приход.

«В конце концов умереть тоже неплохо».

А. Эйнштейн.

***

      Алкоголь. Сигарета. Очередная дорожка кокса. Все так осточертело.       Смотрю в окно, а там серость, грязь, уныние. Выхожу на сцену, шучу тупые шутки, в зале раздается смех, напоминающий вопль. Встречаюсь с коллегами за кулисами, а тут тебе в лицо снова: чего такой кислый, Рич? может в бар? да не парься, нормальная шутка была. Вся моя жизнь — одна сплошная шутка. При чем не самая удачная. Видимо, тот, кто ее написал, явно любитель черного юмора. Сажусь в машину, личный водитель, как положено, везет меня в мои заказанные апартаменты.       Красивый и ужасный Нью-Йорк. Город чудовищных контрастов. Улицы, по которым поеду, мерцают. Живут, припеваючи. О, чудесный Манхэттен. Но стоит свернуть восточнее, углубиться в старый Бруклин, вот тебе и Браунсвилл. Вот тебе очередной подросток с исколотыми руками валяется под окном одного из разваливающихся домов, сейчас из-за угла выскочит насильник, а там, откуда он появился, будет уже потерпевшая его действия жертва, чуть дальше мужики за тридцать прячутся от копов, а под куртками у них стволы. Может, стоит наведаться? Эй, чувак, не хочешь приставить свое дуло к моей голове и пустить мне пулю в лоб? Потому что я хочу, чтобы ты сделал это!       Жизнь не меняется. Люди не меняются. Все по-старому. Абсолютно все! Я все так же люблю тебя, дорогой друг.       Потерявшись в своих рассуждениях, я совсем откинулся от реального бытия, потому услышал вопрос Гейджа, своего водителя, только с третьего раза. Один его золотой зуб сверкнул в свете вывески клуба, в котором проходил стендап, он приветливо улыбнулся. — Мистер Тозиер? — Да? — В отель? — он повел своими забавными усами, уложенными гелем. — Да, конечно, — я приспустил окно, потому что видеть свое лицо с опущенными уголками губ в отражении наглухо затонированного окна мне не доставляло никакого удовольствия, — а хотя… давай-ка заскочим в одно место, ладно?

***

      Мы въезжаем в восточную часть Нью-Йорка. Много-много прилавков, где продают атрибутику со статуей свободы, футболки «I love NY» (я бы их сжег, скупил бы весь их ассортимент и сжег), все уже закрыты. Русские, украинские и нидерландские туристы любят все это дерьмо.       Я понимаю, что все очень плохо, потому что пора бы завязывать. Стоило бы слезть с крэка, но, боже, ничто с ним не сравнится. Ничто не сравнится с этим крышесносным чувством, похожим на оргазм во всех смыслах этого слова. Духовный, физический, ментальный. Он стал чем-то вроде каркаса моей жизни после возвращения из Дерри. Дерри… — Высади меня здесь, — слишком холодно вставляю я в пустоту. Гейдж останавливается напротив чайханы, ее окна за металлической решеткой, а стены уже третий раз за месяц разрисовывают вандалы.       Гейдж ничего не говорит. Только молча выполняет мое поручение. Когда я смотрю на него, он выглядит уставшим. Я тоже устал, дружище. Потерпи меня еще немного.       Найти Глорию ну очень непросто в такое время. Никогда не угадаешь, где она зависнет в этот раз. По пятницам то понятно. Идешь в «Smalls» и находишь ее там. Трезвую, толкающую траву русской молодежи. А сейчас? Да где угодно она может быть. Сейчас, наверно, накуренная ходит и предлагает всем услуги «своих девочек». После таких услуг знатно подсаживаешься на наркоту. Тебе обещают проститутку на ночь, девушку, с которой ты «приятно проведешь время», а в итоге ловишь кайф от другого. А потом уже не в силах остановиться. Да и сама Глория всегда говорила, шлюхи-равно-наркота. Потому что где шлюхи, там крэк, а где крэк, там еще что похуже. Но сегодня мне нужно кое-что другое.       Я дышу себе в кулак, от моего дыхания пар расходится по воздуху. Холодно и темно, как тогда в канализации. Дерьмо.       Дрожащими пальцами я пытаюсь набрать ее номер, надеясь, что она все еще у Саши. Этот русскоговорящий подонок должен мне вообще-то пару сотен долларов. Время возвращать.       Гудки. Ничего. «Добрый вечер, вы позвонили Глории…» В жопу себе этот «добрый вечер» засунь! Меня коробит от того, что сегодня все идет по пизде. Все буквально рушится ровно с того звонка. Ровно с того момента, как Майк позвонил мне. «Оно вернулось, Ричи». Я имбецил. Ну, почему я тогда не уехал? Ну, почему я не увез с собой Эдди?       Мне уже хочется сдвинуть ногу с места, чтобы вернуться в машину. Пар по-прежнему вылетает из меня. Переступать с ноги на ногу не очень увлекательное занятие, поэтому стоит уйти. Ну, ничего, Ричи. В другой раз.       Но тут, как по щелчку пальца, по одной моей мысли дверь распахивается. Желтый свет бьет по глазным яблокам, уходя куда-то в головной мозг. Неприятное освещение, цвета урины больного нефритом. — Тозиер, ты? — я стою, как в оцепенении, — Заходи давай!

