Со скоростью света

Собственное отражение пугает. Он долго смотрит на черный свободный пиджак, черную рубашку под ней с кружевными рукавами и высоким резным воротником, черные брюки со стрелками и думает, какими словами описал бы он его сегодняшний вид. Не лицо, не его. Лишь его одежду, натянутую со вкусом на выпотрошенное худое тело, ни капли не щадящее себя. Наказание самого себя за упущенную чужую жизнь теперь его придел - смертный приговор, не приведённый в исполнение. Смотреть в свои тоскливые глаза цвета янтаря – его сравнение – невыносимо. Вина, теплящаяся на глубине карих омутов, пробирала до самых костей, жгучая, яростная и давила со всех сторон, разрывая внутренности на куски. Таков эффект этих глаз. Сродни тому, если проглотить множество заточенных лезвий и ждать, пока тягучая смерть настигнет жалкого человека и заберёт измученную душу. На одном уже проверено. Стянув чёрные перчатки, так и не осмелившись посмотреть выше уровня губ, он потянулся к белому конверту, который ему неожиданно доставили утром. Имя отправителя он знал наизусть, как и его витиеватый почерк, и каждую родинку, шрам на его теле. Длинные тонкие пальцы задрожали, неугомонное сердце забилось в несколько раз быстрее, кожа горела, вспыхнув от строк, написанных руками, некогда ласкавшими её – за окном прекратился дождь. В насмешку ужасному дню скорби и печали небо прозрело: из-за дымных облаков показались первые лучи осеннего солнца. Послышался заливистый дикий смех, не над бездыханным уже бесчувственным телом – над мучающимся в молчаливой агонии человеком с бегущей по венам кровью, готовой вырваться, точно лава, наружу. Заслужил. Отныне смех будет преследовать мужчину вместе с последними словами, что он услышал из его уст. В руки взять себя не получалось, перед глазами плыло от накатившихся слёз. Он обещал не плакать, обещал держаться, не показывать своих эмоций сегодня, которые обычно били через край, доводя до белого каления окружающих. Нельзя. Запрещено. Слеза – пуля, смех – вирус, крик – нож. В его арсенале много незапрещённого оружия, хотя во времена прошедшей войны любое средство убийства становилось легальным, особенно, если оно предназначено врагу. Даже если этим врагом был тот, кого ты называл братом. Вот и Тэхён использовал оружие против самого дорогого человека, поздно осознав фатальность своих действий. Ты знал, что так будет, прекрати жалеть себя, своё бедное израненное существо. Хоть раз не думай о собственном спасении, открой письмо, убей себя вместе с ним. Убить любимых легко, нужна столовая ложка накопившийся злости и обиды, грамм жестокой невысказанной правды и капля крепких слов – один готов. С врагами проще, заряжаешь пистолет и спускаешь курок – гора трупов тут как тут. Только самое страшное то, что за первое наказание не предусмотрено. Да и за второе тоже, когда каждый берётся за оружие. Человек остаётся на свободе, без какой либо вины, пока не становится слишком поздно. Преступление. Значение этого слова совсем позабыли они в начале пятидесятых, а в начале сороковых - весь мир: со страны первого восхода до мест, где закатное солнце прокалывает землю последним лучом, погружая мир во мрак. Никто тогда не считал часы, тем более минуты. Люди считали стуки встревоженных сердец. Много – значит, костлявая за спиной, мало – она впереди. Также с количеством пуль. И не знаешь, что страшнее: недостаток либо изобилие. Все помнят с чего началось, никто не помнит, как стали жить дальше. Это было естественно, что снова появлялись семьи, люди вновь улыбались и смеялись, звуки выстрелов сменила энергичная музыка с пластинок. А казалось только недавно две части одного, когда-то цельного полуострова, сцепились как псы. Тэхён не очень хорошо помнит Вторую Мировую, но отлично вспоминает события Корейской войны, которая отняла у него родителей. Крови на его руках не было, он был подростком, спасающимся в заброшенных домах и считающим стуки своего сердца. Со временем, после этих событий, память медленно стирала воспоминания о битвах, о трупах и о родителях. На душе остался белый шрам, изредка отдающий болью потерь. Зато он не был убийцей. Он стал им в мирное время. И доказательство этого он держит в своих запачканных руках. Моей вечной любви Ким Тэхену В обществе непринято говорить о такой любви. Без подписи, иначе не поймут. Она и не нужна, Тэхен и так знает отправителя, к нему он спешит сегодня в назначенный час в прекрасный осенний день. Закрыв глаза, он задерживает дыхание, чтобы успокоить бунтующее сердце, и осторожно раскрывает помятый в руках конверт. Удивляется с распахнутыми глазами – всего один сложенный листок и больше ничего. Даже не листок, обычный обрывок из старой тетради, неровно обрезанный по краям. И от этого бросает в дрожь сильнее. Киму снова нужно несколько секунд передышки от увиденного. Мельком он бросает взгляд на текст и отбрасывает с испугом листок в сторону. Зеркало тут же ловит его в объятия своих рам, запечатлевая пожелтевшую исписанную бумагу в отражение. Ну, уж нет. Для него достаточно больных, неприглядных, постыдных моментов, которые оно нагло подглядело и скрыло за гладкой поверхностью. Когда невидимые камни стали бить слабое тело меньше, замерший Тэхен взял в руки лист и, наконец, принялся за чтение его произведения. Стихотворение без названия. Пугающе неестественно, ведь он из тех, кто даёт имена всему, чему ещё нет назначения. Ни одно его стихотворение не было без названия, хотя для поэтов это простительно. Но не для него. Ким помнит о правиле, если нет названия, значит, первую строчку можно принять за него. Увяданье и страсть мне подруги… Со страстью он точно был знаком. Для них она общая подруга, но сегодня её не слышно. Делит с ними только счастье. Тэхен поднимает взгляд от листка. Зеркало мутное, но мужчина чётко видит все картинки воспоминаний, что за собой оно хранило. Сколько ночей их необузданной похоти и любви оно повидало. Сколько смятых бумаг и капель чернил попадало в него. Постель и письмо – две крайности его страсти. Они делали его ненасытным, вечно голодным и жадным. И оба друг без друга не существовали. Из занятий любовью он черпал вдохновение, расслабляясь и сужая свой кругозор до единственного человека. Это вдохновение он применял в письме, проходил каждый раз через маленькую смерть ради нового шедевра, которое, увы, откажутся печатать во всех издательствах. Даже во вторничной колонке, где он писал о новых местах их города, ему не разрешили самовольствовать и самовыражаться. С этого он получал жалкую копейку и отвращение к самому себе и своим трудам. Поэта сложно понять любимому, что уж говорить о каких-то журналах, мечтающих о жёлтой новости, а не об искусно сложенных в рифмы словах и предложениях. Напрасный труд, сложенный стопками заботливыми руками в шкафы. В расстроенную голову прокралась их первая встреча. На работе в баре. Тэхен работал там певцом, исполняющим песни под живой аккомпанемент музыкальных инструментов. Туда часто заглядывали пропащие, ищущие успокоения в бутылке люди, реже – работники государственных служб и военные, от которых доходили слухи о мобилизации вражеских сил на западе, уже никак не касающихся южных корейцев. И самые редкие посетители, бриллианты среди булыжников – деятели искусства: художники, писатели, композиторы, музыканты, скульпторы и даже архитекторы. Особое внимание Ким уделял поэтам – безнадежным романтикам с грустной историей, повторяющейся из раза в раз, и пустым кошельком, пополнявшимся ради таких вот пьяных посиделок. С ними можно было говорить часами, точнее молчать, говорили только они, одаривали комплиментами его голос, правильную форму лица и заразительную улыбку, постоянно приговаривая, что они не из этих. Вдохновляются, да и только. Ищут искру для постижения истины и изложения её на белых листах. Подделки мира настоящих талантов. Чонгук был поэтом. Но не таким как приходившие до него. Тэхен как сейчас помнит: тот сидел в обычном чёрном костюме с белой рубашкой за ближайшим к сцене столиком вместе с хохочущими друзьями, раскуривал сигарету и, улыбаясь, смотрел прямо на него, без насмешки, с чистым интересом и удовольствием, как ребёнок, первый раз увидевший мир. Стакана за весь вечер в его руках не оказалось, что уже было