На вершине без меня так пусто

      Сизые клубы дыма срываются с женских тонких губ, оставляя в закрытом помещении удушливый запах сожженного дешевого табака.       Мицуки упирается бедром в кухонный стол, делая глубокую затяжку и выдыхая к сероватому потолку, поднимает бордовый взгляд на пыльные плинтуса, а после закусывает фильтр от бушующих эмоций. Мимические мышцы находятся в мертвом покое, а заостренные резцы чуть ли не прокусывают сигарету со серебристой маркой, хранящей кисловатый привкус. Рядом с газовой плитой падает синяя пачка, покрытая салафанкой, под которой растянулись серые буквы в серебряной окантовке, и на черных прутьях закипает чайник, наполняя первый этаж полупустого дома противным свистом. Женщина шумно выдыхает, выпуская горький ненавистный дым, переводит взгляд на свинцовое небо, окутанное однотонной пеленой темно-серого цвета, и начинает нервно постукивать ногтями по гладкой поверхности кухонного гарнитура.       — Старуха, — небрежно растягивает зашедший юноша, ведущий по колким волосам ладонью и стряхивающий дождевую воду на пол, — ты что-нибудь готовила?       Кацуки скользит вишневым взором по напряженной фигуре матери, после по пачке знакомых сигарет, с которых и началась его вредная привычка еще в подростковом возрасте, а затем на кипящий чайник. Он выключает газ и стягивает раскаленную железку, не чувствуя боли огрубевшей кожей из-за множества лет использования взрывной причуды. В ноздри забивается до омерзения знакомый запах сигарет, побуждающий желание чиркнуть зажигалкой, чтобы не терпеть кисловатый привкус на кончике языка. Не потому, что тлеющий табак великолепен на вкус или по-настоящему способен успокоить… нет, совсем нет. Скорее дурная привычка, да едкий дым, который чересчур быстро входит в газообмен человека.       — Ма… — тихо и хрипло срывается с губ, покрытых сухой корочкой, — ты чего? — невнятно и скомкано озвучивается сумбурное беспокойство.       Звонкая пощечина режет тишину, словно скрип ногтей по стеклу.       — Блядь, — чуть ли не рычит женщина, держась за левое запястье и пиная от боли, опоясывающей сустав, кухонный шкаф.       Бакуго поднимает ладонь к покрасневшей скуле и подрагивающему глазу, где разливается тупая боль, смотрит на разозленную мать и невольно скалится. Сухие губы больше не скрывают заостренные резцы, доставшиеся благодаря чудной генетике, глаза будто бы наливаются раскаленной злобой, подогреваемой непониманием, и юноша шумно выдыхает, сжимая кулаки.       — Да какого черта?! Свихнулась на старости лет? — гаркает парень, ударяя по столу в паре сантиметров от матери.       — Какого осознавать, что из-за тебя человек покончил с жизнью? — с разочарованием и горечью спрашивает Мицуки, невозмутимо смотря в родные глаза. — Я воспитывала тебя иначе…       — Да что ты несешь… Эй, старуха, — Бакуго ощущает в глотке кислый комок и отходит на пару шагов, чувствуя, что мать начинает потряхивать от подступающей истерики.       — Какого мне смотреть в лицо убитой горем знакомой, зная, что ее ребенок повесился из-за тебя? Ты думал об этом?! — вопит женщина, впиваясь трясущимися пальцами в серый сырой пиджак престижной академии, сковывающий грудь юного героя. — Что за ничтожество выросло в моем доме… Отец мало порол тебя, что ты решил повысить самооценку на невинных детях?!       — Да что ты несешь?! — срывается Кацуки, стискивая женские запястья и отталкивая от себя, уловив в алых глазах искренней испуг с оттенком презрения. — Что за ерунда, блядь… О ком ты вообще?       — Твой бывший одноклассник, Кацуки Бакуго, — серьезно проговаривает разочарованная женщина, выпрямляющаяся под тяжелым взглядом, требующим пояснения. — Мне, сука ты такая, все рассказали… С вами учился тихий мальчишка, прекрасный ребенок, шедший на золотую медаль. Его мать нарадоваться не могла, когда он выбрал престижный университет. Но несколько лет назад он погиб. И знаешь, сегодня мне рассказали причину смерти… Вам сказали, что он перевелся в другую школу, чтобы не травмировать «детскую психику», а он сдох. Покончил с собой из-за вас! Повесился! Из-за малолетних ублюдков, возомнивших о себе не пойми что!       