Scarless

Маринетт никогда не была спокойным и усидчивым ребёнком, она сбивала коленки, счёсывала локти, пересчитывала лбом все дверные косяки, а ногами — все пороги, тут же отряхивалась и бежала дальше покорять все препятствия. Мама, обрабатывая её ранки и натирая мазью синяки, искренне жалела скорее не дочь, а того, кому ходить с последствиями её баловства; Маринетт только недоуменно хлопала глазами на её причитания. Через несколько лет она поймёт, кому и из-за чего та сочувствовала, ещё через несколько — начнёт искать чужие шрамы и синяки на своём теле. И не найдёт. Это было таким правильным, таким нормальным, одна на двоих душа, одно на двоих тело — когда папа нечаянно опекался об раскалённый противень, он сразу бежал подставлять под холодную воду не только свой палец, но и мамин; когда в школе подружка-одноклассница ударялась об угол парты, тут же шла извиняться своей половинке в соседний класс. Они появлялись безболезненно, эти метки-шрамы, как будто ты ранился несколько дней назад, но вспомнил об этом только когда заметил синяк или затянувшуюся ранку. Иногда в школе девочки собирались в кружок и рассказывали, у кого какие отметины появились, и мечтали, представляли, какими могут быть их родственные души, что они делали, чтобы пораниться, при каких обстоятельствах это произошло и как бы вычислить по синяку побыстрее свою половинку. Они говорили намеренно громко в коридорах или столовой, они записывали все-все найденные синяки в дневнички, а девочки постарше, начиная встречаться с мальчиками, всегда ненароком упоминали о самых больших своих шрамах, чтобы проверить — не его ли это рана была. Маринетт не выбивалась из этого кружка, синяков на её теле хватало на двоих: этот, показывала она своё плечо, появился вчера, наверное, он стукнулся обо что-то (но это была дверца шкафа в её комнате); а вот этот, выставляла она ногу с длинным вертикальным шрамом на ней, ещё давно в детстве нашла, он, скорее всего, где-то упал (но это был её полёт кубарем с холма на велосипеде и оторвавшаяся спица). Подружки охали и представляли, что её половинка, должно быть, очень непоседливая, и не соглашаться с ними не было причин. Только уже дома, стоя раздетой перед зеркалом и осматривая себя со всех сторон, она глотала слёзы обиды и немой отчаянный вопрос: где же они? Где чужие синяки, где шрамы, где царапинки и ранки? Всё, что она находила, было её, каждый удар и порез она чувствовала и знала откуда появился, ничего чужого, ничего неизвестного. Мама успокаивала её вечерами, плачущую ей в плечо, у мадам Дюваль мужу в аварии оторвало ногу, и она теперь на неё хромает, в таких случаях лучше без половинки жить, безопаснее; а если умрёт — вдвое больнее будет, так что не плачь, Маринетт, так лучше. — Так лучше, — повторяла она, продолжая осматривать себя в зеркале, конечно, так лучше. Она очерчивала контуры своих шрамов и пыталась вспомнить, как их получила. Был ли хоть один из них — его? Может, он был последним, фатальным, тем, после которого у неё больше не осталось половинки, но это было так давно, что боли она уже не помнит. Единственная причина, почему человек никогда не ранится в том, что человека уже нет. — Ты уже умер, да? — спрашивала она у своего отражения, но оно лишь вторило ей, двигало её же губами, произнося тот же вопрос, но не отвечая на него. — У меня нет больше родственной души, да? Но ответа, конечно же, не было, и она смирилась. Не всем везёт в жизни, не все находят в конце концов своих половинок — и всё равно живут счастливо, так почему бы и ей не жить дальше? А потом жизнь завертелась, она встретилась с Тикки и Нуаром, стала героиней, которой и быть-то сначала не хотела, познакомилась с Адрианом — Адрианом, который предложил ей свой зонт, который оторвал жвачку от её стула, который определённо не был её половинкой, потому что у неё не было половинки, и всё равно… Её сердце отчаянно билось и трепетало при виде его, и