нонсенсом, – трезвый поэт в баре. Чушь, привидевшаяся из-за долгой смены. Но нет, Чон Чонгук действительно не взял ни капли в рот, будучи в баре, и действительно был поэтом-любителем, будучи веселым и молчаливым. Что за фрукт? От его пронзительного взгляда было трудно следить за дыханием и работой горла во время пения, Ким то и дело сбивался и проклинал неизвестного мужчину, беспардонно пялящегося на него. Вот закончит он свою партию и выскажет этому непонятно что возомнившему человеку всё, что он о нём думает. И пусть уши трубочкой, похожей на ту, что гудела позади него, сворачиваются, ему всё равно, никто ещё так на него не действовал. Тэхен всё время порывался поправить неприятно прилипшую к телу рубашку, ещё ударить по наглой морде, сидящей перед ним, но приходилось мысленно себя успокаивать и продолжать петь прославленным баритоном, слышимым в любом углу этого чудесного заведения. Стало ещё труднее, когда мужчина достал карандаш и бумажный обрывок и стал перманентно поглядывать в его сторону, что-то записывая – подмечая каждую деталь его новой музы. Точно получит. Усмешка брошена в пустоту. Воспоминания греют тёплым чаем, одновременно отравляют смертельной дозой снотворного, что прописал местный доктор Чону. Ким, смахнув непрошенную слезу, читает первую строфу. Увяданье и страсть мне подруги, Но враги они меж собой. Не дойдут до тебя мой стон и недуги, Прошло пять секунд Свой костюм сменил на другой. Знакомо до самого нутра. Не строчки. Знаком их смысл, который Тэхёну всегда был непонятен. Он выпрямляет спину и лишь одной шеей поворачивается в сторону простого деревянного шкафа, где были костюмы. Опять он воспринимает всё слишком буквально, убивая замысловатую поэзию одним рывком. Дело далеко не в сшитых на заказ портными одеждах, не в странных подругах его любимого и его неуслышанном стоне, бьющим больнее, чем подвыпившие парни, которые узнали, что он из тех. Ким не отводит взгляда потому, что иначе ему придётся встретиться лицом к лицу с самим собой, либо с тем, что от него осталось. Часть его находилась в деревянной коробке, накрытой цветами, скорее, их подобием, и ждала глубокого сна в вечной земле. Оказаться на том месте не страшно, страшно увидеть себя ещё хоть каплю живым. Не дышит и не пытается, сжимает челюсть, не давая вырваться остервенелому крику. В этом приступе страданий и жажде отбросить коньки, Тэхён, впиваясь ногтями в шейные сухожилия, возвращается в бар вновь. Вся его тирада осталась только в фантазиях, где молодой мужчина несколько раз кланяется и приносит свои извинения, пока Ким с гордо поднятой головой благосклонно прощает его. Отличная сценка, как раз для их паршивого театра, называемый жизнь людей. Но после окончания песни Ким, решая не устраивать сцен, проходит к барной стойке и заказывает себе соджу. Всегда любил традиционный алкоголь и не хотел его менять на что-то другое. Двадцать градусов в самый раз – слегка приподнимешь упавшее настроение и не напьёшься. Больше одной бутылки он не пьёт. Давно работает здесь и научен всему. Когда он начал подносить стопку к губам, тёмная мужская тень подсела рядом, не спросив разрешения на присутствие. Ким с ухмылкой опрокинул в себя стопку и едва бросил взгляд на нарисовавшегося соседа. Как он и предполагал, это тот невоспитанный мужчина с тонкими губами, мелкими морщинками, не подходящими его возрасту, и большими глазами. Наглый красавец. И всё равно, что приковывать взгляды и очаровывать голосом - работа Тэхёна. Тот должен был для приличия хотя бы взять стакан. Невежда. Нервирует своей жизнерадостной улыбкой, неприсущей данному месту, и взглядом с ярчайшим блеском. Настолько ярким, что отражал свет. Это не может быть привлекательным. Это не может быть началом. Их конечной станции. Увяданье казалось чем-то далеким, не ассоциирующимся с Чоном. Но она его подруга. Когда Тэхён успел упустить её? Когда успел упустить его? Она сегодня рядом, в отличие от страсти. Наконец, познакомились. Пальцем он проводит по первой строчке, обведённой несколько раз ручкой, и чувствует всю боль этих простых слов. Слов, непроизнесённых вслух. Которые остались на помятом клочке тетрадного листа. Как и их начало, сложенное на одной из полок бесконечных шкафов, написанное огрызком грифеля в пропитанном потом и дымом сигарет баре. - Не пытайтесь, вы уже мне не понравились, - срывает любые попытки начала бесполезной беседы. Сегодня он не в настроении. И всем видом отвернулся от него, не желая видеть лёгкой улыбки на бледных губах. Уставился на сцену, где на его место вышла молодая певичка, с пискляво-лелеяным голоском для удовлетворения вкусов престарелых алкоголиков. Таковых в баре уйма. На девушке платье с цветочным принтом и кружевными краями, с округлым воротничком и чёрные модные туфли с чулками. Волосы собраны аккуратной заколкой сзади. Лицо белое, округлое, с румянцем, глаза пуговки, губы розочкой. Приятной внешности, сказал бы Тэхён, если бы из его мыслей смогли выветриться блеск тёмных зрачков и размашистые движения сильных рук на бумаге. Окружающая атмосфера под стать взбудораженному внутри мужчине. Много пьяных, шумных людей, просящих больше и больше выпивки, с дыркой на их пропитом портмоне и нет никого трезвого, что принято для бара. Ким даже узнаёт одного врача, недавно прописавшему его знакомому долгий сон и много супа из водорослей, которым на пятый день друг отравился. Лучший врач в их городе, между прочим. Убивает печень и любуется мимо проходящими красотками. А девушки – официантки в данном заведении - только и делают, что отбрасывают длинные волосы и кланяются краснолицым посетителям, презентуя декольте, под дикие возгласы. Гнилая пещера с озверевшими людьми и с хорошей музыкой. Слишком скучно, будто на уроках математики, про которые рассказывают нынешние школьники. Его детство пришлось не на учебники и игры, а на бойню за власть, которая втянула безобидных людей. Долго отвлекаться не получалось, Ким ощущал на своей спине чужой заинтересованный взгляд и держался из последних сил, чтобы не поддаться. Выпив ещё одну стопку, он отряхнул невидимую пыль с бежевых брюк и проводил глазами старого мужчину, обнимающего за талию молоденькую девочку. В ней он узнал ту, что пригляделась недавно врачу. Сердце бешено билось, нервные дерганья ноги не удавалось скрыть, а собственное желание тем более. Не получалось. - Поэт? – сдался. - Поэт. На них ему везло. На таких как этот – никогда. Он не продолжил, хотя Тэхён точно уловил в нём трезвую заинтересованность. Удивлённо, он проследил за тем, как поэт уверенно щёлкнул бармену и попросил стакан самых крепких виски. Не туда он зашёл. Здесь выше сорока с разбавлениями не подадут. Бармен отворачивается к полкам с алкоголем и в этот момент неизвестный поэт легко касается губами губ ошарашенного Кима, слегка придерживая за подбородок. Нежное касание, рассказавшее ему больше, чем все поэты-предшественники. Трепет внутри разрастался, вызывая бурю мурашек по коже. Это не могло произойти в реальности. Также неожиданно поэт отодвигается и принимает паршивый виски из рук не заподозрившего ничего бармена. Тэхён глупо хлопал ресницами, видя, как за стаканом скрывается проказная ухмылка. Недоумение быстро сошло, что не сказать об огне внутри. С удвоенным смехом они делают глотки. Невоспитанный, ужасный, невыносимый мужчина. Точно из этих. Всё же сменить костюм ему сегодня придётся. Быстрее, чем поймёт поэт. С дрожащим телом и острым камнем на душе, Тэхён всё же поворачивается к страшному зеркалу, видя в нём отражение двуспальной кровати, что стояла позади стула, на котором он сидел. На себя не смотрит. Это он бы не вынес. Но, словно растянутой кинопленкой, Ким начинает видеть образы людей на гладких простынях. Время внутри него остановилось, шестерёнки в его голове, наконец, решили притормозить и понять, что они упустили. Впервые Тэхён вспоминает их, боясь увидеть оружие в своих руках. После бара они оказались в доме поэта, который позже стал их общим. Ким думал, они закончат на красивом белом постельном белье и разойдутся, будто и не заметили взбесившегося сердца и жара в теле при виде друг друга.