Лезвие

      Лезвие входит в кожу медленно, погружается буквально на пару миллиметров и начинает свое скольжение, оставляя после себя тончайшую полосу, по краям которой тут же проступает алая, почти черная в таком освещении, кровь. Она медленно стекает вдоль ребер, к выступающей тазовой кости. Острые зубы сильнее сжимают край черной рубашки, в уголках глаз выступают мелкие блестящие бусины слез. Уши краснеют, тело то и дело заходится дрожью. Когда одна царапина проходит поперек предыдущий, Стервятник не выдерживает и всхлипывает. Когда чувствует, что достаточно — выкидывает лезвие в раковину и шумно выдыхает, опираясь оголенной наполовину спиной о холодный кафель стен.       Кровь медленно струится вниз десятками ручейков, пачкая белую кожу и впитываясь в черную ткань брюк, которые не соизволили своевременно снять. Эта боль просто обязана заглушить другую — более сильную. Парень смотрит на свои же царапины на груди и животе, лениво склоняет голову в бок. «Странно, что не черная…» — думает он.  — Или хотя бы темно-синяя… — произносит уже вслух он и почти пугается своего же голоса.       Стылые глаза обводят ванную усталым взглядом, натыкаются на Тень. Верный брат ютится на подоконнике рядом с Луисом, черные провалы глаз смотрят то ли осуждающе, то ли насмешливо. Они вдвоем его осуждают, вдвоем над ним смеются. Тень улыбается криво, губами, которые не требуют черной помады, Луис смотрит глазами-иголочками. Еще и цвести отказывается, гад…       Большая Птица отводит взгляд от двоих куда-то в стену. Потому что становится тошно. Желудок скручивает в тугой узел, в горле скребут кошки. Парень не выдерживает, его тошнит. Благо, он вовремя склоняется над раковиной, куда вот недавно кинул лезвие. Перед глазами все плывет, в груди тяжело до ужаса. Он устал, он хочет закрыть глаза и больше не открывать их. Хочет увидеть себя со стороны, в гробу, украшенном белыми лилиями, а в итоге получит ящик, наполненный кактусами, что будут терзать его стылую плоть, питаться остатками крови и расти только благодаря ему.       Про Третью ходили всякие легенды. Самая веселая — про черепа в горшках. Стервятнику хотелось бы, чтобы только его череп был похоронен в цветочном горшке. Большом, желательно. А еще лучше, если бы его похоронили на заднем дворе Дома, а позднее высадили прямо над могилой дерево вишни. Она бы проросла, обвила его тело сильными корнями, возможно, сломала бы. А по весне цвела бы, одаривая весь двор и крышу Дома нежно-розовыми лепестками. Она бы была не хуже их Дуба, может, даже лучше, потому что под ней лежал бы один из многоуважаемых вожаков.       Парню смешно. Какая там вишня… Человеческая плоть — худшее удобрение. Трупные яды и все такое… Голова варит так плохо, что кажется, будто ее уже отделили от тела и положили в роли декорации на полку. «Тогда бы я клацал зубами и просил каждое утро лучше следить за папоротником…» — вздыхает Птичий Отец. Что-то упрямо мешает ему сосредоточиться на мыслях о смерти. И он вскоре находит проблему. На слух. Кран протекает над ванной, роняя в почерневшую воду, поверхность которой подернулась ряской, капли холодной воды.