Мицуки стискивает челюсти, смотрит прямо в шокированные глаза и с болью понимает, что как мать полностью облажалась. Но в душе, словно маленькие черви, цепляющиеся за жизнь, теплится надежда, что сейчас на нее накричат в привычной манере, скажут, что сказанное является чушью, а ты, мать, лишь зря изводишь себя… прекращай.       — Изуку тоже страдал из-за тебя? Тебе было всегда наплевать, что семье Мидории мы помогаем! Помогаем больной женщине и беспризорному ребенку, лишенному абсолютно всего! Я то думала, почему он уехал на столько лет. Если… если ты и ему испортил жизнь, то я тебя не прощу. Тебя растили человеком, а не свиньей, Кацуки! В тебя вкладывались, убивали кучу денег, давали все самое наилучшее! Даже природа наградила тебя настолько шикарной причудой… Но ради чего? Чтобы ты возвышал себя и рушил чужие судьбы, не ставя беспричудных детей во что-то важное?! — она кричит, несмотря на сорванный голос, сжимает угол кухонного стола и чуть ли не хватается за сердце в нехватке кислорода и нервного потрясения. — Нахрена я вообще родила тебя, — сипло выдавливает разбитая разочарованием женщина, прикрывая осунувшееся лицо ладонью.       — Да… — сквозь обиду говорит шокированный юноша, стискивая разгоряченные ладони, от которых невольно тянутся черные нити дыма. — Нахрена было рожать ребенка, если нет желания воспитывать его…       Мицуки поднимает взгляд исподлобья, смотрит немного дико и четко произносит с холодной серьезностью, выделяя каждый чертов слог:       — Выметайся.       Кацуки раскрывает широко глаза, теряет воздух от резкого возмущения и смотрит на родного человека с крупицами оставшихся чувств.       — О, сейчас ты меня выгоняешь! — юноша начинает говорить дерзко и громко, лишь бы никто не услышал жалкую неуверенность в подрагивающем голосе. — Что, мам, решила вспомнить мое детство?! — он задевает позади себя кухонный стул, психуя и откидывая с глухим стуком, нарушив тем самым воцарившийся минимализм, черты которого появились после ухода отца из семьи. — Изуку же был для тебя важнее… — парень тычет матери куда-то в ключицы, со свирепой обидой заглядывая в родные черты. — Но знай, — тихо срывается с обветренных губ, — твоя несуразная опека, кою ты дарила больше чужому ребенку, чем мне, нихуя не сделала из него ангелочка. Ты не стала матерью ни мне, ни ему!       Новая пощечина, вышедшая чересчур отчаянно и слабо, огревает жаром, задевающим больше сердце.       Женская ладонь безобразно дрожит, и сама Мицуки не отрывает потрясенного взгляда от алеющей отметины на лице сына. Кацуки невольно стягивает белую сырую рубаху на груди, изгибая губы в кривом загнанном жесте и тушит настоящее откровение внутри себя. Губы болят от давления, но слова, рвущиеся из души, не звучат в полупустом доме. Хочется многое прокричать, выплеснув накопившиеся за года эмоции, вот только Бакуго молчит про дни, когда оставался один, пока мать ухаживала за ослабшей Инко или за ее чадом, не смеет говорить про чувство неполноценности, зарождающееся в детском сердце после одиноких мероприятий, куда ребята приглашали близких с родителями, и не заикается про едкую, поглощающую зависть по отношению к Изуку Мидории, чье детство старались улучшить за чужой счет.       Он не озвучивает чувства, молча и гордо принимая груз чужой жертвы на юношеские плечи. А Мицуки видит тень боли и падение нечто очень важного для их взаимоотношений в родных вишневых глазах и наблюдает за сутулившейся спиной, скрывающейся вдали коридора.       В голове набатом звучит фраза: «Выметайся», а фантомный свист чайника противно дерет свежие раны.