Наедине с тобой

      День 445              Мерфи испортил все решительно и бесповоротно в день, когда они пошли на озеро. Беллами, сидя широкой спиной к нему на мостках, рассказывал очередную историю, на этот раз о жестоких песчаных бурях. Мерфи же лежал, развалившись на старых досках, грелся на солнце. Он теперь чаще отдыхал и расслаблялся рядом с Беллами, который принял трудовую эстафету, и которому, кажется, это нравилось — работать руками. Особенно ему нравилась рыбалка, настолько, что иногда Мерфи просыпался и работал по хозяйству до заката в одиночестве, потому что Беллами на рассвете выскальзывал из кладовки со своей постели, чтобы спуститься к озеру с удочкой. Теперь они ели много рыбы. Странно, но Мерфи не хватало духу сказать, что с рыбой пора бы сделать перерыв.       — Ничего не разглядишь, — говорил Беллами сквозь зажатый в зубах рыболовный крючок, копаясь в коробке для снастей. — Даже в Джасперовых защитных очках. Черт, если бы я попытался встать и пойти, меня просто сбило бы с ног. Ты бы был в бешенстве, просто сидя там, пока тебя заваливает песком.       — Я и был в бешенстве, — бездумно отозвался Мерфи.       Беллами резко обернулся.       — Когда? — растерянно спросил он, и Мерфи отвел взгляд от его сильных плеч к покачивающемуся на воде оранжевому поплавку — вдруг тот дернется, а Беллами не заметит.       — Попал в одну такую во время небольшого вояжа с канцлером в Город Света. Может, я взбесился бы куда сильнее, если бы не так чертовски выдохся. Думаю, я уснул сидя.       При воспоминании об этом Мерфи поморщился: крошечные песчинки врезались в его лицо, ветер хлестал по спине, а вокруг высыхали брызги кишок и крови их спутников, подорвавшихся на минах. Это был беспокойный сон.       Он оторвал взгляд от поплавка и снова посмотрел на Беллами, который молча на него уставился, словно он опять стал нерешаемым уравнением.       Только тут Мерфи осознал, что ни разу не говорил, куда пропал тогда. В последний раз Беллами видел его в челноке, когда он грудью лез на ствол в руках Рейвен и, не доводя до дурацкого самопожертвования, делал все возможное для спасения парня, которого грозили увести как ягненка на бойню. И больше ни разу. До того момента, как попал в ту ловушку на краю долины.       — Раньше ты говорил больше, — как-то расстроенно сказал Беллами, взяв себя в руки. И снова отвернулся к поплавку, замолчав впервые за две недели.       Мерфи глубоко вздохнул, ощутив внезапную боль разочарования. Он был когда-то смешнее? Интереснее? Он нравился Беллами больше? А потом, как обычно, неуверенность вскипела до бурлящего гнева из-за несправедливости, которую он не мог понять.       — Зато ты раньше говорил меньше! — рявкнул он, поднимаясь на локтях, неловко врезавшись ими в старое дерево мостков. Беллами снова оглянулся с нечитаемым выражением лица, словно вглядывался в стремительное возвращение жестокости Мерфи.       — Ну прости, — саркастически сказал он. — Я не знал, что настолько достал тебя. Я постараюсь иногда затыкаться.       Беллами снова отвернулся и начал сматывать леску на удочке вместе с несъеденной приманкой, как будто собрался уходить. Мерфи сел полностью, чувствуя, как кровь отливает от лица.       — Это не... Я не... — начал он запинаться, ощутив старое привычное чувство потери, той, что случалась, когда он позволял языку опередить мозг, и только беспомощно смотрел, как Беллами сворачивает снасти.       — Сегодня я готовлю ужин, — сказал тот, поднимаясь, положил удочку на плечо и двинулся прочь с мостков.       Мерфи не поднимал взгляда от старых досок и не произнес ни слова, когда большие ботинки Беллами протопали мимо.       Только когда его шаги превратились в удаляющийся шорох травы, Мерфи снова смог вдохнуть и с отчаянием стукнул себя по голове.       Он знал. Знал, почему Беллами сейчас ищет общения, после того одинокого безмолвного путешествия по безжизненной земле. Он это знал, и вовсе не хотел быть жестоким или относиться к этому, как тем загадкам, которые он отбрасывал и разбивал, используя их осколки как оружие.       Но с другой стороны, он забыл, как это — желать чего-то или нуждаться в чем-то. Сам ни о чем не спрашивал, и нечестно, что Беллами расспрашивал его и что притворился огорченным из-за того, что Мерфи считал даром благословенного молчания. Как он мог ненавидеть Мерфи, и тут же требовать от него чего-то большего?       Бункер иссушил его и превратил его дух в съежившийся кусочек вяленого беличьего мяса. Ему больше не нужно было быть счастливым, не нужно было разговоров, не нужно ощущение покоя. Ему просто нужно было жить. Это все, что нужно было делать. И Беллами тут не имел права голоса.       Но засовы внутри щелкнули и открылись, когда они с Беллами нашли друг друга в соснах. Мерфи нуждался в компании, он отчаянно ее хотел, и почувствовал тогда облегчение, поднимающееся пузырьками откуда-то из тайника у него внутри, тихого, но бездонного, как зияющая пропасть. Он должен был признать, что Беллами ничего от него не требовал — это были просто пожелания, — и должен был признать, что они обоснованы, даже если доставляют неудобство.       У Беллами Пустошей тоже имелся свой «тайник», но он всегда быстрее умел исправлять положение, чем Мерфи, по крайней мере, если хотел, чтобы все было сделано правильно. Поэтому он говорил — истории и признания, жалобы и идеи, и Мерфи это нравилось. Ему это сильно нравилось, и он вовсе не хотел затыкать Беллами. Он понятия не имел, что будет делать, если мир внезапно снова заполнится тишиной.       Он оставался на мостках до тех пор, пока горизонт не начал гаснуть, оборачивая мягким сиреневым светом качающиеся камыши и высокую траву у воды. Хижина — его дом, но он подождет.       Беллами готовил ужин, и Мерфи понимал, что это значит: «Не приходи, пока еда не остынет, а я не скроюсь в кладовке. Я не хочу благодарить тебя за приготовленный ужин, я вообще не хочу тебя видеть».       Мерфи пугало то, как легко Беллами удалось заставить его почувствовать себя плохо от страха. «Сегодня я готовлю ужин.»       Когда на небо высыпали звезды, Мерфи поднялся на холм и, набравшись решимости, открыл дверь хижины. Первым, что он увидел в нерешительно приоткрытую щель, оказался не пустой стол и задернутая занавеска на кладовке, а уютный огонь и две тарелки, ожидающие на столе.       Беллами наливал что-то из котелка над огнем в глиняную кружку, сделав вид, что не слышит, как Мерфи вошел, и он стоял у двери, пока обе кружки не были наполнены и поставлены к тарелкам. Потом, нахмурившись, Беллами уставился на стол, хмыкнул, словно что-то вспомнил, и исчез за занавеской, в крошечной кладовке, которая по ночам служила крошечной спальней.       Мерфи посмотрел на тарелки, чувствуя, как губы вздрагивают улыбкой при виде подгоревшего мяса, рассыпающегося черным на непривлекательных стопках листьев сладкого картофеля, и лисьего винограда, собранного Мерфи накануне, выложенного странными кругами вокруг остальной еды.       Он так и стоял за ближним к двери стулом, где сидел всегда, и чувствовал себя нелепо из-за нерешительности, гадая — садиться ему или нет. Очевидно, что вторая тарелка предназначалась ему, а не для кого-то еще, ведь на Земле не осталось никого, кто бы на нее претендовал, в буквальном смысле.       — Сними ботинки, — сказал, наконец, Беллами, как делал всегда, когда Мерфи входил с улицы. Тот натянуто улыбнулся, покачал головой и скинул обувь, оставив у порога, рядом с большими ботинками Беллами.       Он занял свое место и ковырял в тарелке, пока Беллами не вернулся и не поставил стул напротив него, усевшись спиной к печке, так что огонь залил контур его фигуры оранжевым ореолом.       Иногда он бывает таким прекрасным, — беспомощно подумал Мерфи, — прекрасным, какими часто бывают многие ужасающие вещи. Беллами был львами, лесными пожарами, горами и грибовидными облаками ядерных взрывов, дважды уничтоживших Землю. Он был чем-то, что заставляло глаза Мерфи широко раскрываться, сердце безумно колотиться, руки потеть, а ведь он не из пугливых.       — Спасибо за ужин, — тихо произнес Мерфи и с трудом сглотнул.       Беллами избегал его взгляда, глядя на горелый кусок сома, и, вероятно, размышлял, что бы такое сказать, чтобы наказать Мерфи за его злобную выходку.       — Думаю, наконец мы нашли что-то, в чем ты лучше меня, — так же тихо сказал он, и у Мерфи невольно вырвался удивленный и неуместный cмешок. В ответ Беллами как-то застенчиво улыбнулся и вздохнул с необъяснимым облегчением.       — Не волнуйся, — ответил Мерфи все с той же кривоватой улыбкой и вонзил вилку в почерневшую рыбу. — Наверное, это единственное.       Беллами тоже принялся распиливать свою еду, и прожигал взглядом дырки в и без того обугленных картофельных листьях, даже когда Мерфи смотрел на него украдкой.       — Как ты научился так хорошо готовить? — спросил Беллами с искренним интересом, как всегда.       Мерфи пожал плечами и положил в рот одну из виноградин, разбив выложенный из них, предположительно, круг защиты еды на тарелке.       — Даже сломанные часы дважды в день показывают правильное время?       — Ты — не сломанные часы, — негромко возразил Беллами.       Это хорошо, — подумал Мерфи. Он вскинул взгляд, впервые за эту ночь прямо посмотрел в глаза Беллами и обнаружил в них прежнее деликатное любопытство. Хотя еще там светилось терпение, которое раньше никак не проявлялось. Видимо, пока Мерфи пережидал на мостках, Беллами решил, что в некоторых вопросах стоит проявить милосердие.       Он должен был кричать, оскорблять, а вместо этого готовил ужин для него, стараясь ничего не усложнять, говорил добрые слова, которых Мерфи не заслуживал.       — Прости, — внезапно выпалил Мерфи, удивив и себя и Беллами, брови которого буквально подскочили. — Я не думал, что это имело значение, — пояснил он, глядя на вилку, которой царапал дно тарелки.       Беллами моргнул, и серьезное понимающее выражение его лица сменило замешательство.       — Ты не думал, что имело значение что?       Мерфи опустил вилку, положил руки на край суковатого стола и забарабанил по нему пальцами, пытаясь казаться невозмутимым.       — Я не думал, что ты хочешь, чтобы я говорил о... ну, знаешь, куда я ушел, какого дерьма наворотил. Я не думал, что это важно.       Беллами задумчиво смотрел куда-то на макушку Мерфи, и эти мгновения показались бесконечными, а потом сказал:       — Веришь или нет, но мне нравится слушать то, что ты говоришь. Ну, «дерьмо» и все такое...       Чувствуя, как колотится сердце, Мерфи снова пожал плечами и стрельнул осторожным взглядом, который Беллами встретил так мягко, словно птичку поймал в теплые ладони.       — Это долгая и напряжная история, довольно нелестная для моего образа, — предупредил Мерфи.       — Не более чем обычно, — поддразнил Беллами, добившись от Мерфи расширившихся глаз и улыбки, которую тот спрятал за кружкой этого чертового чая из сосновых иголок. — Вряд ли может стать хуже, правда?       И тогда Мерфи, с пробивающим ребра сердцем, открыл еще один засов и позволил словам выплеснуться. Он не упустил ни едких замечаний, ни трепещущей ярости, ни незаживших ран, и Беллами слушал, как будто это была песня, которую он мечтал услышать.              День 531              Спустя месяц после своего появления Беллами сумел убедить Мерфи сойти с желтого холма и добраться до деревни на дальнем краю долины в поисках припасов.       Так у них появилось еще несколько рыболовных крючков, новый набор кухонных ножей, топор, губная гармошка для Мерфи, тетрадь и карандаши для Беллами. Зачем они ему понадобились, Мерфи не знал и не спрашивал после взгляда, которым его одарил Беллами на предложение использовать их для ведения дневника.       А еще они обнаружили тридцать девять скелетов и пять куриц, клюющих останки.       — Это так глупо, — выдохнул Мерфи, наклоняясь за очередной непослушной курицей, чтобы схватить ее. Остальная часть крошечной стаи трагично кудахтала, пытаясь увернуться от Беллами, который преследовал их, шагая из стороны в сторону, размахивая руками, чтобы гнать в нужную сторону через долину. До подъема на холм они передвигались в этом безумном танце почти час.       — Мы почти дошли, — обнадежил Беллами, тяжело дыша, и если бы Мерфи сам не запыхался так, он посмеялся бы над Беллами в роли пастушьей собаки, загоняющей кучку недовольных кур и одного кровожадного петуха. — Подумай о яйцах.       И Мерфи морщился и думал о яйцах, когда воинственная курица в его руках раздраженно и яростно взмахивала крыльями и беспорядочно хлестала по его лицу веером белых перьев. Когда же они добрались до вершины, Он уже размышлял, а не стоило ли им подумать о чем-то еще, кроме яиц. Например о том, что кур держать негде, и им пришлось вытащить свои вещи и постели из хижины, пустив птиц внутрь. Позже они потратили две недели на строительство загона и курятника из жердей и проволоки за домом, пока куры обживали их хижину, от души загаживая всю мебель.       В эту первую ночь, когда Беллами и Мерфи укладывались спать под звездами, в то время как их дом заняли куры-людоеды, Мерфи, наконец, расхохотался, чуть ли не до судорог в животе. Беллами лежал, закинув руки за голову, освещенный убывающей луной, и улыбался при виде его лица, покрасневшего от истеричного скептического смеха.       — Яйца, — пообещал он, сияя во весь рот.       — Яйца, — согласился Мерфи, как только смог нормально вздохнуть, обхватил себя руками и задумался, можно ли сохранить это ощущение навсегда. — Яйца, яйца, яйца.              День 552              Дождь шел стеной, сносил осенние листья с ветвей, и только показалось, что сейчас они взлетят в воздух и исполнят какой-то бессмысленный прекрасный танец, как дождь мягко прижал их к земле.       Мерфи научился слушать погоду, и сегодня она хотела, чтобы они оставались дома. Хотя, если бы у него появилась срочная работа, то даже настойчивые требования природы не остановили бы его. Вновь обретенное уважение к желаниям Земли не давало им приоритета над его собственными желаниями. Он рассчитывал, что эту сделку одобряют обе стороны, хотя Земля не стеснялась промочить его насквозь или засосать его ботинки в глубокую грязь, когда он не удостаивал ее требования вниманием.       Осенние посевы, поливаемые ливнями, сгибались под напором дождя, но, без сомнений, выглядели счастливыми и вовсю зеленели листвой. Не было недостатка в сушеном мясе, рыбе и кроликах, а также в дикой зелени, ягодах и клубнях. Бочки с дождевой водой наполнялись, а чудовищные куры пировали на кочане капусты, под навесом из старого брезента, наброшенного Мерфи на проволочную сетку крыши их загона.       Беллами сидел у окна и строчил цифры в своем журнале, бормоча под нос что-то о грядущем урожае зеленого лука.       Рубить дрова ненавидели они оба и старались расходовать их экономно, оставляя запас на зиму. Поэтому в хижине было зябко во время раннего осеннего дождя. Мерфи лежал в постели напротив стола, наблюдая, как Беллами пишет, обложившись плоской подушкой и парой теплых пледов до ушей.       — Вставать собираешься? — спросил Беллами, не поднимая глаз.       Мерфи лениво перевел взгляд на серое небо за маленьким окном над столом и увидел белый отсвет солнца за облаками на юге, означающий полдень.       — Рано еще, — проворчал он, все еще сонно, хотя уже с час как не спал.       Беллами же был ранней пташкой, но по утрам старался шуршать тихо, что Мерфи ценил. За исключением дней с плохой погодой, которые удерживали их внутри, поскольку Беллами мог сдерживаться только очень недолго. Когда синий рассвет сменился оранжевым утром, он раздвинул занавески, позволяя мягким потокам слабого света влиться внутрь, и теперь шумно накрывал на стол к завтраку, а чай из хвои бурлил, закипая над потрескивающим огнем.       Иногда, когда они особенно неплохо ладили, Беллами склонялся над кроватью и трепал Мерфи по волосам, настойчиво требуя вставать, вставать, вставать, и тот с трудом сдерживался, чтобы не наорать на него. Однажды Беллами сбросил с Мерфи одеяло, но с тех пор ему хватало ума этого не повторять.       — Полдень, — жизнерадостно настаивал Беллами.       Мерфи, закатив глаза, повернулся спиной и натянул одеяло на голову.       — Я стар, Гендальф.       Под звуки непрерывного скрипения графита по старой бумаге он задремал и уже почти видел сон, в котором ловил рыбу подо льдом сквозь прорубь в полу хижины, когда Беллами снова разбудил его вопросом:       — У нас линейка есть?       — Нет, — приглушенно отозвался Мерфи из-под одеял. — Зачем?       — Я думаю, что могу сделать дождемер, — предложил Беллами.       Все бы хорошо, но он никак не мог закончить еще три начатых проекта. В планах стояло строительство отдельного загона для петуха Ареса, который был засранцем и явно нуждался в изоляции от кур; строительство комнаты в задней части хижины; кровать для этой комнаты, к счастью, а то Мерфи начинал чувствовать себя виноватым из-за того, что Беллами спал на полу, а он не мог больше подсовывать ему в постель одеял, потому что сам рисковал остаться без них.       — За каким хреном тебе дождемер? — Мерфи извернулся, выглянув из-под одеяла на Беллами через плечо.       — Ну, знаешь, чтобы выяснить погодные условия, среднее количество осадков по сезонам. Тогда мы точно будем знать, когда что сажать, и это поможет остальным заняться земледелием, когда они вернутся, — ответил тот, склонился над тетрадью и что-то в ней исправил, высунув язык от усердия.       Мерфи некоторое время понаблюдал, как он пишет, а потом, снова закатив глаза, нырнул обратно под одеяло.       Беллами всегда так говорил. «Когда они приземлятся», «когда остальные вернутся», «когда они выйдут из бункера», «когда закончатся эти пять лет», — как будто жил одной ногой сейчас, а другой — в каком-то прекрасном будущем, где все вместе вернулись и стали жить долго и счастливо.       Мерфи старался не думать о том, что это будет значить для него, старался не думать, что будет делать потом с пустой спальней Беллами, если тот ее вообще когда-нибудь достроит.       Не в состоянии снова уснуть, он перевернулся и, вздохнув, спустил ноги с кровати. Беллами тут же поднял голову, скользнул взглядом по ногам Мерфи, покрывающимся гусиной кожей, по его утомленному лицу и волосам, напоминающим иглы дикобраза, и улыбнулся, как всегда довольный тем, что Мерфи смог вытащить себя из постели. Он встал со стула, чтобы можно было, наконец, приготовить завтрак.       Мерфи одевался лицом к стене, слушая, как барабанят капли дождя в стекло и как скрипит дверь, впуская Беллами с дровами. Он повернулся и сел на кровать, чтобы натянуть носки, когда дерево вспыхнуло оранжевым пламенем, рассыпавшись искрами прямо в лицо Беллами.       На завтрак снова будут яйца и, может, немного орехов гикори. Мерфи старался есть легкую пищу, но Беллами любил, чтобы на столе было мясо, так что, вероятно, стоит сварить для него несколько кусочков вяленого кролика.       Мерфи притормозил со сковородой и котелком в руках, чтобы взглянуть на расплывающиеся буквы и цифры в журнале Беллами.       «Урахай зелоново лака, 50 тушк в палне», прочитал он.       Да, это сильно поможет, когда Беллами уйдет.       Вода с мясом закипела, и Мерфи выложил орехи в одну миску, чтобы не пачкать две разных, им и одной хватит. Беллами с шумом, со стекающей с дождевика водой ввалился в комнату, снова хлопнув дверью, и выкатил на стол четыре яйца. Мерфи положил их в котелок, а Беллами схватил за спинку один из стульев и потащил его наружу.       — Ты куда? — нахмурился Мерфи, мысленно пиная себя за волнение в голосе.       — Никуда, — отозвался Беллами, нахмурившись в ответ. — Подумал, что ты снова захочешь завтракать под навесом, раз идет дождь.       Он понятия не имел, когда Беллами понял, что он любит сидеть под навесом и смотреть на дождь, а тем более — когда Беллами захотел к нему присоединиться.       Мерфи развернулся на стуле к огню, чувствуя себя странно довольным.       — Да, — согласился он. — Это было бы классно.       Дверь открылась со скрипом, впуская шум дождя, густой запах влажной земли и мягкий перестук дверных колокольчиков.       — Я пристрою для тебя веранду, — серьезно решил Беллами, стоя на пороге, — как только закончу с загоном, комнатой и кроватью.       Мерфи улыбнулся в огонь, покачав головой.       — Если мы до этого доживем, — отозвался он, и громкий смех Беллами стих за закрывшейся дверью.              День 562              Снова шел дождь.       Мерфи проснулся поздно, как всегда, когда солнце уже затянуло облаками. Он протер глаза, умылся в тазу, оделся, съел холодный завтрак, оставленный на столе, и только тут сообразил, что Беллами никогда не ходил на рыбалку под дождем. Тогда где он?       Мерфи наклонился и впихнул ноги в ботинки, не развязывая шнурки, и натянул пальто. Нахмурился, подумав, что Беллами ушел в дождевике, а шерстяное пальто непременно насквозь промокнет и отяжелеет по дороге к озеру.       Он потянул за дверную ручку, но дверь не поддалась.       Мерфи попробовал снова, и еще, посильнее... и еще пара рывков с усилием, чуть не вырывая ручку из гнезда. Ухватился обеими руками, уперся ногой в косяк, дернул снова, ручка едва не осталась у него в руках, но безрезультатно.       — Черт, открывайся! — Он дернул снова, бешено выкручивая ручку. — Открывайся!       Где Беллами?       Он зацепил ручку локтем и повис на ней всем телом, упал на колени и прижался лбом к дереву. Открывайся, — думал он, чувствуя, как начинает задыхаться. — Откройся, откройся, откройся.       