***

— Куда тебе столько? Это лошадиная доза! — причитает Глория. У нее до жопы красные глаза, она явно успела покурить, а потом скорее всего проблеваться и снова покурить.       Кухонное помещение кафешки, которой владеет приятель Глории. Джастин. Он толкает мне наркоту через нее уже одиннадцать месяцев и пятнадцать дней. Столько ведь прошло с момента моего уезда из Дерри? Столько же прошло после того, как я «отреставрировал» ту надпись на мосту, после того, как Оно исчезло. После того, как исчез и Эдди.       И вот я стою рядом с Джастином, оперевшись на столешницу, измазанную кровью несчастной свиньи, которую кому-то подадут в ближайшее время в качестве какой-нибудь буженины или отбивной. Он расфасовывает мне таблетки по пакетикам. — Тебе-то какая разница, — вставляет он, пока внимательно отсчитывает три таблетки ксанакса в зип-пакет, — он же платит, а ты и помалкивай.       Глория закатывает глаза, облизывая свои губы, но больше не говорит ни слова. Только взмывает двумя пальцами вверх, отталкиваясь ими от лба. «Адьос амиго». Действительно, прощай. Она уходит из кухни. Сейчас она накурится, забудет все, будет дальше жить своей жизнью, которая ее устраивает. А я нет.       Таблетка за таблеткой. Старый добрый викодин, тут же в соседний пакет кодидромол, парочка-другая ЛСД и еще что-то. Много-много препаратов. Я уже даже не различаю, что он кладет в последующий пакетик. Да и смысл какой? Какая разница вообще чем травиться? Меньше знаешь, крепче спишь, ведь так? — Держи, — он протягивает мне пакетиков семь, в которых по три-четыре таблетки каждого «наркотика» — тут ровно двадцать тысяч.       Двадцать тысяч миллиграмм таблеток. Столько хватит? Он тоже задает этот вопрос взглядом. Я думаю… Думаю, что да.       Молча жму ему руку. Он сочувственно кивает. Он что, все понял? Так смотрят на самоубийц? С долей осуждения и соболезнования утрате собственной жизни?       Не проронив ни слова, я молча вылетаю из забегаловки, а когда возвращаюсь в машину, так же молча киваю Гейджу. И мы трогаем.

***

      Вхожу в свой номер. Переговариваясь с одним из служащих отеля на ресепшене. Вам что-то принести? Да, будьте добры, номер похоронного агентства. Даже в таких ситуациях шутить — мое все. Вот только юмор с момента шуток про члены немного вырос.       «Concorde» — лучший отель, в котором я останавливался. И вид тут замечательный. Прямо на Собор Святого Патрика. Номер-люкс на последнем этаже. Уйду красиво. Писать записки? А кому? Письма в неизвестность. Какая-то не очень перспективная идея. Я же не Стэнли. Покину эту отвратительную реальность по-английски. Включить что ли тот дурацкий фильм-экранизацию по книге Денбро? Концовка, правда, отстойная, но зато какая жизненная! Только тот парень повесился. Ну, канон — это скучно, так что прости, чувак.       Снимаю всю верхнюю одежду, сбросив дорогой пиджак от Уильяма Фиораванти. Как жаль, что так недолго поносил. Бешеных бабок стоит между прочим. Хотя, по правде сказать, лучше бы спустил все эти деньги на проституток Глории.       Зеркало идеально отполировано, настолько идеально, что я вижу свое изувеченное мимическими морщинами лицо слишком хорошо. Становится тошно. Я запиваю эту накатывающую тошноту виски, который нашел в местном мини баре. Не самые хороший, что я пил, но тоже ничего. Горло неплохо так обжигает, да и по виду на ссанину, которую мне доводилось употреблять в не самые лучшие годы своей жизни, не очень-то похож.       Наконец. Вот оно. Раскладываю все таблетки. Дорожкой, словно собираюсь нюхать. Пересчитав, понял, что их тут аж тридцать шесть. Одну за другой заглатываю, начиная с ксанакса. Он полегче остальных будет. Запиваю виски. Уже хочу умереть только от того, что выжрал пол бутылки. И когда с таблетками покончено перебираюсь на кровать. Ожидать приход. А потом и кое-что получше.       Господи, лишь бы не проблеваться на утро, а потом от безысходности вызывать скорую. Лишь бы кто меня не откачал. Зайдет какая-то уборщица. Нет. Не зайдет. Тут я пытаюсь вспомнить, повесил ли табличку «Не беспокоить». Вроде бы, да.