Его мысли оказались ошибочными. Войдя в квартиру, Чон провёл его на маленькую кухню, где предложил распить хорошего алкоголя из его маленькой коллекции. Тем чем поют в местном баре, можно только клопов травить и те возмутятся. Тэхён согласился и прошёл, сняв пиджак, за ним, всё ещё рассчитывая на типичное продолжение вечера. На кухне минимум предметов, деревянный стол у одной стены, плита и столешница у другой, есть окно в деревянной белой раме и пара обыкновенных стульев. Поэты часто проявляют свою скудность, когда дело касается выбора домашнего интерьера. Только у тех, кто женат, такой проблемы не существует. С женой неведомым образом появляются резная скатерть на столе, который скрипит уже как-то по-домашнему, а не царапает больно по ушам дикой кошкой, вязанные салфетки, сделанные нежными руками, расписной фарфор, всегда готовый для приходящий гостей и незаменимый семейный уют. Который никто не оценит, копаясь в груде работы и строя эгоистичную стену между собой и обычным фартуком, куклой – женщиной, если докопаться до словаря. У Чонгука жены не было, и быть не могло, судя по сидящему распалённому Тэхёну с расстёгнутыми верхними пуговицами белой рубашки. Ухмылка на его губах так и росла при виде мечущегося по невзрачной кухне поэта в поисках бокалов и его французского вина, добытого непосильным трудом. Не стесняясь, Чон снял рубашку, оставшись в одной майке, и Ким мог вдоволь насладиться сильными руками, окрашенными лёгкой бронзой загара. Тэхён не отводит взгляда и проклинает, что его зловредное существо привлекают упругие мышцы и тёмная растительность, а не тонкие запястья с пушком мягких волос. Во рту образовалась пустыня, к низу живота пробежала томная дрожь, как электрический разряд, заставляя вытянуться по стойке смирно. Чон, кажется, не видит затуманенного взгляда, осматривающего его с головы до пят, достаёт сигарету из помятой пачки зубами. В одной руке у него бокалы, в другой – то самое вино. Было бы забавно, если бы он всё уронил, но тот, ярко улыбаясь, подходит к столу и кивает Киму в сторону зажигалки. Его ненужное возбуждение не хотело уходить, а фантазии в голове становились более красочными, заставляя забыть, что он не один. И человек из головы сейчас перед ним, стоит в ожидании с приподнятой бровью. - Зажжёшь? – Взглядом указал на всю ту же зажигалку с выштампованым годом на крышке. Оцепенение прошло – последствия остались. Ким, быстро сообразив, положил руку на внутреннюю сторону правого бедра и бросил ногу на ногу, тем самым зажав бедную руку. Неудобная поза помогала немного исправить своё неловкое положение. Чонгук даже если догадывался, то не подавал виду, всё также стоя с занятыми руками. Никаких насмешек. Пустота в голове и уши, которые отказывались воспринимать приятный голос, исходящий изо рта его собеседника, снова вывели Тэхёна на глупую улыбку. Тактика вести себя как дурачок его не подводила никогда. - Зажжёшь? – Повторил. Вот в чём дело. Между тонких губ поэта находилась сигарета, а в руках пойло – причина их собрания. Руки резко дернулись в сторону зажигалки и попытались её схватить, пока противные мурашки ползали по спине, и чуть было не уронив, справились с задачей. - Если ты зажжёшь за десять секунд, то я брошу всё, что в моих руках Глаза широко раскрылись, и Тэхён замер ровно на две секунды, поразившись спокойствию Чона, и сильнее сжал вещицу в руках. Думать не надо. Усмехнувшись, он поднёс зажигалку к манящим губам и чиркнул. Огонь задел кожу, что не заметил Ким, смотря в проникновенные глаза поэта. Огонь между ним жарил больше, оставляя невидимые ожоги. Успел за семь секунд. Чон считал, поэтому точно знает. Бутылка и бокалы полетели с грохотом вниз. Битое стекло разбило последние сомнения. Затянувшись, Чонгук отбрасывает сигарету в винную лужу и с горьким дымом дотрагивается открытых губ Тэхёна. Лёгкие касания настойчиво переросли в умопомрачительный влажный поцелуй. Ким сквозь поцелуй ощущал на кончике языка вкус никотина, который ещё больше путал его разум. Он непроизвольно тянулся ближе, прижимаясь к поэту, чуть ли не дотрагиваясь его скромной души. Поэт сам не ожидал, что такое может быть наяву. Его муза, действительно станет его. Смелость в венах разрывала рамки дозволенного, раскрепощая двоих. Оба еле дышали, оторваться от сладких губ, пропитанных горьким никотином, было выше их сил. Тэхён хочет быть здесь долго, отдавая всю свою страсть и накопившуюся нежность невоспитанному поэту-любителю, а после уйти, зная, что у этой истории будет грустный конец. Короткой поступью двое двигались к спальне. Войдя, Ким сорвал пуговицы со старой рубашки Чона, которые как капли дождя рассыпались по полу, и бросился вместе с ним в объятья мягких простыней. Руки Чонгука легли на затылок Кима, оттягивая его голову за длинные волосы назад, открывая вид на широкую шею. Губы коснулись чувствительной точки чуть ниже подбородка. Первый краткий стон сорвал все двери с петель. Молодые люди отдали себя в руки мимолётному желанию, так и не увидев сидящего на стуле человека. Настоящий Тэхён, а не плод его обострившееся памяти, поражённо отвернулся. Тогда он чувствовал себя на седьмом небе. Куда пропало это счастье? А они? Стараясь вобрать воздух, Ким как рыба, сдвинув в панике брови, безмолвно кричит. Это не должно было быть так. Его сердце, что раньше было с кулак, уменьшилось до размера вишнёвой косточки и больше не состояло из плоти и крови. Стало бомбой замедленного действия, приближая измученное тело к новой порции боли от нахлынувших воспоминаний. Кислород не попадает в лёгкие, ногти вцепляются во внутреннюю сторону ладоней до кровавых полумесяцев. Физическая боль не замещает душевную, сколько бы он не пытался. Тэхен не может обернуться, не может посмотреть прямо, не может сдвинуться с места. Он не может даже дышать – самое простое, на что способен любой человек. Глаза расфокусировались из-за солёной влаги, текущей из глаз по бледным щекам, отдающим нездоровой желтизной. Грань между реальным и надуманным стиралась. Каждая составляющая Тэхёна – оголённый провод. Плесни воды и перестанет биться током, последний раз сверкнув бесполезной молнией. Надо читать дальше. Слов невозможно испугаться, только скрытый за ними смысл разрушает смелость и силу. И Тэхён это знает, как никто другой. Неуловимое взглядом движенье, Громкий звон моих вырванных строк Не могли убедить приведенье От крутого броска в этот тихий поток. На кровати вместо двух остался только один. Он смотрит на Тэхёна. Но не на настоящего. И Ким замечает рядом себя, завязывающего тонкий шарф. Вспомнил. В тот день его пригласил к себе приезжий американский композитор, который, услышав его в баре, поразился его навыкам пения. Для Тэхёна пение – это успокоение, отвлечение от серой жизни. Ещё работа. Поэтому, когда ему сделали предложение исполнить песню для выпуска пластинки, он сначала опешил. Мысли о карьере певца – это одно, осуществление их на практике – другое. Позже, поразмыслив, решил, что это хорошая возможность карьерного роста и творческого развития. У него есть пара своих текстов песен, которые приходили к нему не часто, но выстреливали точно в цель. В баре он с ними не выступал, предпочитая, поделиться откровением только с друзьями, которые с восторгом хлопали в ладоши и кричали какой он талант. Хотя в них больше говорила выпивка, купленная самим Кимом. Тэхёна это не волновало, он ехидно улыбался и забывал о них на следующий день. Никогда не умел сидеть на одном месте. Никогда не умел быть с одними людьми. Мчался прочь быстрее гепарда. - Надеюсь, меня никто не обманывает, и этот американец заинтересовался лишь моими способностями, – сказал с нотками веселья прошлый Тэхён - Только ты можешь обмануть. На хриплый, таящий голос не обернулся. Обернулся он настоящий. Казалось, этот человек не отбрасывал тень. Был здесь, одновременно, в другом времени. Не живой и не мертвый. Чонгук курил в пустоту и внимательно слушал Тэхёна, стараясь поспевать за его быстрой речью. Выглядел Чон паршиво. Губы, распухшие от ночных поцелуев, обветренные, тряслись, как лист на ветру. Лицо белее арктических снегов. Глаза говорили так много, больше, чем мог бы сказать обычный человек. Тэхён видит их красноту, опустошённость и печаль, с который бороться невозможно. Причину ей никто не знал. Исход увидел каждый. - О чём ты? - Хочу уснуть, - два слова. Простая фраза о желании отправиться