Его требования остались без ответа, он отпрянул от двери, массируя пылающую ладонь, и грудь сжало паникой. Где же он?       Мерфи втиснулся между столом и стулом, чтобы выглянуть из окна в сад, и деревья не сдвинулись, чтобы помочь ему, они не умели двигаться, но Беллами там не оказалось.       Возможно, он в курятнике, — подумал Мерфи и отдернул занавеску в кладовую, где на одной из полок лежала аккуратно сложенная постель.       Он прижал ладони к стене и закричал сквозь дерево:       — Беллами?       — Беллами!       — Беллами!       Ответом ему была тишина, и Мерфи отступил на середину хижины, оглядываясь по сторонам. Грязной посуды, кроме его собственной, не наблюдалось, куртка и ботинки Беллами исчезли, хотя его журнал остался лежать на полке.       Мелко и неглубоко дыша, Мерфи снова подошел к двери и без толку дергал ручку, пока хижина сжималась вовнутрь.       — Беллами! — крикнул он, но крик вышел слабым и жалобным. Он припал лицом к двери, и ручка выскользнула из его ладони. Он повернулся и сделал шаг, чтобы найти что-нибудь, чем можно будет вскрыть дверь, но не узнал вообще ничего.       Хижина, уменьшаясь, мерцала неярким теплым светом. Под ногами лежал ковер с длинным ворсом, в котором запутался серебристый револьвер. Лампа и замшевая подушка, залитая кровью.       Он наклонился, комната вращалась, зрение то появлялось, то пропадало, грудь вздымалась и опадала, лицо горело, и он смутно осознавал, что стоит на коленях.       Раздался голос, такой громкий в пустой комнате:       — Истерика... Машинное обучение. Бедствия и биологические... счастье...       Эй...       — ...во время симуляций. Я ожидал...       Черт побери.       — ... не ее вина. Эмоции.       Откройся.       — ...задача не из легких. Мы продолжим...       — Мерфи? Мерфи!       — Выпустите меня, — умолял он, сцепив пальцы на шее сзади и покачивался на полу, пока потолок, казалось, опускался все ниже и ниже, чтобы раздавить. — Выпустите меня!       — Мерфи, ты можешь открыть дверь? — спросил кто-то, голос звучал нечетко, заглушаемый какой-то плотной пленкой в мозгу Мерфи.       Тяжело дыша он покачал головой в ответ.       — Ладно, — сказал голос, борясь с дверью, которая никогда не откроется.       Мерфи протиснул руку в узкую щель между грудью и коленями и схватился за сердце, чувствуя, что дыхание стало таким быстрым, что его невозможно уловить.       — Черт! Просто... отойди от окна!       Он отполз в угол, раздался грохот и звон разбитого стекла, а на пол свалился мокрый камень. Мерфи моргнул, когда на него подуло холодным воздухом, и пара слезинок скатилось на его подбородок.       Он вобрал взглядом кровать, покрытую одеялами, печь, глиняную тарелку со стола, дверь хижины, деформированную от дождя, и веснушчатые руки Беллами в окне.       Мерфи вскарабкался на стул и стол, а руки протянулись к его сгорбленным плечам и ухватили за спину, с силой вытянув его через окно из дома, так что живот и бедра проехались по подоконнику, а потом он оказался под тяжелыми каплями дождя.       Беллами прижал его к груди и рухнул на землю спиной к стене хижины, усевшись среди крупных осколков стекла и забытой на мокрой траве отброшенной удочки.       — Все хорошо, — успокаивал он, когда Мерфи вцепился в его дождевик скользкими руками и прижался к нему. Он обнимал Мерфи и, одновременно пытаясь растормошить и отогреть, растирал его плечи ладонями. — Ну ладно, ладно.       Мерфи чувствовал себя ребенком на руках Беллами; маленький, больной, перепуганный, слишком медленно приходящий в себя. Он явно был не в своем уме, когда протиснулся рукой под темно-синий дождевик и вжался пальцами в ребра Беллами. Просто не в своем уме, вот и все.       — Не уходи, — настойчиво просил он прерывающимся голосом, треснувшим, как миллион жердей, недостаточно громким под дождем, бьющим по черепице. — Не...       — Я здесь, — бормотал Беллами, покачивая его в объятиях, ласково заправляя мокрые волосы Мерфи за ухо. — Я прямо здесь.       В очередной раз судорожно втянув в себя воздух, Мерфи свернулся в клубок и прижался боком к груди Беллами, безуспешно стараясь притиснуться как можно ближе, уменьшиться, съежиться, удержаться, и не обращая внимания, как хлюпает промокшая насквозь одежда.       — Не уходи снова.       — Я не собираюсь уходить, — пообещал Беллами, глядя на затапливаемую долину, и обнимал Мерфи обеими руками, прикрывая глаза, когда капли дождя стекали с бровей. — Я просто пошел на рыбалку.       Мерфи попытался взять себя в руки, чтобы унять панику здравым смыслом. Спустя несколько относительно ровных вдохов он поднял голову, встретился с взволнованными глазами Беллами цвета мокрой земли и ощутил новый приступ страха при мысли о том, что мог никогда больше их не увидеть.       — Ненавижу рыбалку, — вырвалось у него похожее на всхлип.       Беллами обнял его покрепче.              День 578              После того дня с Мерфи что-то случилось.       Беллами обтесал разбухшую и размокшую древесину, чтобы дверь снова распахивалась легко и гладко, и оставлял ее приоткрытой, подпирая большим камнем, всякий раз, когда выходил из дома. Он затянул разбитое окно куском брезента, и запах соснового клея, который он использовал, встречал входившего в дом с улицы страшной вонью.       Ветер надувал квадратный брезент, вбиваясь в него снаружи и насвистывая вокруг хижины, а в долине грохотал гром. Казалось, огонь в печке мерцал от бури, даже если Мерфи не ощущал ее под горой одеял.       — Я тебе налью, — безапелляционно заявил Беллами, зачерпывая половник какого-то пряно-но-странновато пахнущего варева своего приготовления. Но все же притормозил и покосился на Мерфи, оценивая его реакцию. Тот не стал встречаться с ним взглядом и перевернулся на живот, закрыв глаза.       — Я не хочу есть.       — Конечно, хочешь, — отозвался Беллами, и Мерфи понял по звукам, что миску он все равно наполнил. — Нельзя не есть весь день.       — Ты впустую переводишь еду, — проворчал Мерфи, не шелохнувшись, когда Беллами поставил миски и кружки на стол и вытащил оба стула.       — Не впустую, — мягко сказал тот и сел на скрипящий стул перед печью, где он сидел со своим ярким ореолом, совершенный, смелый и добрый.       Мерфи погрузился под одеяла в душную темноту, думая о том, что будь он человеком получше, он бы просто встал и не перечил бы совершенному, смелому и доброму Беллами, сожрав его чертово рагу.       — Ммм, — смаковал Беллами, звякая ложкой о край миски. — Хорошо... — как будто Мерфи был чертовым двухлеткой.       — Может быть, если ты меня покормишь и споешь песенку, — пробормотал Мерфи приглушенным голосом из-под одеял. Беллами светло рассмеялся, заставив Мерфи пожалеть о шутке и смутиться. Беллами примет любой знак того, что его глупые маленькие хитрости работают и будет долбить до упора.       — Тогда давай, — поманил он, вызвав странные мысленные картинки, и голос его звучал слишком довольно.       Мерфи оставался неподвижным, как будто его вовсе не существовало, пока Беллами снова не начал есть в тишине.       Он слушал, как ложка скоблит по дну миски, как горячо дрожит огонь, как ветер стучится в дверь и бьется в брезент окна, и старался не думать о Беллами, сидящем за столом в одиночестве.       Он лежал так до тех пор, пока дыхание его не стало таким ровным и замедленным, что можно было притвориться, будто он спит или находится на грани то ли смерти, то ли какой-то другой реальности, — а сам внимательно прислушивался к одиноким звукам.       Напрасно. Беллами доел и поднялся из-за стола, чтобы убраться, как хороший человек, который по пустякам не раздражается.       — Мне всегда нравились бури, — заметил Беллами, пока собирал посуду, подбрасывал дрова в огонь и тихо ставил миску с теплым рагу у кровати, и Мерфи показалось, что ненависть к себе была глупостью.              День 592              Все просто не имело смысла, если он сломался. Это просто... если он будет так чувствовать себя всегда — будто он постоянно разваливается и еле-еле зажимает рваные края достаточно долго, чтобы держаться... ничего не имело смысла.       Он думал о самоубийстве. Задавался вопросом, на сколько получится оттянуть момент, когда он больше не сможет всего этого выносить, когда возможное существование ада будет пугать его меньше, чем необходимость притворяться живым.       Мерфи перекатывал маленького деревянного медведя в ладонях, обводил пальцами грубовато вырезанные контуры и рассматривал неровности добродушной кривоватой морды. Он вырезал медведя прошлой зимой и спрятал в ящике с барахлом под нижней полкой с его сородичами.       Несколько дней назад Мерфи проснулся и обнаружил аккуратный строй маленьких вырезанных из дерева зверюшек: одни притаились на подоконнике над кроватью, другие на узком выступе над дверью, как талисманы, а остальные были расставлены по всей комнате, где придется.       Повернув голову, он обнаружил лисицу и медведя рядом на прикроватном столике.       Белое солнце вливалось в окно, сквозь которое Мерфи видел трепещущие остовы деревьев поздней умирающей осени, и обрисовывало слабую тень медведя в его руках на стене рядом.       Ему нравился медведь и его подмигивающая мордочка.       Внезапно со скрипом открылась дверь, и на пороге возник Беллами — немного влажный с холода, с растрепанными кудрями, сбившимися от только что снятой вязаной шапки.       Беллами закрыл дверь и прислонился к ней, потер руки, чтобы согреться, не выпуская из них шапку. Он выглядел беспокойно, взгляд прыгал с Мерфи на печку, на стол, на окно, на пол, и обратно на Мерфи.       — Ну, — проворчал тот.       Беллами смял шапку в руках, сунул ее под подбородок, и выглядел совершенно непривычно нерешительным. Если бы речь шла о ком-то менее смелом, можно было бы подумать, что он смущается.       — Выкладывай, — раздраженно подтолкнул Мерфи.       И тот выпалил на одном дыхании:       — В — одну — из — ловушек — на — опушке — за — озером — попался — олень — и — я — не — могу — его — дотащить — в — одиночку — мне — нужна — твоя — помощь.       Мерфи перевернулся в постели лицом вниз.       — Привяжи веревку к волокуше и положи тушу туда.       — Тащить в гору, Мерфи, он просто соскользнет, плюс останется все таким же тяжелым. Просто пойдем со мной. Это и часа не займет.       Мерфи проигнорировал его, пытаясь сделать вид, что заснул. Какое-то время стояла тишина, а потом внезапно голые ноги и руки, где завернулись рукава рубашки, окатило холодным воздухом. Он задохнулся и перевернулся на спину, яростно и слепо зашарил руками в поисках одеяла, но только задел тыльной стороной ладони бедро Беллами, нависшего над ним со скучающим выражением лица.       — Какого черта? — Мерфи наклонился, чтобы дотянуться до кучи одеял на полу, но Беллами оттолкнул его руку, ухватил за запястье и поднял на ноги.       — Мне нужна помощь, — сказал Беллами, ставя голосом точку. — Один поход к озеру и обратно. Это все, о чем я прошу.       Мерфи уставился на него, сперва с протестом, пытаясь вырвать руку, а потом увял, когда понял, что хватка холодных пальцев на его руке не ослабла.       — Белл... — начал он, качая головой.       Но оправданий у него не было, и поднятые брови Беллами показывали, что он это тоже знал.       Мерфи медленно одевался, чувствуя на себе взгляд Беллами, пока тот ходил вокруг печки и стола, шумно изображая бурную деятельность, а на самом деле просто следил, чтобы Мерфи не нырнул обратно в кровать, едва он шагнет за порог.       Мерфи влез в ботинки и пальто и молча вышел из хижины, позволив двери захлопнуться за спиной.       Ветерок игриво бренчал колокольчиками, и Мерфи прикрыл глаза, чувствуя, как холодный воздух пронзает его кожу, прислушиваясь к шелесту обнаженных ветвей и тихому перестуку кур. Когда он снова открыл глаза, долина выглядела такой огромной и бесконечной, как никогда раньше.       На спину легла рука, и Мерфи сделал глубокий вдох, способный втянуть весь мир.       — Готов идти? — спросил над ухом Беллами теплым низким, как всегда, голосом.       Он не ответил, все еще ожидая, что мир вот-вот снова станет серым, и тогда Беллами просто приобнял его за плечи и пошел вперед, увлекая с собой. Мерфи скрестил на груди руки и не стал сопротивляться, укрываясь в его тепле.       Только до тех пор, пока между сосен не блеснула гладь озера, он и смог выдержать эту близость. Только до тех пор, пока сердце не забилось слишком сильно. Тогда он выскользнул из-под руки Беллами.       Тот оглянулся на него, разочарованный, но не обиженный, сунул пустую руку в карман и закинул на плечо лопату. Теперь он больше походил на того, кто шел потрошить тушу животного, а не прогуливаться на солнышке.       Они не разговаривали, и Мерфи попытался позволить тихому пению птиц и шепоту ветра овладеть им, как раньше, но он слишком остро осознавал, до чего ослепительно ярок мир вокруг, непривычно порывист резкий ветер, осознавал, как слабеют у него ноги, как болит голова от голода и обилия света и звука. Слишком остро осознавал, что, хотя у него есть все, чего только можно желать, он так и остается жалким бесполезным мешком дерьма, который поглощает все эти чудеса, как бездонная черная дыра. Он на самом деле никогда не думал, что Беллами может оказаться прав, что, выйдя на улицу для работы, он и правда почувствует себя лучше. Но не стало ли ему хуже?       Пока они пробирались меж деревьев в чащу, Мерфи ощущал себя так, словно все глубже заходит в озеро с привязанным к шее камнем, и это, наверное, читалось на его лице.       — Слушай, — вдруг нерешительно, но серьезно сказал Беллами. — Я не хочу, чтобы ты делал это через силу, будто я тебя заставляю.       — Ага, наверное, мне показалось, что меня грубо вытолкали из дома, — буркнул Мерфи, шаркая ногами по выстилающим землю сухим сосновым иголкам.       Беллами покачал головой.       — Мне просто нужна помощь сегодня. Прости, — сказал он, и Мерфи чувствовал, что это не все. — Но ты не можешь всю жизнь провести в постели.       — Думаешь, мне этого хочется? — огрызнулся Мерфи, уже чувствуя разгорающийся внутри жар от спора, который, как они оба знали, случился не вовремя, спор, который молчаливо велся уже тысячу раз.       — Да не знаю я! — поднял руки вверх Беллами. — Я не знаю, что ты хочешь и что тебе нужно! Ты со мной не разговариваешь!       — Да ты просто не слушаешь! Я сказал, чего хочу! — развернулся к нему Мерфи, остановившись. — «Я хочу остаться в кровати! Я не хочу есть! Я не хочу работать! Оставь меня в покое!» А ты что делаешь?!       Он яростно махнул руками, обводя все вокруг от их ног, утопающих в сосновых иголках, до бесконечной вышины деревьев — подчеркивая, насколько все это не похоже на кровать и покой.       Беллами сердито глянул на него с потемневшим лицом:       — Значит, просто дать тебе сдохнуть?       — Это не твое гребаное дело, если я пропаду и сдохну! — Мерфи зло ткнул пальцем в грудь Беллами, но тот резко отбил удар, отталкивая его руку:       — Это мое гребаное дело, потому что, если до тебя еще не дошло, я волнуюсь о тебе, придурок!       Беллами запрокинул искаженное лицо к небу, а Мерфи, тяжело дыша, отступил, глядя на него расширенными глазами:       — Ты здесь только потому, что идти тебе больше некуда. Не придумывай причин, которых нет. Не... не ври.       Беллами опустил голову, рассмеявшись так, как будто ему вовсе не было смешно, и резко вытер лицо.       — Ты действительно долбаный эгоист, Мерфи. Я... Я пытался заботиться о тебе все это время. А ты просто... — он снова рассмеялся, покачал головой и развернулся, чтобы идти к ловушке. — Не решай за меня, что я чувствую, просто потому, что ненавидишь себя.       — Что ты чувствуешь? — выплюнул Мерфи, устремляясь за ним. — С каких пор это касается тебя?       Беллами резко обернулся, заставив его застыть на месте с искаженным яростью лицом.       — Все всегда касается тебя!       Мерфи дернулся, как от пощечины, глядя, как Беллами выпрямляется, как меняется его лицо.       Они смотрели друг на друга, тяжело дыша, такие маленькие под огромными соснами, которые смотрели на них, зевали и хихикали зелеными иголками, возвышаясь над их мелким бессмысленным человеческим спором. Спором, который в масштабе двух человек ощущался концом всего, что шло так невероятно хорошо.       — Сдаюсь, Мерфи, — сказал наконец Беллами. — Ты выиграл.       Странно, что Мерфи не чувствовал себя победителем.       Беллами убил беднягу оленя в ловушке быстро и милосердно, выпотрошил его и закопал внутренности, в то время как Мерфи сидел на бревне, делая вид, что он вовсе не здесь, а потом они в полном молчании донесли тушу до хижины и подвесили на одном из деревьев. Мерфи вернулся в дом, едва они закончили, несмотря на то, что он лучше умел свежевать мясо, снял пальто и ботинки, а Беллами схватил старые резиновые перчатки отшельника и принялся за работу.       Мерфи сел на край кровати, потянулся к деревянному медведю на столике и зажал его в ладонях, слушая сквозь неприкрытую дверь, как Беллами в одиночестве молча расправляется со своей кровавой работой.       И это ударило его больше, чем любая другая мысль, заставляющая думать об озере и камне на шее, дав повод начать разбираться в обломках.       Он не мог сделать много, но, вероятно, не умрет, если попытается сделать хоть что-то.       Так что Мерфи накормил кур, Мерфи вымыл посуду и Мерфи приготовил обед. Ему пришлось собраться с духом, чтобы выскользнуть наружу и взять очищенный кусок чего-то из кучи мясной нарезки, сложенной под свернутым брезентом, но Беллами только мельком глянул на него и продолжил атаковать то, что осталось от оленя.       Трудно было обвинить его в том, что ему приятнее смотреть на подвешенное месиво мяса и костей, чем в лицо Мерфи.       Беллами ушел закопать останки где-то на закате, когда Мерфи закончил готовить оленину и морковь. Он собрал на стол, но не поставил тарелку для себя, а затем лег в постель, снова притворяясь спящим, чтобы Беллами не чувствовал... давления или что-то в этом роде, словно его вынуждают принять это своеобразное предложение мира.       Беллами, наконец, тяжело вошел в дверь, на его рукавах, там, куда не доставали перчатки, багровели кольца крови, а под усталыми глазами — смазанные кровавые брызги. Он яростно сбросил ботинки, когда Мерфи выглянул на него из-под одеяла. Затем Беллами молча быстро поел, делая все достаточно скучно, чтобы Мерфи вскоре бросил подглядывать, закрыв свое крохотное окошко в одеяле, и привычно ушел в себя, то словно уплывая куда-то, то возвращаясь к действительности.       Он болтался где-то между настоящим сном и воображением, в котором снова и снова переживал их схватку, все приукрашивая ее новыми подробностями — вроде как Беллами набрасывается на него и потрошит, как оленя.       Затем Беллами убрал тарелку и скрылся за занавеской, чтобы переодеться, умыться и почистить зубы, используя ведро свежей воды, которое принес для него Мерфи. В конце концов он рухнул на все-таки смастеренную шаткую маленькую кровать, и Мерфи скинул одеяло на грудь, наконец сумев глотнуть воздуха посвежее собственных горячих выдохов. С этой вновь обретенной свободой он уставился на вытянутый ромб голубого лунного света на деревянном потолке, и варился в осознании того, что не только он сам жалкий бесполезный мешок дерьма, но и оленина с морковью получились недостаточно хороши в качестве извинений, как он надеялся, и что Беллами полностью и по-настоящему в нем разочаровался.       Мерфи подумал, что, наверное, это более чем справедливо, и вскоре почувствовал, как из уголка глаза выскальзывает горячая слеза и течет вниз, обводя ухо. А потом слез стало больше, и некоторое время он всерьез плакал, затаив дыхание, чтобы не нарушать тишины, разрываясь между ненавистью к себе и еще более неприятной жалостью, неспособный ни о чем думать. Мерфи чувствовал себя спутанным клубком несчастий в форме человека. А может, оно так и было, потому что он все равно больше ни на что не годился.       Повернувшись на бок, чтобы удобнее было заткнуть рот рукой и заглушить звуки, Мерфи увидел лису и медведя. Неуклюже ухватил медведя, зажмурившись от пронизывающей его боли, а слезы так и скатывались в подушку.       Мерфи давным-давно все потерял. И много лет изображал кого-то, у кого что-то есть.       Заключенный с бандой, правая рука с железным кулаком, укрощенный зверь с добрыми намерениями, злодей со списком жертв, изгой с ухмылкой, авантюрист с верой, хороший фермер с умиротворением.       Но внутри, в основе, у Мерфи не было ничего и никого, вообще.       Затаив дыхание, он освободил рот от собственной железной хватки и стер слезы ладонями, чувствуя, что окончательно перестает контролировать мысли.       А потом его накрыла тень, кровать громко скрипнула, и сзади к нему прижалось теплое, тяжелое, бесцеремонно подвинувшее его к другому краю до смешного узкой постели.       — Не могу заснуть, — пробормотал Беллами так, словно все это было обычным делом, и его усталый глубокий голос вибрировал в спину Мерфи.       Он не ответил, а Беллами принялся вытягивать из-под него одеяла, и из-за этой возни им стало слишком тепло, почти жарко.       В отличие от Мерфи, Беллами спал без рубашки, в одних зеленых хлопковых штанах, чуть великоватых ему, и теперь Мерфи ощутил прикосновение изношенной ткани к своим икрам, когда Беллами нахально сунул ноги между ними, чтобы уместиться в кровати, не столкнув хозяина.       — Неудобно, — буркнул Мерфи и почувствовал расцветающий на спине вздох.       — Не могу заснуть, — повторил Беллами.       