когда буквально на следующий день в школе она ненароком подслушала, как он признавался в том, что свою вторую половинку ещё не встретил — в ней вспыхнула робкая надежда. Если она успеет до их встречи, то ведь может у них всё получиться? Чтобы быть счастливым, не обязательно проводить жизнь с родственной душой, она ведь тоже подойдёт? Но через несколько дней Маринетт ненароком заметит у себя под рёбрами огромный фиолетово-бордовый синяк, почти безболезненный, но очень некрасивый, и долго будет пытаться вспомнить, где она могла так ушибиться. В битве со злодеем её не ранили, Нуар умудрился прикрыть её, тогда где же? Во сне упала с кровати? Утром спросонья куда-то врезалась и не заметила? Бред какой-то. Она подавила подступающую панику, наравне с какой-то призрачной надеждой, и решила забыть. Потом у неё начинает болеть рука. Ещё позже появляется шрам на голени, прямо под тем местом, где был её собственный, небольшой и рваный. — Так ты жив… — она осматривает обнажённую себя в зеркале, как делала последний раз пару лет назад, и находит все знаки и метки, все не её ушибы и раны, и отрицать это уже бессмысленно. Маринетт сползает на пол, закусывая костяшку пальца сжатой в кулак руки, пытаясь сдержать в себе горечь и обиду. — Почему сейчас? Почему обязательно сейчас? Отражение вторит её вопросу покусанными алыми губами. Сколько лет она мечтала об этом, сколько страдала, не находя на себе синяков, и вот теперь, когда всё забыто, когда она наконец осмелилась мечтать о любви без этой связи — он появляется. Вот так просто, распускается пурпурным синяком на теле и белёсым шрамом на ноге. Растерянная, поражённая и выбитая из колеи, она сражается вполсилы в следующей битве, так что даже Коту не удаётся прикрыть и защитить её от ударов, и в довершение ко всему под конец её крепко прикладывают головой о стену — она на секунду выпадает из реальности, но всё же берёт себя в руки и заканчивает битву. Божьи коровки розовым вихрем восстанавливают повреждения и залечивают её раны, и она задумывается — а успела ли её половинка ощутить на себе их последствия. Нуар растерянно потирает голову, наверное, тоже досталось, и они расходятся по домам, оба немного не в себе. А на следующий день Маринетт слышит, как Адриан признаётся Нино, что нашёл свою родственную душу, и её мир рассыпается на части. На теле расцветают новые синяки и ушибы, она до боли агрессивно втирает в них мазь, отчаянно надеясь скрыть, убрать, вернуть всё так, как было раньше — почему сейчас всё рушится? Как найти её, свою судьбу, теперь, когда Адриан успел прочно обосноваться на этом месте? Как отпустить свои чувства, как смотреть на него, зная, что его сердце занято другим человеком, а её никак не может освободиться? Маринетт случайно, совершенно непреднамеренно и спонтанно, спрашивает при следующей встрече с Нуаром: — Ты нашёл свою родственную душу? Кот долго молчит в ответ, но она даже не догадывается, о чём он думает и как выглядит выражение его лица, потому что боится поднимать взгляд, стыдясь такого вопроса. Это личное, не нужно было спрашивать. — Да, нашёл, — отвечает он, но как-то неуверенно и без свойственного ему задора. — И вы вместе? — Глупое и ненужное уточнение — судя по всем его заигрываниям, либо не вместе, либо он не очень уж ценит эти отношения. — Нет, она, кажется, даже не знает, что это я, — он как-то горько и отчаянно хмыкает, примерно так же хмыкала Маринетт, пытаясь уверить себя, что не мог Адриан найти свою любовь. — А почему не скажешь ей? — спрашивает она, всё так же не поднимая взгляд и разглядывая черепицу под своими ногами. Нуар опять издаёт какой-то звук, средний между смешком и стоном отчаянья. — Хочу, чтобы она сама догадалась. А если придётся всю жизнь этого ждать? Задать этот вопрос вслух она не решается, не хочет лезть и рушить его фантазии. Может, и её половинка так же ждёт где-то, пока она сама поймёт и что-то осознает. А может, и