглаживая чёрную полоску у себя на шее. И знает, что пиздит.