Мерфи перевернулся, уставившись на него, но хищника, крадущего кровать, это, кажется, только обрадовало.       Беллами приподнялся на локте, чтобы посмотреть ему в лицо, и взгляд его стал расстроенным. Он протянул руку и стер с лица Мерфи остатки слез, — теми самыми пальцами, которыми недавно потрошил внутренности оленя, — бесцеремонно, но нежно.       — Никаких слез в бейсболе, — ласково шепнул Беллами, ловя взгляд Мерфи, и виновато улыбнулся от его недовольного фырканья. — Я хотел извиниться, я вовсе не то хотел сказать сегодня... Я не то имел в виду.       — Это я виноват, — ответил Мерфи, предательски срывающимся хриплым после слез голосом.       Беллами протянул руку и запустил пальцы в его челку, снова проявляя привязанность странным способом, словно всегда так делал, хотя не делал никогда. Волосы снова отросли, и настойчиво падали на лоб вместо того, чтобы разделяться пробором посередине. Мерфи чувствовал себя слишком грустно, чтобы улыбнуться, когда отросшие кудри Беллами тоже чуть не упали ему на глаза.       — Я знаю, тебе плохо, — тихо сказал Беллами. — И тебе вовсе не нужно, чтобы какой-то придурок орал на тебя.       — Ты не придурок, — возразил Мерфи, вызвав на его лице улыбку. — Ты... — Он запнулся и отвернулся, сглатывая комок в горле, но пальцы Беллами легли ему на щеку, заставляя вновь повернуться лицом. Сердце колотилось, как бешеное, когда Мерфи встретился с ним взглядом, но он закончил: — Ты — это все, что я получил, и это гораздо больше, чем я заслуживаю. Тебе все осточертело, и тебе... тебе совсем не нужно увязнуть с тем, кто тебя не ценит.       — Я не увяз, — отозвался Беллами, проводя пальцами по подбородку Мерфи. — Ты ко мне хорошо относишься, хоть и бываешь засранцем. Я больше нигде не хочу быть. Можешь спорить со мной сколько угодно, делать что хочешь, но это не изменится. Я тормошу тебя просто потому, что хочу видеть счастливым.       Мерфи не мог оторвать от него глаз, не веря, что это происходит с ним, чувствуя себя под внимательным взглядом Беллами лишенным кожи, уязвимым и истекающим кровью, открытой раной.       — Для тебя — что угодно, — неконтролируемо вырвалось у Мерфи, и он вздохнул, чем приподнял руку Беллами. Тот скользнул рукой ниже, накрывая ладонью бьющееся сердце Мерфи, а темный взгляд устремился к его лицу, и какое-то время Беллами нависал над ним, спокойный и неподвижный.       На какое-то мгновение у Мерфи мелькнула ужасная мысль, что тот может сейчас сказать что-нибудь жестокое, вроде «Тогда будь счастлив».       Но Беллами сказал не это.       — Оставайся со мной, — произнес он, и Мерфи молча согласился, с усталой решимостью встретив его взгляд. — И запомни: измениться это может только с моей безвременной кончиной от какой-нибудь внезапной трагической случайности... ну или если ты меня грохнешь. Но мы оба знаем, что ты в этом не так уж хорош.       — Ну извини, что разочаровал, — не удержался Мерфи и опустился обратно на подушку, не осознавая, что старается быть поближе к Беллами. Тот тоже лег, не сводя глаз с Мерфи. — Последнее безумное покушение на твою жизнь. Чтоб я сдох.       — Забудь, — сказал Беллами, махнув рукой. — Мы квиты.       Они одновременно повернулись друг к другу, обнаружили, что почти соприкасаются носами, и оба заулыбались, словно это была самая смешная вещь в мире. У Мерфи в голове пронеслась какая-то нелепая мысль, что-то вроде «только он».       — Спокойной ночи, Лис, — пробормотал Беллами, протиснув руку между ними, чтобы обвести пальцами кулак Мерфи, сжимающий медведя. — Я люблю обниматься, — предупредил он, закрывая глаза. — Хрипи, если что.       — Спокойной ночи, — прошептал Мерфи, и еще долго после того, как дыхание Беллами стало легким и ровным, всматривался в веснушки на его лице, словно ждал, что они вот-вот начнут волшебный танец.       Обычно Беллами вставал рано. Но когда Мерфи проснулся с тяжелой рукой на животе и копной черных волос на груди, в окно уже светило полуденное солнце. Он снова закрыл глаза и обвил шею Беллами рукой, отдавленной за ночь его же боком, прекрасно зная, что скоро рука снова онемеет под этой тяжелой глупой головой.       Мерфи сомневался, что когда-нибудь его обнимали, но, как всегда с Беллами, предполагал, что и тут потребуется изрядное количество самопожертвования. Но оно того стоило, как всегда с Беллами.       Мерфи не мог лежать в постели вечно, но, вероятно, еще один день никому не навредит.              День 661              — Энио, отвали, — сказал Мерфи, отдернув ногу, когда курица клюнула его маленьким острым клювом сквозь штаны. — Иди поешь.       Он наполнил кормушку орехами и яичницей-болтуньей, которую считал весьма странной едой для птиц, и нырнул в курятник, пока куры отвлеклись, — чтобы проверить, не снесли ли они что-нибудь. В короткие зимние дни, как оказалось, куры не могли нестись каждый день, и Мерфи их не винил.       Большую часть времени казалось, что он почти ничего не делал до того, как день сменялся чернотой, заполненной звездами и лунным светом, в сиянии которых так красиво отслеживались белые облачка дыхания снежными вечерами. К этому моменту он чувствовал, что это естественно — все бросить и пойти спать, поддаться теплу печки и тихому разговору, и его горе одеял, ставших приятными и навевающими дремоту, а не безнадежность.       Мерфи нашел одно белое яйцо, спрятавшееся в растрепанной подстилке, и осторожно взял его в холодные руки. Арес, Алала, Эрис и Афина остались клевать свою еду, как нормальные птицы, а Энио преследовала его до выхода из курятника, подпрыгивая, чтобы он обратил на нее внимание.       — Попрошайка, — ласково сказал Мерфи, присев на корточки, чтобы почесать Энио голову сквозь проволоку ограды. — Иди есть.       Энио глупо таращилась на то, как он поднимается, пока Афина и Эрис не нашли особо крупный орех и не взорвались вихрем машущих крыльев и жадных пинков, гоняя друг друга по курятнику из-за ореха. Энио заинтересованно встрепенулась и побежала за ними, присоединившись к охоте, а Мерфи, наконец, смог ускользнуть в хижину без чувства вины от созерцания куриных «щенячьих» глаз.       Иногда он задавался вопросом, является ли упорное желание Беллами называть стаю куриц в честь богов и богинь войны самосбывающимся пророчеством, или они уже заслужили эти имена, сожрав своих предыдущих людей? Мерфи было интересно, сожрут ли они и его тоже, если он умрет, или его душа, возможно, уже испортила плоть? Странно, но ему нравилась идея умереть и стать пищей для кого-то.       Мерфи вошел в хижину, стряхивая снежинки с плеч и волос, дверь захлопнулась за спиной, и его окатила волна тепла от печи. Повесил куртку и шапку на крючок возле двери, сбросил ботинки, и тут же наступил на нечто, хлюпнувшее под ногой. Он глянул вниз, нахмурился и с усилием оторвал ногу от липкой лужицы, оставляя в ней катышки хлопка.       Беллами отвечал за сбор ведер сока из внешнего леса и его кипячение, и всегда умудрялся заляпать этим самым соком все, кроме разве что крыши.       — Блин, Беллами! — крикнул Мерфи, прыгая на одной ноге, чтобы снять испачканный носок. — Ты снова разлил сироп у двери! Я это дерьмо убирать не буду!       — Виноват, — отозвался Беллами, и голос его звучал гораздо ближе, чем Мерфи ожидал. Он удивленно поднял голову, вцепившись в одну ногу рукой и покачиваясь на второй. Беллами стоял перед занавеской, улыбался немного напряженно и прятал что-то за спиной. — Я сам уберу.       Мерфи прищурился и поставил ногу на чистую половицу.       — Что у тебя с лицом?       — А что с ним?       — Это, — обвиняюще сказал Мерфи и махнул рукой, обводя в воздухе контур лица Беллами. — У тебя опять живот болит? Я же сказал выкинуть ту цветную капусту, я знаю, что видел бурые пятна, даже если ты — нет.       — У меня... что? Нет, я...       Мерфи фыркнул, копаясь в ящике с одеждой под кроватью:       — Зачем бы мне хотеть иметь собаку, когда у меня есть ты, чтобы запрещать тебе жрать что попало и оставлять на полу загадочные лужи, в которые я вляпываюсь...       — Мерфи, — попытался встрять Беллами.       — Не всем нужно видеть рой мух, чтобы понять, что еда испортилась. И ты не можешь просто понюхать ее и ожидать...       — Мерфи!       — Что?!       Мерфи хмуро вскинул голову, но лицо его тут же прояснилось при виде нетерпеливой усмешки Беллами, заставившей заткнуться. Он протягивал Мерфи толстую зеленую книгу с изображением торта на обложке. Между страницами торчали старые пожелтевшие закладки.       — Что это? — спросил Мерфи, положил книгу на колени и принялся листать, чтобы посмотреть, как слова исполняют головокружительный танец на страницах.       — Когда я за соком ходил, зашел в деревню, — объяснил Беллами, засунув руки в карманы. Мерфи взглянул на него в замешательстве, и он слегка смутился: — Это поваренная книга. Подумал, тебе может понравиться.       Мерфи снова посмотрел на книгу, обводя выцветшую обложку огрубевшим пальцем.       — Ты принес ее для меня?       Беллами переступил с ноги на ногу и поскреб веснушки на руке.       — Ну, наверное, я буду помогать тебе готовить, — тихо и неуверенно сказал он, и торопливо добавил, когда Мерфи положил книгу на постель и снова полез под кровать в свой ящик с одеждой: — Я пойму, если тебе это не нужно.       Мерфи проигнорировал его, вытащив то, что искал, из ящика.       — Вот, — сказал он, протянул добычу Беллами, и тот так осторожно взял ее в руки, словно опасался поломать.       Конечно, сломаться темно-синий шарф из толстой шерсти не мог. Мерфи нашел его неделю назад и спрятал, не зная, оценит ли Беллами, не зная, нормально ли дарить кому-то подарки просто так, без причины.       — По-моему, в синем ты хорошо выглядишь, — объяснил он, а Беллами развернул шарф, покрывший его руки, и уставился на него так, словно держал совершенно не поддающуюся пониманию штуку.       — Ты думаешь, я выгляжу... мило?       — В синем, — настаивал Мерфи, и Беллами вспыхнул.       Мерфи перевел взгляд вниз, уставившись на поваренную книгу так, словно она сообщала что-то важное, перелистал страницы, которые не мог прочитать, снова удивляясь тому, каким стало лицо Беллами.       — Ну и как? — спросил тот, и голос его звучал низко и глубоко, словно камни, перекатывающиеся под водой.       Мерфи встряхнулся и поднял голову. Беллами укутал шею до подбородка синей шерстью и улыбался, как будто увидел что-то смешное. Его отросшие волосы аккуратными кольцами спадали до бровей, а гладкая кожа разрумянилась от холода и смущения. Его силуэт снова заливал ореол огня.       Он так классно выглядел в синем.       — Супер, — похвалил Мерфи, стараясь, чтобы голос звучал нормально.       — Спасибо.       Беллами облизнул губы, словно нервничал, а потом протянул к нему руки, приглашая.       