наоборот, надеется никогда не встретиться с той, которая за всю короткую жизнь столько синяков оставила. И следующий вопрос снова вырывается как-то сам собой, неконтролируемо: — А что, если она уже любит кого-то другого? Нуар ничего не отвечает, и Маринетт всё-таки осмеливается на него посмотреть, успевает заметить направленный куда-то вдаль, на закатное солнце, печальный взгляд. А потом он, так и не ответив на этот вопрос, привычно ухмыляется и сам спрашивает: — Ты это по собственному опыту? — Она вспыхивает и снова отворачивается, пытаясь сдержать в себе ответы по типу «нет, просто это одна моя подруга» — все знают, что такой ответ самая чистая ложь. — Я думала… — начинает она, сглатывая ком в горле, хочется поделиться — но боязно. — Я думала, что моя половинка умерла. Я никогда не находила на себе чужих шрамов и ушибов и думала, что её нет, смирилась с этим. Влюбилась в другого. И следом начали появляться синяки. Я знаю, что лучше пары, чем родственная душа не может быть, и любовь к кому-то другому может быть ненастоящей, но… Маринетт сжимается, теребит йо-йо на бедре и смотрит куда угодно, только не на замершего рядом Кота — он молчит, ничего не отвечает и как будто вообще не дышит. — Моя Леди, — всё же говорит он, и она поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с грустными кошачьими глазами. — Попробуй дать своей родственной душе шанс. — Если бы я хоть знала, кто это, — невесело улыбается она. Не ждать же ей до конца жизни, пока она найдётся — так и Адриана упустить можно, и суженого своего не дождаться. Перебросившись ещё несколькими ничего не значащими фразами, они расходятся по домам, и уже там Маринетт привычно осматривает себя перед зеркалом, но новых синяков не находит, пока не просыпается на следующее утро с большой выпирающей на лбу шишкой. — Ты вот серьёзно, да? — спрашивает она у своего отражения, не надеясь услышать ответ. Её чёлка почти удачно скрывает удар, Маринетт заливает её тонной лака и геля для укладки, чтобы даже на миллиметр не сдвинулась. Это ж кем надо быть, чтобы так удариться во что-то головой? Даже она так не билась. В коллеже своё ранение благополучно удаётся скрывать, но когда под конец занятий сидящий перед ней Адриан наклоняется за своей сумкой, и его волосы немного съезжают, приоткрывая лоб, слова, отчётливые и не заикающиеся, вырываются быстрее, чем она успевает их обдумать: — Что с тобой? Агрест подскакивает, приглаживая волосы обратно, и лучезарно, как умеет только он, улыбается. — Всё нормально, просто ударился вчера. И он уходит, оставляя её в недоумении и замешательстве. У Адриана шишка. Прямо на том же месте, что и у неё, и получил он её вчера, и… Нет. Маринетт хлопает себя по щекам, пытаясь прийти в чувство. Он говорил, что нашёл свою половинку, и это явно не она, так что не стоит тешить себя пустыми надеждами. Мало ли бывает совпадений. А потом в тот же день во время битвы со злодеем ветер развевает волосы Нуара (свои она зафиксировала так, что их вообще ничем не разлепишь), под которыми она замечает точно такую же, чтоб её, покрасневшую шишку. Что. За. Чёрт. Она убегает домой сразу после победы и принимается нарезать круги по комнате, пытаясь привести в порядок мысли. Такие совпадения вообще бывают? Кто-то из них троих точно между собой связан. Но если она получила шишку как связь с Нуаром, то откуда она у Адриана? Или наоборот. И ещё раз наоборот — если связаны Адриан и Нуар, откуда она у неё? Нуар поэтому не хотел признаваться своей половинке, потому что она — Адриан? Какой кошмар. Маринетт делает крутой поворот. Какой ужас, как это возможно и что теперь ей делать? Она доходит до другого угла и снова разворачивается. А могут они быть связаны втроём? Нужно это проверить, но только как? Единственная часть тела Нуара, которую она может видеть — это лицо, но ранить своё ей совсем не хочется. Ещё одну шишку, что ли, поставить? Или сделать что-то с ушами? Точно, уши! Пусть