на боковую. Тэхён, наконец, обернулся. С улыбкой. Чонгук не улыбался. Он был ещё во вчера, пока Ким был в завтра. И эта пропасть между ними была видна только ему. Поэтам свойственно смотреть дальше, глубже, чётче. Улавливать невидимое человеческому глазу. С Кимом так не получалось. Потому что тот не знал настоящего, не помнил прошлого, и шёл быстрее будущего. В первую встречу он покажется нереальным, чудесным, не из этого мира, в третью – ты уже под силой его чар, в двадцатую – ты отдаёшь ему тень, в последнюю ты понимаешь – он не цепляется за тебя. Не останется с тобой. Можно бесконечно гнаться за ветром, проплыть от Ла-Манша до Берингова пролива, пересечь всю земную воду, потонуть и всплыть живым трупом, но так и не ухватиться за край потока воздуха. Тэхён был ветром, освежающим, неугомонным и тянущим на дно. И сам не осознавал этого. Он за собой ничего не оставлял, не умел прощаться и был в двух местах одновременно. Чонгук не понимал спешки – почему он не наслаждается моментом? Почему исчезает? Знал одно – Тэхён никогда не был и не будет его. Ведь он даже не свой. Закрыв глаза, Ким сильно сжимается. Он знает, помнит, что он ответил. Теперь он понимает, что Чон вовсе не хотел спать. Надломленность тенора дошла до него слишком поздно. Не видя, он слышит, как его подобие встаёт и проходит плавно к двери. Рукой касается деревянной поверхности и, не оборачиваясь, рушит последний контакт сладким баритоном: - Так засыпай. Я ухожу. Бросаешь. Оставляешь наедине с самим собой, зная, что только ты его держишь. Кидаешь на встречу с холодным сном, проникающим медленно в лёгкие вместе с грязным воздухом, добирающимся до каждой клетки. Об этом сне не говорят. Как и о вас. Внутренности скручиваются в узел, вызывая рвотный рефлекс. Тэхён распахивает влажные дикие глаза и видит нахмуренного Чонгука. Разбитого и униженного. Его глаза опустились. Губы в пытках приближающейся опустошённости, подрагивали, оттягивая момент замирания. Сигарета тушится от прикосновения леденящей кожи. На месте касания остаётся черный след. Молчание бьёт по чувствительным ушам. Океан бушует внутри Кима: он погибает у него на глазах. А он уже не повернёт время вспять. - Ты мне разрешаешь? – шанс. Которым он не воспользовался. - Конечно, - ведь его это не касается. Они, наконец, разрушились оба. Два сердца рухнуло вниз. Благодаря одному слову. Оторвало ровно, как ножницами. Помнится день, когда в его голову начали поступать сигналы красным, предупреждающим об опасности. Тэхён на кухне под бесцветный взгляд искал шампанское, чтобы отметить. Композитор выбрал его. Языковой барьер не волновал, песня была написана, билеты куплены, осталось только взлететь. И не сказать прощай. Ким собирал вещи, не сказав ни слова Чону, пускай тот ещё месяц назад с тлеющей сигаретой в руках, с небьющимся сердцем понимал, что будет так. Ким не просто одарён роскошным голосом, он один на миллион. Самый из самых. Один, без кого-либо. - Может, скажешь мне? – Чон решился заговорить первым. Оторвавшись от поиска, радостный Ким обернулся. В его сознании гремели тревожные звоночки, которые он глушил. Желтоватый цвет кожи Чонгука приобретал более грязный оттенок в теплом свете фонаря. Он также как в тот день опустил почерневшие от бессонных мучительных ночей глаза. Не мог смотреть в живые, родные, которые снова на шаг впереди. - Что? – сказал так, будто не знает о чём речь. - Твой уезд. Тэхён помнит свой звонкий заливистый смех, как бы тот не пытался прикрыть рот рукой. Другая рука даже непроизвольно легла на живот, трясущийся от животной насмешки. Он смеялся не над Чоном, а над тем, что ему приходится впервые объясняться. Говорить прощай, не зная смысла этого слова. Пол чуть ли не был готов встретиться с бьющимся в конвульсиях телом мужчины. Он смеялся, пока душа ныла самой ужасной болью. Не мог остановиться потому, что сказать нечего. Защитная реакция, раздавившая поэта. Не выдержав глумления, Чон, разрывая цепи, сорвался и побежал из дома. Парень застыл. Желчный смех как рукой сняло. В растерянности, Тэхён посмотрел по сторонам, прижимая руку к левой стороне груди. Рёбра крошились под давлением активно вздымающейся диафрагмы. Не в самый нужный момент, он замечает за стеклянной дверцей шкафа проклятое шампанское – из коллекции Чона. Хорошо отметил. Ему уже приходилось быть с кем-то, проявлять симпатию и принимать искренние чувства, делить односторонние эмоции. А после растворяться, как серая комнатная пыль на дне долго стоящего стакана. Вода в нём мутнела, теряя смысл, на дне образовывался осадок. На чужих жизнях, в которые врывался Ким – тоже. Но с Чонгуком было по-другому. Их объединяло несколько совместных лет, душных, обжигающих, но настоящих и, определенно, нужных Киму. Было жарко как в печи. Только вот пламя всегда доставало лишь Чона потому, что Тэхён и был пламенем. В глубине он чувствует, что совершил ошибку, что нужно научиться говорить прощай правильно. Не выдерживая, он сбегает, даже не хватая пальто с вешалки. Бежит по закрученным ступеням, как бешенный. Лёгкие вместе с горлом горят от быстрого бега. Приступ удушья подбирался хищником на бедную зверушку, заставляя сжимать замершие пальцы. Казалось, лестница нескончаемая – ступенек с каждым разом было все больше. Он же столько пробежал! Догнать нужно, это важнее всего. Пламя тушилось от ласканий холодного воздуха, и боялось не успеть. Не успеешь, даже если догонишь. Он ушёл, исчез уже тогда, когда перестал отбрасывать тень. Когда горькая печаль затопила его, отправила на дно Тихого океана. Двери выхода раскрываются. В одной лёгкой рубашке и ночных штанах, Ким выбегает, тяжело дыша. Препятствие пройдено, дело за главным – подобрать слова. Которых и в помине не было. Его он замечает сразу, он медленно, повернувшись к нему спиной, плёлся белой лентой по земле, мараясь. Спина сгорблена, позвоночник выделялся под плотной тканью полосатого пиджака, волнистой линией. Расстояние от них большое, смертельно большое. Тот почти вышел за пределы их территории, где Чон принадлежал ему, а он принадлежал никому. Тэхён, восстанавливая дыхание, вцепляется рукой в режущую ткань рубашки на груди. Создавая ещё большее давление на горло, Ким крикнул страшно неестественным хрипом: - Не уходи, - прерывается на вдох, - я… Внезапно замер, забыл, что хотел сказать, видя как Чон повернулся. Точнее, всё, что от него осталось. Жалкая влачащаяся оболочка, похожая на белое полотно, без единого мазка. Он, будто не дышит, поднимает свои пропитанные тоской глаза, и Тэхён только сейчас, когда их уже не существует, придумывает им сравнение. Цвета крепкого виски. Не того, что подавали в забытом баре, а самого дорогого, имеющего глубокий терпкий вкус, опьяняющего незаметно. От него мир приобретал новые оттенки, тело легчало, мозг затуманивался. Незаметное счастье спало, когда Ким протрезвел благодаря бьющему по розовым щекам ветру. По правде говоря, в тот день виски не имел ни цвета, ни вкуса – вода с разбавленной коричневой краской. Эти глаза бессильно смотрели прямо в другие, испуганные и блестящие от влаги. Цвета окаменелой смолы, застывшей крови хвойных деревьев. Большие, янтарные. За такие можно заплатить и собственной жизнью. Чонгук горько ухмыляется этой мысли и, под тихую дрожь раскаивающегося тела, произносит: - Ветер, - глаза напротив распахиваются в страхе, - простудишься. Тэхёна не стало. Заболел, несмотря на предупреждение. От болезни, которую не знают врачи. Из уст Чона больше никто не услышал и звука. Это глупое «простудишься» значило гораздо больше, чем томное «я люблю тебя», сказанное в изгиб тонкой шеи. И убивало сильнее пули. Его слова отложились в памяти навсегда. Внутренний голос запрещал забывать. Заставлял помнить. Дышать получалось через раз, делая прерывистые краткие вдохи, раскрывая в минуты без воздуха рот. Тэхён чувствовал приближающееся нечто, хотелось порвать листок на куски, но он знал – это не поможет. Тело било дикой болью, голова кружилась, Ким продолжал читать. Сквозь потемнение в глазах, он пытался не распасться раньше времени и разглядеть маленькие строчки. Рукой он оперся об столик, на котором стояло зеркало, чтобы удержаться, и пошёл навстречу ему. Громкость, резкость присуща жизни, Только я стоял позади Не слова