Неважно, насколько сильно Мерфи трясло от этого, но он не смог отказать. Он шагнул в эти объятия, собрав все мужество, а внутренние защитные барьеры задрожали и рухнули, — как всегда с Беллами.       — Книга классная, — тихо сказал он прямо в плечо Беллами, гадая, когда тот его отпустит. — Только я не фанат чтения.       — К счастью для нас обоих, мне говорили, что у меня хороший голос для чтеца, — отозвался Беллами, чуть отстраняясь, чтобы улыбнуться Мерфи. — «Беф-бурджинион», — продемонстрировал он низким густым голосом с таким диким произношением, что Мерфи рассмеялся, запрокинув голову.       Беллами продолжал улыбаться, рука его по-прежнему поддерживала спину Мерфи, и, когда смех утих, тот почувствовал, как ему снова кружит голову.       Никто никогда не принимал это как должное, не вел себя так, словно это вовсе не проблема, словно ничего страшного не было в том, что Мерфи не закончил шестой класс, ничего страшного не было в том, что он смотрит на страницу и видит все слова будто под водой.       И главное — никто никогда не держал его так.       Только он.       — Мне нравится шарф, — проговорил Беллами прямо ему в ухо, и добавил тише: — Но, по-моему, получить комплимент от тебя мне нравится еще больше.       Мерфи сглотнул, уверенный как никогда, что Беллами чувствует, как бешено колотится его сердце, и делает все, чтобы его окончательно убить.       — Конечно, тебе нравится, эгоист, — хрипло сказал он, а Беллами совершенно точно хотел его смерти, ненавидел и хотел убить, медленно и мучительно, потому что он отстранился и улыбнулся Мерфи так волнующе близко, как никогда раньше.       — Хамством ты компенсируешь свои слова про то, как я хорошо выгляжу?       — Как всегда, — ответил Мерфи не задумавшись, и тут же ощутил, что его голова готова взорваться от улыбки Беллами, которая стала еще шире, словно при виде несметных сокровищ.       — Я хочу кое-что еще, — сказал он.       Его взгляд скользнул к губам Мерфи, как часто бывало с того осеннего вечера, когда они заснули в обнимку. Глаза Беллами блестели, словно перед хорошей схваткой или после удачного завершения непродуманного плана, они блестели так всегда, когда его кровь бурлила.       Мерфи, чувствуя, как бьется его сердце и учащается дыхание, гадал, насколько безумно выглядел он сам.       — Шапку в тон? — слабо спросил он, тяжело опираясь на обнимающие его руки Беллами, а этот сияющий взгляд все приближался и приближался, и рука Беллами скользнула по его спине вверх, чтобы осторожно лечь на затылок.       — Нет, — сказал он хрипловато и кончик его носа нежно провел вдоль носа Мерфи, пока дыхание Беллами не обожгло его губы, и это все происходило на самом деле? — Не шапку в тон.       — Хорошо, — согласился Мерфи, кивая, так что его губы коснулись уголка рта Беллами, и отстранился, чтобы не утонуть окончательно, потому что этого просто не могло происходить. — Я не умею вязать.       Беллами вздохнул, все еще улыбаясь, перестал осторожно преследовать губы Мерфи, поймал его взгляд и приподнял брови. В его взгляде пылало пламя, искрящееся ожиданием чего-то, что происходило на самом деле, и Мерфи должен был это принять.       — Заткнись, Мерфи, — сказал Беллами совершенно не так, как раньше, и накрыл его губы своими.       Это было медленно и целомудренно, и Мерфи вздрагивал, чувствуя, как шероховатые от мороза губы смягчаются при соприкосновении с его, как с еле слышным шорохом щетина царапает его подбородок, ощущая сладкий древесный запах, напоминающий клен...       Он целовался с Беллами Блейком.       Конечно, Мерфи представлял это прежде. В его воображении это обычно получалось грубее, злее, с впечатыванием его в какую-нибудь стену, и делал это Беллами только потому, что ненавидел Мерфи и хотел сделать ему плохо.       Но сейчас происходило что-то иное.       Это было мягко, когда Беллами, оторвавшись, сделал несколько судорожных вдохов, и тут же вернулся, чтобы снова захватить теплыми губами губы Мерфи, лаская языком, а большие ладони гладили его бока, спину и лицо — словно Беллами стремился прикоснуться к нему везде, куда дотягивался.       Это было ласково, когда Беллами отстранился, чтобы найти зачем-то глаза Мерфи и приблизился снова, с улыбкой целуя его, хотя тот не смог бы ответить даже ради спасения собственной жизни — ошеломленный и растерянный, едва держащийся на ногах.       Это происходило посреди их дома, с теплым очагом и снегом, вызванивающим в последнее оставшееся окно их имена, и деревянный пол был липким от сиропа, а на Мерфи оставался только один носок.       И это было самое странное, что когда-нибудь с кем-нибудь случалось в этом мире.       Мерфи отодвинулся, чтобы собраться, и задохнулся, глядя в темные глаза Беллами, осознав еще одну тайну, которую требовалось разгадать. С каких пор? — подумал он, чувствуя, как кружится голова. Он что, часто думал об этом? Он хотел поцеловать его все это время?       Беллами выглядел удивленным, когда Мерфи наконец улыбнулся недоверчиво, и засмеялся от неожиданности, когда тот сам захватил его крепким поцелуем, повалившим их обоих на стол.       — Хотел бы я, чтобы ты раньше сказал мне, как сильно любишь шарфы, — пробормотал он в губы Беллами, чувствуя, что может взлететь в космос, если не ухватится за концы этого шарфа и не притянет Беллами ближе.       Тот улыбнулся так широко, что поцеловать его было бы невозможно, если бы Мерфи не был таким упрямым, и ответил:       — Хотел бы я, чтобы ты раньше сказал, как сильно любишь синий.              День 1987              Пять лет.       Челнок должен был приземлиться несколько месяцев назад. Беллами и Мерфи в одиночку не могли раскопать завал и открыть бункер, и там, внутри, должно быть, люди уже начали голодать, если они вообще выжили.       Мерфи поднялся по склону за домом, сухая летняя трава тихо сминалась под ногами. Он натолкнулся на Беллами на возвышении, в стороне от деревьев.       Беллами всегда уходил на вершину, когда думал о сестре и друзьях, как будто здесь он становился ближе и к космосу и к пустоши, где все они были похоронены. Он все еще оставался рядом с хижиной, с Мерфи, но тот задавался вопросом — а не раздирало ли Беллами на три части, и что он выберет, если будет возможность выбирать.       Беллами выглядел более мрачным, чем обычно, молчал, упершись подбородком в колени, смотрел в голубое небо и терзал в пальцах ремешок старых защитных очков.       — Сегодня три кролика, — сказал Мерфи и сел рядом с ним, в любой момент ожидая, что сквозь облака может прорваться ракета. Но мир оставался таким же тихим и пустым, как всегда.       — Угу, — отозвался Беллами.       Мерфи снял с рукава нитку.       — Кажется, завтра будет дождь. Может, станет прохладнее.       — Угу, — ответил Беллами.       Откинувшись на локти и перебирая пальцами траву, Мерфи запрокинул голову назад, чтобы взглянуть на деревья, возвышающиеся за ними, на темную землю под буковыми орехами. Когда он выпрямился, на носке его ботинка обнаружилась бабочка, неторопливо складывающая и вновь расправляющая крылья.       — Привет, — засмеялся Мерфи и коснулся Беллами рукой. — Смотри!       Но тот уже увидел, и глаза его быстро наполнялись слезами.       — Белл, — прошептал Мерфи и качнулся ближе, чтобы обхватить его руками. — Все хорошо.       Тот прижался лбом к коленям, пряча лицо, а плечи его вздрагивали, словно он старался плакать беззвучно и незаметно — как будто тут было кого смущаться.       — Они вернутся, правда? — спросил он, и голос его звучал так по-детски, как никогда раньше.       Мерфи склонился ниже, прижался губами к шее Беллами под волосами, а потом положил туда подбородок и стал смотреть, как носится пыль по пустоши, насколько он мог отсюда видеть. Он ничего не ответил. Ему нечего было сказать такого, что успокоило бы Беллами, который отлично знал, что Мерфи вообще не волнует, живет ли в мире еще кто-нибудь, кроме них.       — Ей нравились бабочки, — сказал Беллами надломленным голосом, вытер лицо тыльной стороной ладони и снова опустил голову.       Мерфи гладил огрубевшей рукой его согнутую спину, приобнимая, пока тот пытался успокоиться.       — Бабочки — это хорошо, — сказал он бессмысленное и бесполезное, просто чтобы не молчать, и прикрыл глаза, избегая взгляда Беллами, который чуть повернул к нему голову.       Ему больше нечего было сказать.              День 2193              — Только вот брызни на меня снова, и я тебя прикончу.       Беллами ослепительно улыбнулся:       — О, да ты крутой?       — Иди... — начал Мерфи, пробиваясь в озеро сквозь волны воды, которые нагонял на него Беллами, — ...сюда... — вынырнул, щурясь от водяной атаки, — ...и дай мне тебя остричь!       Губы Беллами дрогнули в улыбке, когда Мерфи поскользнулся на мшистой гальке и вытянул руку с ножом, чтобы не напороться на лезвие самому.       — Смотри, — сказал он сердито, размахивая ножом перед смеющимся Беллами. — Я из-за тебя чуть глаз себе не выколол!       — Ладно, — уступил тот, вздохнув, но все равно выглядел слишком довольным, пока Мерфи отряхивался. — Сделай меня красивым.       Он приблизился, и сердце замерло, как всегда рядом с Беллами, даже теперь, спустя пять лет, а тот протянул руку, чтобы убрать с щеки Мерфи мокрые пряди.       — Уверен? — затаив дыхание, спросил Мерфи, обняв его за шею и прижавшись грудью к груди. — Мне может понадобиться вечность, чтобы привести в порядок такое запущенное чудище.       Беллами усмехнулся и наклонился, чтобы поцеловать губы Мерфи, осторожно задевая их зубами. Пальцы Мерфи под водой поджались, и он, как всегда, когда Беллами так делал, повис на нем, безвольный и бесполезный, стараясь не свалиться в обморок, как кисейная барышня.       — Хорошо, что у нас есть все время мира, — сказал Беллами, когда они отстранились друг от друга, усмехаясь уголком рта, словно это было смешно.       У Мерфи горело лицо, потому что он так и не привык ко всему этому, и каждый поцелуй переживал, как первый, но быстро собрался и покачал головой, поглаживая глупую великолепную грудь Беллами.       — Ты меня не собьешь своими уловками, — заявил он, а Беллами скептически поднял бровь. Мерфи покрутил нож в руке и скомандовал: — Повернись.       Беллами, наконец, уступил и позволил Мерфи срезать кончики волос, которые давно стали слишком длинными. Казалось, он собирался отращивать кудри, пока не станет похожим на библейского апостола, так что Мерфи пришлось проявить благоразумие за двоих. Даже если Беллами классно смотрелся с хвостом. Они не собирались быть хвостатыми фермерами.       — Мерфи, — внезапно сказал Беллами, напрягаясь, когда Мерфи подхватил несколько остриженных клочков волос с его спины и стряхнул их в воду.       — Нет уж, — помотал он головой, расправляя следующую прядь в пальцах. — Я не остановлюсь, треть уже сделана.       — Нет, — сказал Беллами, медленно протянул назад руку, чтобы толкнуть его, но промахнулся. — Нет, Мерфи, смотри! — настаивал он, глядя в облака.       Мерфи поднял голову, и сердце его ухнуло вниз при виде угольно-черной точки, медленно разрезающей облачную завесу в вышине.       Они молча наблюдали за ее передвижением до тех пор, пока она не разгорелась и не вспыхнула оранжевым пламенем.       — Оно вошло в атмосферу, — сообщил Беллами очевидное, широко распахнув глаза в благоговейном трепете. — Это корабль. Это... это могут быть они.       Мерфи моргнул, когда пламя сорвалось и обнажило нечто, напоминающее огромную металлическую космическую станцию, падавшую на землю, и совсем не похожее на ту белую ракету, которую описывал Беллами.       — Нет, — помотал он головой, — нет, это не они. Это другой корабль.       — Может, — сказал Беллами, почти не дыша, а затем выскочил из воды, как током ударенный.       Мерфи бросился за ним, его сердце бешено колотилось, когда Беллами собрал свою одежду и ботинки и помчался к холму.       — Беллами, подожди!       — Я должен увидеть, Мерфи! — крикнул он, споткнулся, коснулся рукой земли, удерживая равновесие, и рванул дальше, выронив ботинок, который подобрал Мерфи, бежавший следом.       Они неслись друг за другом к хижине, Беллами добрался первым, чуть не высадив дверь, так что она с силой ударилась о полку сбоку, ворвался внутрь и схватил рюкзак, шесть лет провалявшийся нераспакованным. Мерфи стоял в дверях и смотрел, как он натягивает одежду, липнущую к его мокрой коже.       А потом Беллами с безумным взглядом проскочил мимо Мерфи, вытолкнув того из дверного проема, но пришел в себя, заметив боль на его лице.       С горящими нетерпением глазами он положил руки Мерфи на плечи:       — Пойдем со мной.       Мерфи покачал головой и прижал к груди ботинок.       — Не уходи.       — Я должен увидеть, — повторил Беллами и зацепил пальцами ботинок, отбирая. — Я вернусь.       — Нет, не вернешься, — понял Мерфи, и его взгляд заметался по лицу Беллами с ужасом утопающего. Он не вернется, нет, не вернется, если это они — те, кого он все это время ждал.       — Я вернусь, — пообещал Беллами, солгав, и наклонился, чтобы поцеловать Мерфи на прощание, как будто все хорошо, как будто Мерфи был настолько глуп.       Он сделал шаг назад, прежде чем Беллами его коснулся.       — Не надо, — сказал он. — Не возвращайся.       Беллами стиснул зубы и его взгляд вспыхнул болью, но он молча наклонился, надевая ботинок, и пошел на восток, а Мерфи смотрел вслед, пока мог различить, что левая половина его шевелюры короче правой.       Он знал, что это не будет длиться вечно, и знал, что когда все закончится, ему будет больно так, как никогда прежде.       Мерфи упал на колени.       Он знал все это время, и в конце концов это знание ему ничем не помогло.              День 2194              Он был занят.       Теперь, в одиночку, требовалось так много делать.       Заготавливать еду, ухаживать за садом, кормить кур, освобождать ловушки, ремонтировать дом, сдирать шкурки, сушить, готовить еду и не ловить долбаную рыбу.       Мерфи был занят и совсем не думал о Беллами. С ним все было хорошо раньше, будет и снова.       Ночью он сидел на кухонном стуле и помешивал густое рагу, вздрагивая, когда ветер задувал в дверную щель, потому что Мерфи не убрал камень между дверью и косяком.       Он повертел деревянного медведя в свободной руке и задумался, что делать с оставшимся рагу. Он снова приготовил еду на двоих.              День 2197              После того, как Мерфи закончил отскребать курятник и наполнил кормушку и поилку, он выпустил Ареса и кур из их загонов, собираясь жестко контролировать обстановку, если петух обнаглеет, или вмешаться, если кто-то из них решит удрать с холма.       Он уселся на стуле, скрестив ноги, устало прислонился к стене дома и занялся куском дерева, вырезая мягкие изгибы и тонкие ноги курицы.       Мерфи стряхнул несколько курчавых стружек с шорт, внимательно наблюдая за Алалой, которая то и дело спотыкалась под жарким солнцем, но отказывалась прятаться в тени навеса вместе с другими.       — Жука, что ли, нашла, — предположил он вслух, а Энио потянула за развязанные шнурки его ботинка. Она на секунду подняла голову на звук его голоса и снова вернулась к упрямым червякам, не желающим вылезать из дырок. Мерфи приостановил работу и смотрел, как она зря тратит время. Его накрывало ужасающим осознанием: а ведь он понимал, каково это — быть курицей, вечно пытающейся развязать шнурки на ботинке. Он задался вопросом, как долго можно этим заниматься, тратить время, прежде чем признать, что во всей этой возне нет смысла и никакой победы не будет.       Мерфи думал о том, как долго можно просто лежать на солнце, спорить на мостках, неторопливо обедать, разговаривать у огня, смеяться под звездами, гулять по осеннему лесу, валяться дождливым утром в постели, плескаться в озере и целоваться до опьянения.       Он думал о Беллами.       Он думал, что иногда «тратить время» — не значит тратить его впустую.              День 2201              — Ну давай же! — простонал Мерфи, шаря рукой в пыли по пустоте. Ноги напряглись, когда он приподнялся на носках и качнулся на полки, гремя ящиками, контейнерами и инструментами.       Ему требовалось больше дров, а это означало, что надо было достать топор, который хранился на верхней полке, ближе всего к занавеске, и это означало, что ему не хватало какого-то дюйма роста, чтобы ухватить топор там, куда Беллами в последний раз его задвинул, к самой стене.       Он закрыл глаза, вытягиваясь во всю длину, дотронулся кончиками пальцев до деревянной рукояти и случайно неловко толкнул ее еще дальше.       — Вот черт! — выругался он, ударив ладонью по полке, и опустился на пятки, прислоняясь к шаткой кровати.       К кровати, комнату для которой так и не достроили, потому что Беллами и Мерфи были хорошими строителями, но не настолько. К кровати, которая была великовата для кладовой и занимала столько места, что стул, чтобы встать на него, некуда было поставить. К кровати, владелец которой всегда мог дотянуться до верхней полки.       Мерфи посмотрел на нее, медленно протянул руку, чтобы погладить темно-синее одеяло. Материал был в пятнах, поеден молью и по краям расползался бахромой. Он закрутил одну нить вокруг пальца и отпустил — она так и осталась закрученной завитком.       Он стянул ботинки, наступая ногами на задники, проверил прочность скрипящего каркаса ногой в носке и осторожно забрался на кровать, опираясь рукой на полки. Наклонился вперед, с легкостью нашел топор и, пользуясь случаем, передвинул другие инструменты поближе к краю, чтобы проще было доставать в следующий раз. Спустился на пол, надел ботинки, присев на край кровати, а когда поднялся — разгладил одеяло.       Можно было избавиться от нее, сломать или использовать каркас для чего-нибудь другого — например, как низкий столик, скамейку или навес. Можно было избавиться от нее и иметь возможность вставать на стул, чтобы дотягиваться до верхней полки.       Мерфи собрал несколько катышков с одеяла, оторвал пару торчащих ниток и взбил плоскую подушку. Отступил назад, оценил состояние кровати как удовлетворительное, взял топор и вышел, позволив двери стукнуть о камень-блокиратор.       До опушки было недалеко, но он выбрал длинный путь, спускаясь туда, где отводные трубки для сока ждали зимы в старых могучих кленах.       Мерфи уставился на дерево, которое они признали самым большим и старым из всех.       В толстой коре виднелся неровный белый шрам.              — Что бы мне написать?       Мерфи с размаху опустил топор, отрубив очередную ветку от поваленного дерева, и снова поднял его, глядя на Беллами. Тот стоял перед большим кленом, стоявшем в кольце молодых деревьев, теперь наполовину превратившихся в пни.       Они три года рубили здесь дрова зимой. Чтобы надежно защищать от холода, печка должна была гореть днем и ночью, а Мерфи нравился сладкий запах горящего клена.       Беллами открывал и закрывал складной нож, задумчиво глядя на толстый ствол дерева. Мерфи закатил глаза и снова обрушил топор на ветку с громким треском.       — Помнишь, что тот, кто очистит свою сторону дерева последним, будет рубить бревно на дрова.       — Нет, это слишком длинно, — ответил Беллами и улыбнулся через плечо, когда Мерфи фыркнул и отломал ветку ударом пятки. — Я сейчас, честное слово. Я только хочу...       Он оглянулся на дерево, словно загипнотизированный, и Мерфи оперся на топорище, наблюдая, как слетающие с клена желтые и красные листья кружат вокруг него искрами огненной бури.       — Почему бы тебе не написать: «Беллами ленивый придурок и вечно заставляет беднягу Мерфи пахать в одиночку», — предложил он и ухмыльнулся.       Уголки губ Беллами снова легонько изогнулись в улыбке. Мерфи все время хотелось его целовать.       — Краткость, на самом деле, — сестра таланта, — ответил тот, наконец подходя к стволу. Мерфи покачал головой и продолжил рубить упругие ветки поваленного дерева.       Через некоторое время Беллами вернулся к ручной пиле, сдул темную вьющуюся прядь с глаза, чтобы глянуть на Мерфи. Он выглядел очень довольным собой, хотя ничего не сделал.       — Тебе рубить дрова, — заявил Мерфи, срубая последнюю ветку.       Беллами пожал плечами.       — Тогда, думаю, ты сможешь сделать перерыв, когда вернемся домой.       Мерфи, растирая ноющую руку, с подозрением посмотрел на него.       — Думаю, да, — согласился он, прекрасно зная, что все равно будет помогать, ведь без него мало что можно сделать.       Беллами лишь улыбнулся. Мерфи подозревал, что он тоже это знает.              Он уставился на старый клен, где в толстой коре виднелся неровный белый шрам с надписью: «Мафри добет Беппо».       Но Мерфи смотрел долго и пристально, как никогда раньше, и смог прочитать: «Мерфи любит Белла».              День 2206              Его разбудил рокочущий шум, громом раскатывающийся по тихой долине. Мерфи вздрогнул и свалился с кровати, сильно ударившись плечом об пол, выбрался из одеял, опутавших ноги, и огляделся в поисках оружия. Схватил удочку, прислоненную к двери, и все еще пытался определиться, что делать — оценить угрозу из окна или найти топор, — когда шум прекратился. Раздалось несколько громких хлопков, а затем шорох, как будто что-то — не одно, а несколько — тихо перемещалось в траве.       — Занятно, — сказал чей-то голос, донесшийся сквозь трещины в двери.       Мерфи подошел к окну, вцепился в подоконник и выглянул наружу — чтобы наблюдать, как вся компания в полном составе поодиночке выбирается из ровера.       Они выглядели старше и... счастливее, чем помнил Мерфи.       