у Нуара они закрыты волосами, но на них можно будет посмотреть. Почему бы не проколоть ещё одну дырку? В тот же день она бежит в салон на прокол ушей и следующим утром уже любуется, как Адриан теребит покрасневшую и зудящую правую мочку. Подговорённая Алья интересуется, что с ним такое и получает в ответ неловкое: «Кажется, моя родственная душа проколола ухо». Удар прямо в самое сердце. Это он. Это Адриан. Ошибки быть не может уже. Это точно он. Маринетт остаток дня проводит в прострации и недоумении, пытается собраться и придумать, как заговорить с ним об этом (и как заговорить в принципе), но, когда на город нападает акума и во время битвы она замечает, что Нуар периодически точно таким же жестом тянется к своему правому человеческому уху, она чувствует, как её голова набухает, готовая вот-вот взорваться. Либо они действительно связаны все втроём, либо на самом деле их двое. Двое… Маринетт набирает в грудь побольше воздуха после битвы и медленно выдыхает, прежде чем задать крутящийся на языке вопрос. — Нуар? — зовёт она, и Кот со своей фирменной улыбкой поворачивается к ней. — У тебя ухо болит? — Да, немного, — отвечает он, как-то неловко замявшись. Понял ли, что она догадалась? Ведь, по его словам, он уже знает, что они связаны, и должен осознавать. Маринетт делает ещё один глубокий вздох. — И у Адриана тоже? — спрашивает она и наблюдает за тем, как округляются глаза Нуара. Будь другая ситуация, она бы вдоволь посмеялась над таким видом. — Ч-что? — переспрашивает он, и взгляд начинает бегать по сторонам, переставая впиваться ей в лицо. — Говорю, — на удивление спокойно повторяет она, хотя сердце готово выпрыгнуть из груди, — у Адриана тоже в коллеже сегодня болело проколотое мною ухо, как и у тебя. — М-моя Леди? — глаза его округляются ещё больше. — Мы учимся в одном коллеже? Это равносильно признанию. Её нервно потряхивает, пока она, осмотревшись по сторонам и убедившись в отсутствии свидетелей, снимает с себя трансформацию. Это так странно, так неправильно и глупо, раскрываться ему сейчас, но… если она уже знает правду, то ничего плохо от этого ведь не будет? Нуар смотрит на неё, не моргая, несколько долгих мгновений и вслед за ней снимает трансформацию — флуоресцентные кошачьи глаза превращаются в такие желанные и прекрасные зелёные. Маринетт удивляется меньше его, кажется, она уже давно в своих размышлениях успела поверить и смириться с этой мыслью. У стоящего перед ней Адриана покрасневшая мочка правого уха и чисто нуаровское удивление на лице. Она нервно посмеивается, пока смех не переходит в подобие истерики, она так переживала за свою то мёртвую, то живую родственную душу, так боялась Адриана и его половинки, так разрывалась на части между любовью к нему и возможно к своей родственной душе, но когда всё слилось в одно и опасения и переживания оказались пустыми — она только и может, что смеяться над своей глупостью. После того, как истерика проходит, Маринетт улыбается и заговаривает первая, без заиканий и запинок, заговаривает так просто, как с Нуаром, своим непутёвым напарником. — Я думала, моя родственная душа мертва, — снова признаётся она, но на этот раз уже Адриану. — И влюбилась в тебя тогда в коллеже под дождём. Так легко и просто даются слова, что она сама себе удивляется. Начинающий отходить от шока Агрест вторит её улыбке. — Я думал, что моя родственная душа — самоубийца, — в свою очередь неловко признаётся он. — И влюбился в тебя под Эйфелевой башней после первой победы. Уши у обоих горят уже совсем не из-за прокола. У них будет ещё много времени обсудить её неудачливость и его поразительное спокойствие в детстве и отсутствие травм, взаимные чувства и путь к их принятию в спокойной обстановке и манере, после того, как улягутся первые впечатления и удивления. А пока они смотрят друг на друга ослепительно-нежно и без слов, неловко касаются пальцами; и жар с ушей и щёк никак не хочет проходить.