мою душу грызли, А твой яростный взгляд до зари. Письмо в руке ощущалось холодной сталью, сделанной под громкий шум бомбежки и дикого вопля непричастных людей. Время войны, в которое они родились. Когда человеческая жизнь стоила клочок земли или опущенную голову владык политических тайн. Это уже далеко, но каждый даже сейчас может ощутить на себе петлю нового «лояльного» режима, отличающийся от прошлого мнимыми обещаниями свободы слова и пресловутого равенства всех перед законом. Он неоспоримо приведёт к счастливому будущему, где летние цветы растут даже зимой, где ребёнок не будет знать, что ножом можно разрезать живую плоть. А в иной мир отправляются тогда, когда решили внутренние часы. Только вот утопию не построить на раскрошенных костях и литрах алой, тягучей крови, вытянутой самыми жестокими способами. Память возможно стереть, проблема одна - с ней исчезнут и прошлые ошибки – на них надо бы учиться. Здесь начинается цикличность. Природу человека не изменить, он тянется исправить неисправное – поломанное и побитое с множеством царапин, шрамов, желтеющих синяков, – когда сам стоит на краю предрешённой судьбы. Ким мысленно оказывается на пирсе с закатанными брюками и опущенными в прохладную воду ногами. Рядом точно также сидит Чонгук, еще без признаков душевного разложения, легко улыбается под лучами тёплого солнца. Их ноги промерзают от весенней воды, чувствуя онемение, но ни Ким, ни Чон не вынимают их из мутного озера. Так они ощущают себя живыми, пускай и притворными, полуправдивыми – счастливыми? Кто бы знал, что это такое. Для некоторых счастье честно заработанный стакан риса на завтрак, для других – объятья любимых, чистые и искренние связи, а для них – ласковый, развивающий отросшие волосы ветер, леденящая до пробуждения души вода и краткие по произношению, длинные по жизни, откровения. Никогда Тэхён не мог понять, как он оказался рядом с ним, а как тот согласился остаться. Ведь было ясно как день, Ким – катализатор дикого отчаянья, громкого бессловесного крика, медленных шагов неизвестного небытия. Чон сумасшедший, зацепился за музу так, что более не отлепишь. Его доля согласится на все условия Кима, какими бы ужасными они не были, как бы сильно не убивали и не растаптывали в мелкую пыль, только бы из умелых рук шли слова и рифма. Только бы он не исчезал. Потерянная муза для поэта, сродни сердцу, вырванному еще из трепещущей груди. А не имеющая чувств муза, не оставляющая на земле следов, сродни внутреннему кровотечению, незаметному, но не менее болезненному. От пристани отплыл старый рыбак в лодке, немного колыша поверхность воды. Чонгук увидел его сгорбленную спину, похожую на крюк, на которой так и ощущалась тяжесть долгих лет беспокойной жизни, где не минуты без продыху. Уголок губ приподнимается в горькой усмешке, глаза перестают так ярко блестеть на свете дневного солнца. Его спутник, кажется, этого не замечает, он едва ли замечает своё отражение по утрам, а смена лица человека, которого называешь возлюбленным, - пустой звук, недоступный его оглушённому слуху. От этого усмешка пропитывается большим ядом. Никогда не его. - Я когда-нибудь говорил про день, когда я родился? – Чонгук хотел знать, как тот отреагирует, многие перекрещивались и убегали – суеверия нынче в моде. Взгляд Кима отрывается от озёрной глади, и он переводит его на Чона, прикрывая глаза рукой, спасаясь от ослепительных лучей. Улыбка с его лица не сходит – очевидное укрывается от него. Впрочем, как и всегда. Истинной природе в человеке уже вечность. - Ты немного меня старше. Это всё, что я знаю, - он это понял, когда пару месяцев назад перебирал старые бумаги, и кто-то сорокового года рождения назвал его старшим братом. Это год рождения Тэхёна, он говорил об этом. Человек, назвавший Чона старшим братом, мало волновал лёгкую на подъём душу Кима. Мало ли что может быть. Может, и у Тэхёна где-нибудь скрываются братья, да сёстры – сейчас такое не редкость. Столько человек считаются пропавшими без вести, столько людей так и не вернулись домой, столько людей разлучённых ещё в детстве, что уже и не вспомнить их вовсе. У Чона вполне может быть семья, в отличие от Кима. Не правило он и не исключение. Он это всего лишь он. Думать о других не привык, о себе – тем более. - Первое сентября тридцать девятого,– испуга не случилось, рядом клюющие птицы разлетелись от звенящего бархатного смеха. - Шутишь, - не спрашивает - Если бы, - лёгкая улыбка касается и губ Чонгука. Чтобы её убрать он достаёт из кармана пиджака пачку сигарет и старую зажигалку, где грозно неровно на крышке восседает «1939». К ситуации. Чон хочет продолжить, но для начала глубоко вдыхает горький никотин, сбивая последние эмоции от сладкого смеха. В голове прекращается трель и Чонгук осознаёт насколько человек, сидящий с ним, не просто не суеверный, он тот, после перехода которого, нужно обойти место за километр. Как с чёрной кошкой. И дело не в удаче, а в разбитой чарующим смехом свободе. От стальных оков бесчувственности и глаз, смотрящих с незатейливым укором. - Так правда что ли? – Тэхён вдруг понял, что засмеялся раньше времени. Пытаясь перегнать. Ответа от Чонгука не последовало. Ким понял. И это не перевернуло его вселенную, всё как раньше. Чонгук родился в день, когда немецкие войска вошли на территорию польских земель, тогда, когда каждая из сторон не думала, что битва продлится шесть, казавшихся бесконечной пыткой, лет и они унесут за собой миллионы жизней и оставят за собой горы разрушенных городов и судеб. Как не странно в то время дети не только падали вниз головой насмерть, но и вполне выходили из чрева своих матерей, наполняя воздух криком, наконец, не от жгучей боли, а от первого вздоха, приносящим пропитанное надеждой умиротворение. Тэхён не задумывался, рождались ли дети в день, считающимся началом. Но сейчас и так стало понятно – рождались. И его отчаянный возлюбленный тому доказательство. День принёсший смерть, стал праздником для одной скромной души. Так любил его называть Тэхён потому, что Чон не любил излишеств и знал цену каждой копейке. Был милосерден и воспитан, точно вышел из старых французских фильмов. Не мужчина – сказка, если не видеть печали потонувшей в глубине глаз цвета виски. - Знаешь, а так ведь бывает. Вот, к примеру, я сейчас щёлкну пальцем, - Ким щёлкнул, - и где-то сейчас родился ребёнок, а вот так, - щёлкнул с дьявольской усмешкой, - кто-то умер. Губы говорили так, будто сами не познали страха смерти, словно не дрожали от звука выстрелов и взрывов, трясущих землю под ногами. Точно не шептали неизвестные до тех пор молитвы, неверующие. Наверное, тогда Тэхён и стал думать, что прошлого не существует, настоящее – страх, а будущее предугадано. Тогда сердце, которому было неведанно чувства любви и тепла, стало твёрже алмаза и чувствовало лишь то, что прикажет ему чистый разум, неспособный на правду. На лице Чона расцветает тревожное недоумение. Его любовь так просто говорит о чужой смерти, так насмехается над чужой судьбой, что это ощущается сильной пощёчиной на грубой от тяжёлой жизни коже. Он его любит, не может изменить этого потому, что в первую встречу он покажется чем-то нереальным, не из этого мира. Потому что завлекает и не отпускает, даже если хочется. От этого Чонгук осторожно хватается за левую сторону груди и слегка откашливается, не вынимая сигареты изо рта. Внезапно в мутной синеватой воде виднеется блеск, и в голову Чона закрадывается мысль однажды узнать, как же он появился на дне этого леденящего озера. Время на глазах тает – не заметишь, вечно спешащий человек отрывает его, не оставляя секунды на одинокое спокойствие от собственных связывающих цепями, и отправляющих на дно мыслей. Тэхён смотрит на горизонт без капли сожалений за свои слова, улыбается, а Чонгук чувствует невесомую свободу, оседающую на плечах, пока ветер старательно пытается её сдуть. Дома приходится писать под яростный взгляд янтарных глаз, выворачивающих нутро наружу. На природе хорошо, и, позволяя себе вольность, Чон кладет руку на колено Кима, сильно сжимая, стараясь вызвать хоть что-то, кроме излюбленной улыбки. Но тот всё ещё улыбается и накрывает большой рукой его, запрещая даже допускать мысли о его грусти. Он умеет