Монти и Джаспер присели у куриных загонов, и Джаспер засмеялся, отдергивая руку, когда Эрис клюнула его пальцы сквозь проволочную ограду. Кларк, скрестив на груди руки, обходила хижину по периметру, оценивая архитектуру, и Мерфи присел, прячась от ее взгляда. Его пульс участился при виде Рейвен, которая медленно направлялась за дом — похоже, к колодцу. Походка ее все еще была неровной, но казалась сильнее и увереннее.       И тут он заметил, как Октавия дотянулась до загона Ареса и подняла защелку, впуская его в куриное пространство. Мерфи стиснул зубы. Ареса нужно было контролировать, они понятия не имели, что нужно делать, да и кто они вообще были такие, чтобы явиться сюда и начать трогать его вещи, как будто имели на это право?       Внезапно ему захотелось ружье, чтобы прогнать их отсюда. Мерфи напялил шорты, которые оставил на полу и рванулся к двери с колотящимся в груди сердцем.       Вероятно, их никогда в жизни не прогоняли. Он им покажет. Покажет, каково это, когда тебя не хотят видеть, изгоняют, говорят никогда не возвращаться...       Он распахнул дверь и врезался в мускулистую стену. Его ярость утихла, когда он поднял взгляд, выше, выше — и встретился с карими глазами, серьезными, привычными, любимыми и такими дорогими для Мерфи.       — Я бы прислал открытку, — сказал Беллами. — Но...       Мерфи сглотнул.       — Марок не нашел?       — Не нашел, — согласился Беллами.       Забыв об обуревавших его страхе и ярости, Мерфи рванулся к нему, сжав в объятиях так, словно собирался переломать ему все кости.       — Ненавижу тебя, — горячо выдохнул он куда-то в ключицу Беллами и стиснул пальцами его рубашку. — Я ненавижу тебя.       — Я вернулся, — отозвался Беллами, ослабив хватку на плече Мерфи, чтобы положить руку на его шею чуть ниже затылка, будто схватил щенка за загривок, и Мерфи это разозлило почти с такой же силой, с какой ему было ненавистно, что он вообще для всего этого не годится. — Ты знал, что я вернусь.       Он попытался помотать головой, но Беллами держал крепко и не сводил с него взгляда, как будто это Мерфи сделал что-то не так.       — Этот дом так же мой, как и твой, — сказал он, — а ты мой дом так же, как и эта хижина. Ты знал, что я всегда буду возвращаться.       Мерфи почувствовал, что вот-вот разревется, и Беллами снова притянул его ближе, прижав его голову к своему плечу.       — Ты и эта чертова удочка, — усмехнулся он в волосы Мерфи, и смешок этот больше походил на всхлип.       Мерфи уронил чертову удочку на пол, освободившимися руками схватил Беллами за руки, притянул к себе и медленно поцеловал, чувствуя, как застывает вокруг время, — до тех пор, пока кто-то не присвистнул и не вернул в действительность, запустив перед его глазами мысленный незваный вихрь прошлых обид, сейчас больше напоминавший детский мультик.       Беллами оглянулся и снова повернулся к Мерфи с гримасой сожаления.       — Просто позволь мне показать им все, — сказал он. — Они тебе ни слова не скажут.       — И почему я в этом сомневаюсь? — вздохнул Мерфи, глядя на Октавию, которая смотрела на него от ровера и слегка притоптывала ногой.       — Ты восхитителен, — быстро шепнул Беллами, целуя его в щеку, прежде чем развернуться и пригласить внутрь Кларк и Рейвен, которые начали ахать и восхищаться всем внутри так, словно оказались в музее.       Мерфи не успел сообразить, а помыл ли он прошлым вечером посуду, как на него, словно акула на кровь, набросилась Октавия и утащила к роверу, вцепившись в ворот рубашки.       Он попытался изобразить скуку, разглядывая ее мрачный наряд — все сплошь черное с металлическими заклепками, — и ее кроваво-красный макияж, с которым она выглядела свирепо и пламенно.       — Он говорит, что ты изменился, — сказала Октавия, выпустив его.       Мерфи невольно усмехнулся.       — Наверное, это все стрижка.       — Если ты снова причинишь ему боль... — начала она, прожигая его взглядом Судного дня, который никак не подействовал, а потом успокоилась и прислонилась к роверу, качая головой. — Не знаю, что я ожидала увидеть, когда выбралась из бункера, но моего брата, который встречается с тобой, в моем списке точно не значилось.       Мерфи не знал, кем они друг другу приходились, но слово «встречаться» совсем им не подходило.       — Ну прости, что разочаровал, — отозвался он, складывая ладони в притворном извинении, но Октавия не согласилась.       — Нет, — сказала она. — Я думаю... я думаю, он счастлив.       Мерфи проследил за ее утомленным взглядом и увидел Беллами, размахивающего руками около передней стены хижины, явно обрисовывая Кларк и Рейвен свое будущее чудесное крыльцо.       Мерфи не удержал нежную улыбку, и, повернувшись к Октавии, обнаружил, что и ее лицо заметно потеплело.       — Я тебя не знаю, Мерфи, — сказала она. — Но я доверяю брату, а он любит тебя. — Скрестила на груди руки и добавила: — Только не заставляй меня убивать тебя, ладно?       — Буду стараться изо всех сил, — ответил он сладким голосом, Октавия снова нахмурилась и забралась обратно в ровер.       Мерфи воспользовался моментом свободы, чтобы отдышаться и проникнуть в курятник, пока Труляля и Траляля отвлеклись, сражаясь за ручку колодца.       Он торопливо спас Афину от посягательств Ареса и загнал петуха обратно в загон, а потом опустился на перевернутый ящик, стоящий в грязи, чтобы посмотреть, как Беллами жестами обводит утварь внутри хижины, объясняя Рейвен тонкости кастрюль и сковородок. Кларк осматривала выставку фигурок Мерфи на подоконнике и, встретившись с ним взглядом, застенчиво улыбнулась.       Он отвел взгляд, поморщившись при виде своих грязных босых ног. Если бы это шапито не разбудило его, ворвавшись внезапно после полудня, он успел бы надеть ботинки.       Он понадеялся, что пересидит и переждет тут, пока они уедут, а потом притворится, что это всего лишь дурной сон, в котором все казалось таким реальным. Даже — если не особенно — то, как Энио пытается клевать пуговицу на кармане его шорт.       Мерфи потянулся почесать ее шейку и фыркнул, когда остальные куры столпились вокруг, тоже требуя внимания. Алала зашла так далеко, что запрыгнула ему на колени и прикрыла глаза. Он гладил ее, выравнивая маленькие шелковистые перышки на ее спинке.       — Хорошо смотришься, Мерфи, — произнес чей-то голос, и он увидел темнеющее небо, деревянный столб подо лбом и дружную компанию у ограды загона. Он поднял голову, моргнул, и Рейвен не улыбнулась, но сердитой тоже не выглядела. — Не думала, что ты фермер.       Все куры спали на его коленях и грязных ногах, и Мерфи подумал, что, наверное, со стороны это выглядело странно.       — Я тоже, — признался он, надеясь, что честность — лучший подход к Рейвен, по непонятной ему причине.       Она кивнула и пошла обратно к роверу.       Джаспер неловко теребил очки, наконец снова повисшие на его шее, пока Монти говорил за них обоих.       — У нас есть пара сотен человек, которые переберутся в эту долину, — как ни в чем не бывало, сказал он. — Беллами говорит, что все к востоку от озера — ваше, и мы согласны, но нам хотелось бы иногда навещать вас. Джасперу нравятся куры.       — Все, что захочет Беллами, — ответил Мерфи, что, кажется, Монти не удовлетворило, но они с Джаспером, погладив Энио в последний раз, тоже пошли к роверу.       Наконец, Кларк шагнула вперед и вошла в курятник, и сердце Мерфи забилось сильнее, когда она приблизилась, опустилась на колени рядом и провела бледной рукой по перьям Афины.       — Мне бы хотелось узнать настоящего тебя, — тихо сказала она. В темноте было трудно разглядеть выражение ее лица.       — Осторожнее, принцесса, — отозвался он, стараясь, чтобы голос не дрожал, и попытался найти ее взгляд. — Остальные могут подумать, что ты хочешь подружиться с сумасшедшим.       Она улыбнулась, не возмутившись.       — Я не считаю тебя сумасшедшим. Я думаю, что ты просто куриный человек на холме с домом, полном деревянных фигурок.       Несмотря ни на что, Мерфи рассмеялся громко и неудержимо.       Кларк выглядела очень довольной, протягивая ему руку. Мерфи пожал ее ладонь и вздохнул с облегчением, когда она поднялась и встряхнула их руки.       — И не волнуйся, — сказала она, выходя из курятника и закрывая за собой дверь. — Я придержу Джаспера несколько недель, прежде чем он придет беспокоить вас.       Мерфи кивнул благодарно, невольно улыбнувшись, и спустя несколько минут наблюдал, как ровер громыхал по долине, пока не скрылся среди сосен.       Беллами стоял у входа, прислонившись к одному из поддерживающих навес столбов, и мирно улыбнулся подошедшему Мерфи.       — Восхитительный, — повторил он и дернул Мерфи к себе за рубашку, прижимаясь к его губам в восторженном поцелуе. — Восхитительный.       — Я ничего не сделал, — пробормотал Мерфи, позволяя целовать себя снова и снова.       — Ты понятия не имеешь, — настаивал Беллами, поднял руку и провел большим пальцем по скуле Мерфи, нежно обвел его ухо. — Я думал, ты придешь в ярость оттого, что я привез их сюда.       Мерфи вздохнул, прикрыв глаза. Он вел себя глупо и жестоко, как всегда.       — Это — твои друзья. Твоя сестра. Я не должен был...       — Перестань, — прервал его Беллами, ловя его ускользающий взгляд. — Теперь все идеально.       Мерфи беспомощно смотрел на него с замирающим сердцем. Семья Беллами была дома, его друзья были дома, сотни других людей, которых он мог бы предпочесть, были дома, а он все еще хотел остаться здесь, в хижине на желтом холме, с Мерфи.       — Все? — переспросил он, надеясь, что это прозвучит дразняще, пока неуверенность не затмит все остальное, потому что ему надоела собственная неуверенность.       — Все, кроме этих ног, — ответил Беллами, вытаскивая мокрую тряпку из ведра с водой рядом с ним, и жестом заставил Мерфи сесть. — Как будто я позволю тебе таким войти внутрь, грязный поросенок.       Тот закатил глаза, но послушно сел, и Беллами опустился рядом, притихнув, пока он мыл ноги до колен.       Мерфи наблюдал, как сверкающие звезды проявляются на темном небе над навесом, и слушал, как Беллами шуршит пальцами в траве. Тот снова что-то бормотал о том, как будет строить веранду — как всегда, хотел что-то исправить, изменить, сделать лучше...       — Ты хотел бы, чтобы мы переехали туда? — внезапно спросил Мерфи прежде, чем сам понял, что собирается спросить. — В их деревню.       Беллами, подыскивая правильные слова, задумчиво смотрел на него, как тогда на большой древний клен.       — Мне нравится быть одному, — наконец ответил он, прислонился к руке Мерфи и притих, глядя на луну.       Мерфи тоже посмотрел на нее, большую и сияющую, как много лет назад в океане, когда она вела к Маяку, где жизнь закончилась и началась заново. Он протянул руку и провел пальцами по кудрям Беллами, чувствуя, что будет справедливо назвать это одиночеством.       — Мне тоже.