***

      Пространство уже медленно плывет. Я не считал, сколько времени прошло, да и не особо в нем разбирался сейчас. Но ощущение того, что все тело варят в гигантском котле, а кровать пропадает из-под моей туши, становилось все сильнее. Пот бежал ручьями.       Никогда мне не снился Эдди. Никогда не приходил ко мне, хотя за все это время не было ни дня, ни ночи, что я не думал о нем. Его голос, улыбка, то, как она бил ребром ладони о другую — все, абсолютно все отдавалось в голове какой-то болезненной пулей, пролетающей насквозь, но не оставляющей раны. Я любил его. Всегда любил. Все шесть лет, что знал его ребенком, а потом еще двадцать семь на расстоянии. И следом еще почти двенадцать месяцев. Никогда не забуду то, как он ударял меня по плечу, потому что мои идиотские шутки бесили его. Вот только потом он отворачивался, и я видел, как по его лицу ползет улыбка. Такой красивый и милый, сукин ты сын. Я помню, как случайно дотронулся до него под водой тогда, на карьере. Он подумал, что я решил напасть, поэтому устроил свои тупые петушиные бои. Трогал меня везде, брызгался мутной водой. А я молился, чтобы это не кончалось, как самый настоящий маньяк молился о том, чтобы Эдди дотрагивался меня чаще.       Блять. Слезы. Ну почему я? Я даже сдохнуть нормально не могу, постоянно жалею себя. Жалею за то, что такой слабак, что не признался ему, хотя возможностей было до пизды много, за то, что не смог защитить, за все. Я даже потрахаться нормально не могу, потому что женское тело меня не привлекает. Шифруюсь, принимая гребаные возбудители. Серьезно?       Ричи Тозиер тупой пидор и сосет члены. Вот что написали тогда на двери кабинки школьного сортира под надписью «Беверли Марш шлюха». Я уехал из Дерри, думал, что в Нью-Йорке по-другому. Да, так и есть. Вот только я был прежним.       Слезы стекают в уши, все превращается в самый настоящий пруд. Я тону под толщей мутной воды. Мутно-зеленая она разрезается моими пальцами. Я пытаюсь всплыть, но не могу. Но и дышать мне теперь не нужно. Я существую без воздуха. Только теперь понимаю это. Вижу, как в подводных волнах плывут флешбеки.       Мы сейчас тебя все убьем! Я трахнул твою мамку. Бип-бип, Ричи. Сточные воды? Что значит сточные воды? Это твои противозачаточные? Не страшно. Страшно. Очень страшно. — Привет, Ричи.       Вдруг оказываюсь в комнате своего отеля. Вся вода медленно уходит. Я почему-то представляю, как она стекает по наружным стенам отеля. Как заполняет улицы, а потом совсем испаряется.       Смотрю в то самое зеркало. Идеальное. И теперь безумно благодарен, что оно такое чистое, потому что я вижу в его отражении Эдди. На его щеке шрам. Он стоит ровно, а я к нему спиной. Что бы ни происходило в этом загадочном мире, где я сейчас нахожусь, мы оба понимаем правила этой игры. Поворачиваться нельзя. Поэтому я смотрю на него через зеркало. — Привет, любовь всей моей жизни.       Тут я могу быть собой.       Эдди улыбается. Его этой сногсшибательной улыбкой. Эти ямочки. Я смотрю, хочется плакать и плакать. И я в действительности плачу. — Все занимаешься самобичеванием?       Его саркастические смешки отдаются теплом по всему телу. Я так счастлив, что снова вижу его. Что он весь такой светлый, такой родной. — Как без этого? Если тебя нет рядом, кто ж этим займется?       Мы смеемся. Как в детстве.       Эдди тянется рукой к своей щеке. Проводит двумя пальцами, смотрит куда-то в пол. Я так хочу коснуться его. Как тогда в канализации. «Ричи, приятель, я смог! Я грохнул его! Да! Да!»       