злиться, смеяться, кричать, возмущаться, улыбаться, взрываться – доводить до кипения всеми своими полуправдивыми эмоциями. Умеет он петь – зона его искренности. Умеет жалеть, как понял позже, и не умеет говорить прощай. Потому что прощание значит иметь прошлое. Как таким человеком он стал – никто не понял. Потому что никого и не было, чтобы понять. Одиночество градом очутилось на побледневшей коже, которая и так казалась мелом, частота дыхания стала реже. А груз вины не сметает сквозняк, как бы отмершие губы не распинались в молитве, неверующие. Его тело холодело с каждой минутой, руки не подчинялись, но он отчаянно не разжимал пальцы, в которых зажат тетрадный листок – призыв к бесконечному сну. Он цепляется за тупые углы стола, вспоминая свои глупые слова о смерти и жизни, брошенные не подумав. Непростительно - со смехом и без доли раскаяния философствовать о чужой жизни. И он познал почему. На отражение не смотрел, всё также боясь и рассыпаясь на части. Не смотрел, как тогда, когда его поэт развернулся и испарился прочь, не дав ожившим на секунду губам сказать единственное слово. С тех пор прошёл месяц. Всего тридцать дней, за которые Тэхён узнал, что такое тоска, что такое неизвестность, что такое тупая боль в сердце. Узнал, что умеет чувствовать. Первым же делом, на следующее утро, он помчался по всем друзьям Чона, спрашивая видели ли они его. Все отвечали пожатыми плечами и озадаченным «Он пропал?». Тэхён метался от дома к дому, от бара к пристани, от главной площади до железной дороги: по всем местам, где когда-то они оставляли свои следы. Точнее он оставлял, а Ким пролетал, забывая. За это время он ни разу не смог взять в рот еды, всё выходило наружу, стоило только достать палочки. Пил только вино или соджу, чтобы хоть на секунду заполнить израненное болью сердце, чтобы спрятаться от гнетущей вины и чувств, которые передались ему от Чона, искренние, убийственные, и самые яркие. Избавляться от них Тэхён не собирается, он знает, что это страшное наказание ему было предугадано. Природу человека не изменить. Не переплюнуть, пытаясь бороться со временем. Оно ощущалось в эти бессонные, мучительные дни, когда каждая секунда ровна пуле, а минута – кинжалу, всаженному насквозь. Ким словно увидел, как вокруг всё замерло. Как он, боявшийся раньше остановки, сам стал неподвижен. Тело не выдерживало пустого желудка, которого кормят только спиртным, ночей без сомкнутых глаз и ворочающих голову мыслей. Тэхён маниакально собирал со всех углов старые исписанные листы и читал, читал и читал. Вникал в каждую строчку, слово и хотел найти момент упущения. Выложив в хронологии листы, он стал осматривать с самого первого, заучивая наизусть, не упуская не одной детали, не спал сутками, потом проваливаясь в сон на полу и ждал. Ждал, когда же он объявится. Ведь по-другому быть не могло. Чонгук приходил домой, несмотря на усталость, грубость начальства и ругань с Тэхёном. Ссоры были и всегда их зачинщиком оставался Ким. Ему не нужен был повод, ему нужна была разрядка. Он топил Чона в упреках, в криках, и оба не знали с чего. Просто это Тэхён, который не умеет быть с кем-то. Просто это Тэхён, у которого защитный рефлекс – моральное убийство. Просто это Тэхён, от которого не сбежать, потому что его шаг это двадцать шагов Чона. Чонгук съедал отчаянье, кормился непониманием, упивался неизвестностью, не морщась. Потому что Чон еще в прошлом, пока Ким в будущем. До Тэхёна начало доходить строчка за строчкой, когда в каждом стихотворении было повторяющейся из раза в раз «мне его не поймать». Это о нём? Знает. Точно о нём. Так говорил про него каждый, кто был с ним знаком. И кого он бросил, стирая из памяти. Но с Чонгуком так не мог. Потому что он не создавал прошлое. Он им был. Ты сделал шаг, а я – наполовину Под дикий грохот стальных рельс Услышал поезд, я – наполовину Ты был из будущего соткан весь. Поэты видят всё, даже глухую пропасть. Затуманенный разум Кима почему-то выдаёт день, когда и вправду был слышан шум поезда. И тогда казалось, что он достиг двух пары ушей. Они шли вечером после позднего спектакля в театре, который был построен пару лет назад, и в котором ставилась пьеса ирландского драматурга Бернарда Шоу. Тэхён не запомнил названия, как и само выступление, впрочем. Театральное искусство осталось далёким для него. Что не скажешь о Чоне, который всю дорогу говорил безумолку о постановке: восхищался актёрами, гениальной пьесой, захотел даже познакомится с этим самым Мистером Шоу, и Ким не стал его расстраивать, говоря, что тот умер лет десять назад, он поражался даже реквизитам, отвратительным и неподходящим, по мнению Тэхёна. Его восхищение медленно расплавляло Кима, и он уже не мог скрыть своей улыбки, искренней, такой, какую он показывал редко и только одному человеку. О которой так много строчек вылетело из-под карандаша поэта. В такие моменты, Чонгук понимал, почему не может существовать без этого человека, почему он ещё держит его. Яркая, широкая, красивая улыбка красных губ, казалось, замедляла время. Делала шаг Чона длиннее, а Кима короче. Будущее виделось яснее. Пошёл дождь. Холодный он безжалостно захлестал по пути, размывая дорогу в липкую грязь. Кожаные ботинки Тэхёна скользили по ней, и, боясь упасть, он крепко уцепился за руку мужчины рядом. Чонгук сразу же положил свободную руку на ледяные ладони любимого, в попытках отогреть непослушные пальцы своими. Подняв глаза из-под шляпы, с которой водопадом скатывалась вода, Ким странно прищурился, заметив,что его дикий янтарь поймал откровенный виски. - Лучше идти через железную дорогу, там чище, - вышло из бледных тонких губ. Они не разрывали пристальный контакт. Глаза в глаза. - Скоро поезд, - опустив голову, прижавшись сильнее, предупредил Ким. Мурашки по коже бежали от холода. От холода бледных пальцев - лёгкий загар исчез с них, забрав с собой что-то еще. Ким не знает, что именно. Но это определенно вызывает таинственную дрожь в теле и гнилую пустоту в голове. - Откуда ты знаешь? - Слышу, - в отличие от него. Чонгук нахмурился, на секунду приостановив шаг. Опешив, Тэхён удивлённо посмотрел на него вновь. Капли дождя омывали его напряжённое лицо, и стекали прямо на коричневый костюм, что купил ему Ким пару дней назад, сказав, что пора бы носить что-то помимо черной классики, губящей великолепную складность мужчины. Он смотрел вперед, ослабив хватку на руках Тэхёна, не выражал ни единой эмоции. Только… Что это было? Ким не успел уловить. Дождь смыл, не оставив следов. С водой так бывает. Отмывает, заставляя забыть, всё, кроме следов горячих рук и фантомных душевных ран. Тэхён моргает, так и не заметив секундной надломленности бровей. Едва ощутимое движение со стороны Кима отрезвляет Чона. Он поворачивается к нему, пытаясь прийти в себя, и спугнуть ненужное наваждение. Крупные капли спали с его ресниц, и Тэхену пришла мысль, что это похоже на плач. Стянув с себя шляпу, он одевает её на промокшего поэта. Видеть его лицо таким невыносимо. Пускай это лишь его фантазия. - Слышишь? – тихо переспросил. Длинные ладони замерли на краях шляпы. Тэхён боялся в этот раз поднять взгляд. Вопрос с подвохом, который невозможно уловить. Может быть, ответ будет стоить дороже, чем может себе позволить Ким. Обычно он не думал и говорил первое пришедшее в голову, но не тогда. Паразитами в его голову крались мысли, точно он упускает нечто бесценное. Страх ему неизвестен – давно забытое чувство, оставшееся в разрушенных заброшенных домах. И реакция на него неестественная. Прочистив горло, он поднял ресницы, дождь стекал теперь с них. Задержав дыхание, мужчина произнёс: - Конечно, - прямо в цель. И до тебя долетело? Поверь, так было суждено. За одним исчезновением следует другое. Вы с самого начала были обречены, как бы не старались. Ему не догнать тебя, тебе не вернуть его. Чонгук обхватил своими руками руки Тэхёна, так и застывшие на фетровой шляпе. Не успев понять, что происходит, Кима утянули в поцелуй. Мокрый, с привкусом грязного дождя и совсем не романтичный, как не показывают в черно-белых фильмах. Когда Чон мягко коснулся губ мужчины, то в этом действии не было ни капли нежности и ласки – лишь отчаянье. Глубокое, всепоглощающие и такое смертельно приятное. Вкусив его впервые – навсегда становишься его