Кап, кап, кап…

      Вода падает равномерно. Когда же ее будет достаточно, чтобы перелиться через край и затопить все помещение, а следом и первый этаж? Парень оседает на полу, сунув руку в ледяную воду. Он смотрит в сторону лезвия. Точнее, в сторону раковины, в которую оно было брошено. «Тот ли из нас умер, кто должен был умереть?» — проносится мысль в голове. Она настолько горькая, что сводит зубы, ком в горле столь велик, что не дает дышать. Парень заходится в беззвучном скулеже.       Грудь вздымается, горячие слезы обжигают лицо. Царапины неприятно щиплют кожу, стенки горла раздирает крик, которых приходится давить в себе. Он бы кричал. Кричал и метался. Но в комнате спят Птенчики, каждый на своей ветке. Они заперты в своих снах ключами своего Отца, потрепаны по волосам длинными сухими пальцами и оставлены в ночи под чутким наблюдением Дома. Сегодня ночью Дом уведет взгляд от этой ванной, чтобы не смотреть на страдания того, у кого он отнял брата.       Тень беззвучно спрыгивает с подоконника, шуршит по кафельному полу, на котором то тут, то там видно капли братской крови. На секунду он растворяется во тьме. Стервятник сжимает зубы как можно сильнее, чтобы сосредоточить взгляд на Тени. Вскоре тот выныривает на свет единственной зажженной сейчас свечи. Подходит к огню и тушит его без сожалений, сомкнув тьму пальцев на фитиле. Ванная, и без того темная, окончательно погружается во тьму.       Лунный свет струится из окна, заливая собой пол и часть стен. Большая Птица только сейчас замечает, что здесь ужасно пахнет сыростью, землей и кровью. А еще ему очень холодно, кажется, даже рука, погруженная в воду, отнимается.       Тень тем временем подходит совсем близко, садится напротив брата на корточки, уложив руки на колени и склонив голову. Стервятник отзеркалил чужое действие, стараясь изобразить на губах улыбку.  — Я скучаю… — ему кое-как даются эти два слова, после них снова становится горько, новый поток слез обжигает щеки, — не представляешь даже, насколько… — парень то шепчет едва слышно, то повышает голос чуть ли не до крика, а потом и вовсе заходится в кашле, захлебываясь им.       Тень ловит его лицо прозрачными пальцами, заставляя взглянуть на себя. Стервятник пытается поймать его запястья, но лишь хватает пустоту. Парень же не торопясь разглядывает чужие скулы, буквально съеденные губы, глаза, красные от слез.  — Макс… — чужая старая кличка обжигает губы, словно на них брызнули лимонным соком.       Чужие руки скользят к ткани рубашки, легко расстегивают пуговицы, делая и правда немного легче. Тень касается своим лбом лба Вожака Третьей, внимательно изучает его пустой взгляд, но по-прежнему молчит, и это молчание уничтожает остатки души Стервятника.       Большая Птица обводит холодной и влажной рукой свои раны, смазывает кровь. От прохлады становится чуть лучше, но совсем слегка.  — Хочешь, ты займешь мое место, а я буду вместо тебя? — спрашивает вслух Стервятник, смотря в чужое лицо с измученной улыбкой, — у тебя будет вторая нога, как ты и хотел всегда. У тебя будет своя стая… — он замолкает, чтобы перевести дух, — мои птенчики очень хорошие. Они будет тебя слушать, кивать каждому твоему слову, чтобы ты не сказал. Вот скажешь ты им перепрыгнуть, и они прыгнут. Куда угодно за тобой прыгнут. — приходится делать паузы, чтобы глотать слезы. — Ты был бы хорошим Папой. Потому что не заставлял бы их прыгать.       Тень отрицательно качает головой. Он явно куда-то спешит. Видимо, ночь уже на исходе. Видимо, скоро скинут оковы сна любимый птенчики и придут в ванну, чтобы начать щебетать на разные лады и стараться помочь своему Отцу. Позовут, возможно… кого? Имя. Имя, которое на самом деле кличка. Стервятник не может его вспомнить, и это его крайне озадачивает. Кого зовут птенцы, когда Папа Стервятник разбит на осколки, словно глиняный горшок?       Пока Стервятник пытается вспомнить, Тень находит в туалетном бачке то, что искал. Шприц и ампулу. В эту ночь он имеет больше всего силы, но все равно лишь приложив максимальные усилия может сдвинуть крышку. Потом извлекает то, что так от чужих глаз прятали птицы и приносит брату.       