Его щенячьи глаза совсем мутнеют, но только на мимолетное мгновение. Потом я ловлю взглядом — болезненная слеза подрагивает на слизистой. — Почему ты не сказал? — А ты бы принял меня? Мои мысли и чувства? — я делаю шаг вперед, к зеркалу, словно придвинусь к нему ближе, но на деле, если учитывать законы физики (работают ли они тут), я отдаляюсь от него. — Ричи, я ждал… — он делает шаг за мной. Ждал? Эдди ждал того, что я признаюсь? — Вот два идиота, — только и выдаю я. Сам же пытаюсь не ляпнуть чего лишнего, даже тут, хотя не совсем понимаю, что имею в виду под словом «тут». «Заткнись, Рич, совсем уже».       Хочется подойти к нему ближе, повернуться, чтобы обнять. Чтобы быть с ним. И только я хочу сделать это, он вытягивает руки и надрывисто кричит. — Нет, Ричи, не смей!       Я замираю на месте, потому что его голос волнуется, Эдди тоже хочет подойти поближе, но становится заметно, как он будто прилипает к полу, когда хочет сделать это. — Но почему? — я испуганно таращусь в зеркало, не зная, что мне предпринять, потому что даже не понимаю всех законов окружающей меня среды. Гостиничный номер же то сужается, то снова становится шире. — Ричи, милый, мне пора…       Он разворачивается и начинает уходить. Свет белой каймой обрамляет его тело. Такое ангельское и самое лучшее материальное тело. Материальное ли? — Нет, стой, останься! — Я не могу, — он поворачивается еще на некоторое время. К горлу подступает слезный ком, который не проглатывается. После того, как я утонул, вода все никак не покидала мое тело. Вот только теперь я понял, что никакая это не вода была вовсе. — Тогда я пойду с тобой, — я подрываюсь к зеркалу, понимая, что тянусь не туда и совсем не двигаюсь с места, только упираюсь в него ладошками. Отстраняюсь, а следов не остается. Оно все такое же кристальное, такое же чистейшее. — А ты хочешь? — его голос становится совсем по-детски наивным. От этого ангельского звука сердце рвется на части. Весь я рвусь. Град из слез. Или это капли Деррийской воды стекают с меня?       Тут ни холодно, ни жарко. Совершенно теряю все чувства мироощущения. Чувствую только одно — любовь к Эдди. Любовь к Эдди и готовность пойти за ним куда угодно. Хотя бы сейчас, Тозиер, наберись смелости! — Да, боже, да! — кричу, зеркало отдает вибрацией, — Эдди, прошу, не уходи, я все потерял! Я тебя потерял!       Срываюсь на одержимый крик. А соленые и обжигающие слезы уже везде. Текут ко мне в рот. Как ущербно я выгляжу. Эдди уйдет снова, и я умру еще раз, если понадобится.       Он тяжело сглатывает. Теперь ощущаю все его действия. Он жмется на месте, а потом протягивает мне руку. Все внутри сжимается. Боже. Я могу повернуться? Он кивает.       Эдди слышит мои мысли, или я сошел с ума? Неужели я заслужил? Заслужил место в раю… Если это место существует, то, пожалуйста, пусть это будет правдой, Господи. Я оборачиваюсь, все оседает вниз внутри.       Эдди Каспбрак. На поясе сумка, длинные белые гольфы в красную полосочку, короткие шорты. Его детская рука. Все лицо в мерцающих веснушках. Его идеальный ряд зубов, идеально уложенные волосы. — Пойдем, — он тянется рукой еще сильнее, доверительно смотрит мне в глаза, а я перевожу взгляд с его запястья, на котором красуются черные часы, на свою руку. Тонкие-тонкие пальцы с ссадинами и заусенцами. Опускаю взгляд вниз, а там белая гавайская рубашка в голубой цветок, — Ричи, прошу, пойдем.       Я тянусь к нему. Касания. Дотрагиваюсь его руки. Все светом отражается во мне. Он сияет. И я сияю.       Так хочется обнять его. Крепко цепляюсь за руку, не отпущу ни при каких обстоятельствах. Мелкими шажками подхожу ближе и крепко обнимаю его за плечо. — Не уходи никогда больше, ты сильно напугал меня тогда, в канализации, — теперь я слышу свой голос. Детский и писклявый. — Я люблю тебя, Ричи.       Свет расходится по всему отелю. Тот расщепляется на миллиарды частиц. Все разваливается. И мы идем куда-то в светлое будущее. Все светится, все так прекрасно. Теплый закат виднеется вдали. Узнаю по бокам красоты Мэна. Я крепко сжимаю лучшую руку на свете. — Извините, уборка номеров…       Молчание.