заложником. Путником бренной жизни, в которой только оно вызывает хоть что-то. Но Тэхёну такого не понять. Он поспешно отвечает, уверенно сжимая губы поэта, стараясь совладать с огнем, возникшим внутри. Проведя языком по нижней губе партнёра, Ким чуть отстраняется, раскрыв глаза – в испуге или удивлении, сам ещё не понял. Солёный вкус остался на кончике языка, совсем не присущий сегодняшней погоде, и будто разъедал чувствительную кожу. Он, в поисках ответов, посмотрел ему в глаза. Он только сейчас осознает, как же он был зависим. Не от него. От попыток идти с ним вровень. Почувствовать то же, что и он, ту свободу от предшествующих событий, бесконечно крутящихся в голове, как заевшая пластинка. Ему бы так хотелось не знать значения слово тоска. А Тэхёну так хотелось не знать, что поцелуй может иметь солёный привкус. Но фантазии иногда реальнее снов. Дождю неподвластно их стереть. Воспоминания раздирали, добивая с каждой секундой, не давая попыток на спасение. Тэхёна держало только собственное упорство добить (иронично) этот чёртов стих и остатки последних сил. Зеркало так и оставалось незамеченным. Оно видело увядание ещё одного хозяина дома. Как жаль, что прошлого хозяина он видел не так близко. Мог бы рассказать об этом новой жертве тоски и отчаяния, смеясь над её глупой скоростью, из-за которой она всё упустила. Промчалась, не понимая, что без прошлого не существует. Осознание настигло несколько дней назад. Ким костлявым мешком лежал на полу, не сразу соображая как здесь оказался. Его разбудил стук по старой деревянной двери, замки которой давно пора бы поменять. Они ненадёжны. Как и он. Горькая усмешка проскользнула по его лицу. Немного приоткрыв глаза, он вспомнил, как вчера свалился без сил и так не смог встать, решая, что пол не такая уж плохая замена кровати. Да уж, конечно. Мышцы ноют как после первой ночи с Чоном. Надо вставать, иначе придётся объяснять уже долбящемуся, как он здесь оказался. А он сам едва помнил. Тэхён, опершись на исхудавшие руки, резко принял сидячее положение. Голова тут же закружилась, обзор застилали тёмные пятна. Все тело отозвалось болью, и мужчина подумал, что это хорошо. Болит, значит живой. Ким старался отдышаться, но, казалось, кислород давно весь вышел из этого дома. Вместе с настоящим хозяином. Вышел и не вернулся. Какая печальная история. Какие упущенные шансы, которых и в помине не было. Кто-то с грохотом, узнал о ненадёжности замков на практике. Дверь открылась и её скрип резнул по ушам. Чонгук хотел смазать петли, и Тэхён всё ещё не терял надежды, что он сделает это. Но, когда он замечает вошедшего человека, снимающего шляпу, все ожидания лучшего рассыпаются на глазах. Ким глупо смотрит на мужчину, прошедшего в спальню, снизу вверх, пытаясь вспомнить его имя. Один из друзей Чонгука – его имя он точно не забудет. Пытаясь сфокусировать взгляд на лице этого самого друга, Тэхён мысленно перебирал все имена, которые помнил. Пухлые губы, острая линия челюсти, редкий разрез глаз, напоминающий драконий и вечное беспокойство на лице. Ещё высокий рост. Точно. Намджун. Тот самый, к которому он бегал тогда, когда ещё мог встать. Но его вредная жена прогнала Кима, сказав, что всё о них знает. Тогда был испуг, сейчас глухое равнодушие. Намджун мялся в проходе, не зная, куда себя деть. Он явно не ожидал увидеть Тэхёна, который сидел на полу и был похож на живой труп. Невозможно бледный с фиолетовыми кругами под глазами, с выпирающими костями и тусклым, потерявшим весь блеск, глазами. Безразличие на его лице отдавало обжигающим холодом. Страшно. Ведь подобное мужчина уже видел. И пришёл известить, к чему это привело. Перестав рассматривать Тэхёна и быстро сообразив, что тот не может подняться самостоятельно, Намджун подхватил его под руки. Весил тот ровно ничего. И ему было совершенно плевать, что малознакомый ему человек вошёл в незапертую дверь, и сейчас поднимает его, как куклу. Усадив его на кровать, мужчина с тревогой спросил: - В порядке? – Тэхён посмотрел на него как на умалишённого. Конечно, он в порядке. Просто пол иногда так манит, что хочется на него прилечь и забыть все невзгоды. Приляжешь, и весь мир сразу расцветает новыми красками, как под кистью Никола де Сталя. Во время второй мировой его картины выставлялись наравне с Пикассо и Кандинским, а после неё он получил мировое признание. «Теперь я миллионер» - как-то сказал он своему приятелю. Шикарную жизнь он прожил, конечно. Жалко, что выбросился из окна собственной мастерской. Унёсся, оставив картину обжигающе красного цвета. Как странно, что этот цвет ассоциируется со смертью. Как странно, что в день их знакомства было пролито вино. - В порядке, - пускай оба знали, что это не так. - Зачем пришёл? Мужчина напротив хотел спросить, что-то ещё по поводу его самочувствия, но весь вид Кима говорил о том, что поздно. Наверное, не каждому можно помочь. И не каждый эту помощь примет. Особенно тогда, когда спасать уже нечего. - Мы нашли его. Вмиг бесчувственность слезла с Тэхёна, и он быстро поднял голову. Было плевать на боль в висках и полнейшее отсутствие сил в теле. Его нашли! Всё, чего он желал последний месяц. - Где? Когда? Почему он не с тобой? – протараторил горсть вопросов, на которые было страшно отвечать. Намджун опустил голову. - Его тело нашли на побережье, - он старался сохранять бесстрастие в голосе, - оно подбилось к берегу этой ночью. Сразу после опознания пришёл к тебе. Какое опознание? Что за тело? Чонгук всегда возвращается. Несмотря на ссоры, крики, безразличие и холод рук Кима. Аксиома. Не может быть! Но капли оставшегося здравомыслия медленно отрезвляли Тэхёна, возвращая в жестокую реальность. Он ведь знает, что такое терять. Не раз сам видел эти прибитые к берегу тела, выброшенные как ненужный мусор, который некому подобрать. Они гнили и остывали под палящим солнцем, что было естественным. Неправильным, но оставалось частью тяжёлой истории. Частью воспоминаний людей, которые помнят. Но сейчас этого не должно быть. Поэт опять ломает все представления. Невежда. - Кто именно его нашёл? – почему-то этот вопрос стоял сейчас на первом месте. - Рыбаки собирали сеть и увидели его. Сообщили куда нужно, а там Сокджин взял дело в свои руки. Никто из них не двигался, один просто не мог, другой – боялся разрушить тело, на которое дунь и рассыпиться, как песок сквозь пальцы. - И что вы решили? – он по-прежнему пытался увидеть что-то в опущенных глазах мужчины. Но он не поднимает головы. Наверное, ему противно. А, возможно, жалко. Тэхён бросает усмешку. К нему никогда не испытывали ни отвращения, ни жалости. Всё бывает когда-то впервые. Вот взять его Чонгука. Он впервые не вернулся домой. - Мы уложим его рядом с братом, - будто младенца в колыбель, отправят в вечный сон, - пришлось соврать, что это был несчастный случай. Любая смерть – несчастный случай, но эти глупцы ничего не понимают. Тэхён откидывается на кровать, не в силах больше держать своё тело. Намджун немного отшатывается, когда слышит громкий хлопок, который сопровождался с недолгим падением, и тут же смотрит на него. Ему никогда не нравилась их связь. Нет, не из-за глупых предрассудков, а потому, что видел собственными глазами, как к ним третьей присоединилась тяжёлая тень. Такая знакомая, но он не мог вспомнить, где видел её. Единственное знал точно, что принёс её за собой Тэхён, возможно сам того не осознавая. Она тянулась за ним забытая и никому ненужная, ужасно измаранная и запуганная, пока Ким сверкал белоснежной улыбкой и красовался идеально сидящим костюмом. Видимо, это и зацепило Чона. Груз прошлого, который возлюбленный оставил позади, был так привлекателен. Так, что он готов был свесить его на себя. Тэхён смотрел в потолок и думал о брате Чона. Он его года рождения. Они никогда не виделись, и его имя не всплывало в их редких откровениях. Если так рассчитать, то Ким вообще нисколько не знал о любимом. Имя, да возраст, и то только потому, что он решил эти поделиться. Ещё парочку друзей. Вот один из них сейчас глядит на него и, скорее всего, обвиняет его во всех смертных грехах. Прекрасно. Именно этого сейчас он и желает. Чтобы ему сказали, что он ужасен, что именно на его руках кровь. Что он безжалостный убийца. Что он мчался со скоростью