Морфий. Сейчас как нельзя кстати. Колено напоминает о себе и о том, что не любит, когда его слишком долго морозят на ледяном кафельном полу, начинает тягуче ныть. Еще немного, и эта вязкая мука сменится на иную — прострелит сустав пулеметной очередью, заставив взвыть так, что он точно привлечет чье-нибудь внимание.       Парень почти принимает дар Тени в дрожащие окровавленные руки, когда дверь буквально вылетает, треснувшись о стену с таким грохотом, что, казалось, Дом содрогнулся всем своим существом. Возможно, даже Изнанка содрогнулась.  — Р пер-р-рвый, — к Птичьему отцу возвращается память на имя этого человека, что сейчас в легком шоке оглядывал помещение. Тень юркнул под ванну, оставив шприц и ампулу на полу.       Ральф умел сделать так, чтобы содрогнулось всё и все.       Своими вопросами он встряхивал воздух и души. Спрашивал не щадя и не жалея, спрашивал так, что вопрос стрелою врезался прямо в болевую точку. Это не вопросы Курильщика, от Ральфа нельзя было отмахнуться, потому что потом куда сложнее будет отмахнуться от последствий.       Ральф встряхивал так, что все внутри переворачивалось. Тряс до тех пор, пока не понимал, что перегнул. Ральф вспыльчивый и, бывает, жестокий. Жестокий настолько же, насколько и заботливый, наивный и сердобольный. Просто ему тоже не повезло. Не зря говорят, что к входящему Дом становится острым углом. Сначала нужно как следует в этот острый угол врезаться, а потом уже жить спокойно. Ну и Р Первый, видимо, переборщил с этим.       И вот сейчас Ральф встряхнул всю третью. Птичий Отец, что все это время наблюдал за воспитательским ступором, сейчас заметил за ним Фикуса, стоящего в своей пижаме с большим пальцем во рту.  — Несмышленыш… — парень глупо улыбается, понимая, что запер своих птичек в клетках сна на ночь не так хорошо, как считал, — милый, маленький… Не послушал Папу, слышал, как ему больно и позвал большого дядю в черном, да, глупенький? — он почти шепчет, стараясь сделать шепот как можно мягче, но неразумный все равно напуган, держится за черную футболку Ральфа одной рукой, сжимая ткань до тех пор, пока мужчина не вырывается.       От воспитателя слышится отборный лаконичный мат. Его можно понять, наверное, это единственная более-менее нормальная реакция на произошедшее в этой ванне.       Птицы в комнате тоже начинают пробуждаться. Медленно скидывают с себя дымку сна те, кто не успел от нее избавиться после громкого хлопка двери. Лог Конь вертит головой, стараясь со своего места заглянуть в дверной проем. Кто-то опускает ноги на пол, но мимо чуткого Ральфа это телодвижение не проходит незамеченным. Он резко разворачивается на Красавицу, и у того пропадает всякое желание подниматься, как и у остальных в комнате.       Мужчина проходит в комнату стремительно, пачкая тут же босые ноги в чужой крови. Вот это спешка была… Он не выглядит сонным, неужели не спал? Может, ждал? Стервятник постепенно восстанавливает в памяти начало этой ночи. Он ведь собирался идти к воспитателю, чтобы пережить эту ночь у него… Что же пошло не так? Парень наблюдает за Ральфом, что быстро ходит по ванной, отпинывая шприц куда-то под раковины и раздраженно заглядывая в одну из них. Видимо, то, что он там обнаружил, ему совершенно не понравилось. Ах, да, Большая Птица ведь оставил там лезвие…       Взгляд черных глаз прожигает на Птичьем Отце дыру, тому становится слегка не по себе. Кажется, он даже слегка приходит в себя, обнаруживая, что рукав рубашки неприятно липнет к руке, а колено начинает о себе напоминать с новой силой. Это не говоря еще про свежие саднящие раны.       Воспитатель садится на корточки перед парнем так, как пару минут назад сидел Тень, хмуря брови смотрит на царапины, в бледное осунувшееся лицо с потекшим макияжем.  — Тебе особое приглашение надо? — спрашивает угрожающе тихо мужчина.  — Обычно в начале беседы принято здороваться, — улыбается Стервятник, но не долго. По ванной расходится звонкий шлепок пощечины, что обжигает бледную кожу. Парень прикусывает губу и кивает, трезвея еще сильнее: заслужил.       Мужчина поднимается на ноги, а затем тянет за собой и парня, поднимая на руки. Тяжелая голова с соломенными сырыми волосами опускается на теплое воспитательское плечо, становится спокойнее. Тень скользит следом, когда Р Первый выносит парня из Третьей. Птички щебечут встревоженно, провожая двоих обеспокоенными взглядами.  — Верну, — Ральф говорит тоном, который не терпит возражений, почти рычит, и Птичий Отец переполняется иллюзией безопасности и защищенности. Приходит какое-то собственническое чувство.       Птичьи голоса тут же смолкают.       Уже в воспитательской комнате, сидя на чужом диване и сжимая в зубах тряпку, Стервятник терпит острую боль не только в колене, но и на груди с животом. Ральф делает все молча. И молчит он тяжело, осуждающе, с нескрываемым раздражением и беспокойством. Стоп, беспокойством? Р Первый, ты забыл спрятать эмоции. Длинные и на самом деле красивые изгибы порезов перематываются белыми бинтами, на которых тут же проступают красные пятна свежей крови. Большая Птица закрывает глаза и старается восстановить дыхание.  — Почему не пришел? — Наконец, раздается второй за ночь вопрос из уст Р Первого.  — Думал, справлюсь на сей раз сам. Три года ведь прошло… — парень сглатывает, когда воспитатель на пару долгих секунд перестает наматывать на его тело бинт и поднимает глаза. После опускает и затягивает ткань сильнее, — Р Первый, не тяни так сильно. Я задохнусь.  — А, так тебе предпочтительнее умереть от потери крови, а не от асфиксии! — мужчина вскидывается, когда заканчивает перематывать чужие царапины, быстрым шагом отходит к столу и закуривает.       Курит он долго, даже не думая смотреть в сторону Вожака Третьей на своем диване, который исправно пилил его спину взглядом желтых глаз. Оба молчат, не считая нужным ничего говорить. Ральф молчит, потому что взволнован и, возможно, слегка обижен, Стервятник — потому, что ему нечего сказаться в свое оправдание. Он и правда накосячил.       Ральф возвращается к парню лишь тогда, когда тот уже не в состоянии терпеть боль в колене. Он приносит с собой обезболивающую мазь и холодные полотенца. Сегодняшняя ночь началась позже, чем обычно, и это было плохо. Птичий Отец грыз полотенце, стонал от резкой боли, а воспитателю ничего не оставалось, кроме как аккуратно втирать в чужое колено мазь, перематывать его полотенцами и менять их каждые пять минут.       Тень сидел на спинке дивана прямо над головой брата и гладил его аккуратно по волосам. Парень не выдерживал и снова плакал, Ральф закрывал глаза и делал вид, что не замечает тихих болезненных всхлипов и рваных вздохов, занимался своим делом, опустив голову и не поднимая. Он не верил в призраков Дома, но Тень замечал, и не раз. Особенно в такие вот ночи.       Боль отступает лишь на рассвете. Когда небо становится серым, а Стервятник забывается беспокойным, но долгожданным сном. Ральф остается сидеть подле своего же дивана, закинув прямо на лицо чистое сырое полотенце и отдыхая. Морально и физически. Пальцы болели от вечного полоскания полотенец в холодной воде, голова гудела от волнения, губы щипало от того, что пару раз он их прокусил.  — Пожалуйста, — хрипло начинает воспитатель, не убирая полотенца с лица, от чего слова выходят приглушенными, — если тебе будет плохо, страшно и отвратительно, приходи ко мне.  — Зачем? — а ведь Р Первый был уверен, что Стервятник спит.  — Чтобы тебе не пришлось переживать эту боль в одиночку, — для Большой Птицы такие слова звучат просто смешно. Ральф очарователен в своей наивности и слепом героизме.  — Я скоро уйду, — парень не уточняет, куда именно, — а ты останешься. Как тогда мне к тебе приходить?  — Просто позови, я сам приду, — Ральф не понимает, куда уйдет Стервятник, но по его тону ясно, что не в Наружность. И он все равно готов прийти по первому зову только ради того, чтобы больше не видеть кровь на кафеле, веревку под потолком или темное пятно на асфальте. Только не в этот раз. Только не с Птичьим Отцом в главной роли.  — Да. Спасибо. Правда, — парень улыбается, открывая до этого сомкнутые глаза.       Прямо на столе Ральфа сидит Тень. Рядом стоит Луис. Если бы воспитатель не скрыл лицо под прохладной влажной тканью, то очень удивился бы такому виду: темная копия Стервятника на его столе сидит подле любимого кактуса, улыбаясь брату. Птичий Отец зеркалит его улыбку. Первые лучи касаются мягко острых скул, ложась на них мягкими мазками. Тень исчезает как раз вовремя, ведь Ральф убирает с лица полотенце, кинув его в таз с водой и поднявшись с тихим вздохом. Начинался очередной день, приближающих их к роковому Выпуску.