света, обгоняя неторопливого Чона, который, казалось, и вовсе стоит на месте. Где-то позади него, на расстоянии в сотни лет. И, как назло, друг Чонгука продолжал молчать. - Что-то ещё? – разорвал нити тишины охрипшим голосом. Тот потупил взгляд и, сглотнув, всё-таки решился: - Ты не вини себя, - звучит так, будто он хочет убедить больше себя, чем его. Иногда так устаёшь от этих нелепых любезностей, - Знаешь, - не знает, - сначала война, много тогда произошло, потом смерть родителей…Болезнь брата и его смерть. Это началось давно, ты бы ничего не смог изменить… К сожалению, его слова ни капли не успокаивают, а бьют ещё сильнее. И зачем он только перед ним так старается, если знает, что несёт полнейшую чушь. Это началось давно…Так и есть, но именно Тэхён стал последним рывком. Последним доказательством того, что будущее ему не светит. Он навсегда останется прошлым. Теперь уж точно. Дышать становится сложнее, зная, что уже сегодня ему придётся увидеть его, бесчувственно лежащим, в обрамлении тёмного дерева. С цветами и всеми почестями. Ему придётся смотреть, как его укладывают в долгий сон, засыпая землей. Как ему встать и пойти туда? В этот осенний прекрасный день. А ведь с приходом осени родился он. В день, ставший началом пустого кровопролития. Думать об этом было больнее всего. Настолько сильно это разрывало изнутри, что Тэхён сам был готов лечь на место любимого. Чтобы его, живого, – пока ещё – закрыли деревянной крышкой и так же с грустными лицами опустили на пару метров ниже уровня земли. Ему хотелось быть запертым, несвободным и таким беспомощным, будто сейчас он этого не ощущал. Горловина кружевной рубахи сдавливала горло, и Тэхён помнит, что когда-то она дарила приятные воспоминания. От которых хотелось сесть за стол и писать, писать и писать, не отрывая огрызка карандаша. А потом петь, петь и петь. Для него. Для того, кто всегда по достоинству оценивал его вокальные способности, его талант и превосходство. Он всегда смотрел на него. Любил и желал. Хотел стать единым целым. Это невозможно. Они противоположности. Огонь и вода, лирика и проза, любовь и ненависть – разделяет один шаг, который никому не дано сделать. Тогда, когда он был в этой черной рубахе, с резными рукавами, и воротником, они ещё были. Безумно красивые и, даже, прекрасно казались счастливыми. Пьяные, утопающие в приятной музыке, звучащей со старого граммофона. Они плавно двигались по кухне, не расцепляя рук и громко смеялись. Их смех отбивался мелодичным звоном в головах, который они хотели помнить позже, будучи трезвыми. Чонгук то и дело тянул Тэхёна ближе, прикасаясь к тем местам, к которым приличные люди бы постеснялись. Но за стенами их дома он мог позволить столько, сколько разрешал Ким. А тот никогда не знал меры. Они двигались в плавном танце, прижимаясь друг к другу, несмотря на ритмичную песню. Думали о том, как бы здесь оказался режиссёр французского кино про любовь и увидел, как это бывает в жизни. Как это бывает волшебно, незабываемо и тягуче приятно. Настоящая зависимость, похлеще, чем от опиума в Европе девятнадцатого века. И с неё не слезть, как бы не хотелось. Попробуешь раз – и хочется больше. После их обжигающих танцев, с ласковыми прикосновениями и умопомрачительными поцелуями, они двигались к спальне. Лучшее окончание дня. Жизнь за стенами – кухня – спальня. И только в таком порядке. Когда дверь ударяется об стенку при открытии, Тэхён вздрагивает, отчего он чуть не падает. Рука вцепляется в стол сильнее. Не оборачиваться, ни в коем случае, повторяет про себя Ким. Тень слишком близко. Он прекрасно знает, что происходит позади. Помнит, как поэт сдирал с него одежду, как он делал это в ответ. Как их губы, которые дрожали от желания, охватывающего их, прикасались к каждому участку тела, целуя, кусая, помечая. Медлительность не про них – всё делали быстро, прерываясь на пару секунд, растягивая до боли приближение пика удовольствия. Так им нравилось. Хоть где-то они были похожи. На смятой постели, два обнажённых тела подходили идеально. Это уже для немецких режиссёров. Чонгук определённо бы мечтал запечатлеть томный взгляд, умоляющий о большем и его бархатных стон, вызывающий табун мурашек по коже. Неповторимое искусство, красоту которого дано передать не каждому. Дрожь рассыпалась по всему телу, достигала каждого уголка и потаённого места, даже тех, о которых сам Ким не догадывался. Грудь не вздымалась – кислород так и не поступал в лёгкие. А в руках по-прежнему письмо. Он будто знал, когда его найдут. И знал, что после Тэхёну следует уйти из дома. Безвозвратно, как и он. Хотелось смеяться, но удавалось едва держаться за стол и заставлять себя не смотреть в отражение. Шуршание простыней и лёгкие стоны за спиной насмешкой били в затуманенную голову. Снова этот злорадный смех. Дикий и ужасный, но такой правильный, точно созданный для него. В нём хотелось утопиться, стать камнем и падать вниз до глубокой темноты, где никто не услышит немых криков. Быть может, тоже самое испытывал Чон, когда шёл ко дну. Когда таинственный блеск, что так приглянулся ему, тянул за собой, точно великолепные русалки из старых мифов. Ужасное чувство, за которым не видится успокоения и освобождения. Осталась одна строфа. Заключение всегда лучшая часть. Самая сладкая. После которой уже ничего не вернёшь. Одна строфа. Читай же! Послушно, подгоняемый внутренним голосом, он вглядывается в последние строчки. Неважно, что будет за ними. Будущее? Прошлое? Настоящие? Ничего из этого, не ощущалось сейчас. Он, улыбаясь, наконец, поднимает голову. В отражение прямо на него смотрит он. Сумасшедшими большими глазами, которые он точно тогда не видел. Чон со всей силы вбивается в его прошлое тело, как ему всегда нравилось, но смотрит прямо на него настоящего. Этот взгляд – пытка. Он всё видит и всё знает. Прямо из того прошлого, в котором пропасть между ними была не такой большой. Когда они умели делать вид, что оба находятся в настоящем: отвратительном, скучном, не дающем никаких эмоций. Он пугающе, словно дьявол, улыбается, когда Тэхён под ним выгибает широкую спину. Тихая слеза скатывается по впалой щеке. Он опускает взгляд в листок. Приведенья на скалах погибли. Все попытки спасти – безуспешны, За тобой не поспеть – проходили. Обернуть бы, Да касанья огня неизбежны. Последний аккорд. Тэхён падает, не стараясь держаться. Под собой, он чувствует осколки чего-то острого. В боку стало невыносимо больно. Подняв один из осколков, он видит своё отражение. Ким упустил момент, когда зеркало разбилось на множество кусков. И как он стал так похож на них. Закашлявшись, он замечает всё в том же жалком осколке, бледное лицо и струйку красной крови, стекающей вниз по подбородку. Помнит, что следует за красным цветом. Рука его больше не слушалась, кусок зеркала выпал, несколько раз стукнувшись об пол. В боку невыносимо ныло. И Тэхён приложил другую ладонь к источнику этой сильной боли. Пока беззвучно, уже не дыша, он вытягивал осколок, то кто-то тёмной тенью надвигался на него. Вытянув до конца, Ким поперхнулся, закашлявшись. Его руки красные, как «Концерт» - незавершённая картина художника, который сбросился прямиком вниз. Тэхён тоже прожил неплохую жизнь. Только вот ничего не может вспомнить. Даже лицо женщины, что родила его. Должно быть она красивая. Уходящая жизнь не даёт ему вспомнить её образ. Рядом присаживается тень и обхватывает рукой замаранный подбородок. Ким любит миражи, особенно такие, когда кажется, что видишь то, что желал больше всего. Например, лицо бесконечной любви, что нависала прямо над ним. Живое с легкой бронзой загара и насмешливой улыбкой. Как в их первую встречу. Тэхёну хотелось бы улыбнуться, но он мог только смотреть, редко моргая, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Он закрыл глаза, последний раз, сквозь белую пелену увидев лицо поэта. Не ощущая больше боли, он чувствует, как его чуть посиневших губ касаются живые, горячие. Лёгкое прикосновение, которому он отдался в последний раз. Они стали равными. Руки бесполезно валялись на полу, под ними осколки проклятого зеркала отражали, проникающий сквозь шторы свет. Тени больше не существовало. Чон уже не прошлое, а Ким - не будущее. Настоящее растворялось. Время теперь не имеет значения.