l0

Фран давно умел считать до пяти, и насчитал пять ударов часов несколько раз; вот как поздно было. Медленно, но верно крепнущие иллюзорные способности не в первый раз его выручали. Сначала он мог создавать мелкие предметы: листья, камешки, чтобы бросить в воду. Потом столовые приборы вместо тех, что было лень мыть под ледяной водой в ржавом умывальнике. В начале лета Фран наконец освоил иллюзию живых существ: кот с соседнего двора около получаса дрался с его иллюзией бродячего кота. И сегодня Фран вложился в нечто особенное. Причина его трудов была проста. Старый дом бабушки Франа, пригревшийся среди холмов южной провинции Юра, умел говорить. По ночам он говорил особенно громко: скрипом щелистых полов, шепотом и стуком гнущихся к гулкой крыше деревьев, шелестом трещин на криво беленом потолке, бормотанием воды в сливном бачке, плеском отражений в затемненном зеркале и стонами несмазанных петель ставен. А разум Франа, довольно грязно играя против своего безоружного хозяина, настойчиво связывал любой шорох с, например, ночной охотой гоблинов-людоедов. Именно поэтому нужен был он. На самом деле, было абсолютно неважно, кто. Фран листал образы в голове довольно быстро, призывая из дальних закоулков детской памяти вперемешку и реальных людей, и героев хоть краем уха услышанных когда-то историй. Но, отчаявшись выбрать одного-единственного до утра, позволил кое-как слепленному комку мыслей, воспоминаний и догадок оттолкнуться от рыхлого дна своего сознания и вынырнуть в материальный мир. Чернильный сгусток зашевелился в дальнем углу комнаты. Фран сосредоточился. До этого такие сложные иллюзии ему не давались. Камешки, листья, цветы, столовые приборы, кот — все это было не то в сравнении с иллюзией, которая должна была быть настолько убедительной, чтобы принести ему покой и спокойный детский сон. Сгусток издал непонятный булькающий звук, потом начал быстро увеличиваться в размерах, вытягиваясь вверх. Фран нетерпеливо заерзал на постели, предвкушая встречу со своим творением. Как только сгусток достиг роста, похожего на человеческий, он нелепо крякнул и с глухим хлопком превратился в клуб темного тумана, который быстро начал рассеиваться. Фран разочаровано вздохнул. Нелепый комок темноты не только расстроил его своим поведением, но и припугнул еще больше. Вдруг шум от него коснулся уха кого-нибудь из гоблинов-людоедов? Страшно подумать. Нужно было постараться и поработать более усердно. Фран закрыл глаза и мысленно черпнул как можно глубже. — Жертва сырного беспамятства, — мягко, нараспев обратился к нему ночной гость, и Фран почувствовал, как шевелятся волосы у него на затылке. — Ты не собираешься здороваться? Гибкий и ловкий, силуэт отделился от густой, неразбавленной темноты спальной комнаты. Фран, сам не смея пошевелиться, следил за его ленивым передвижением вдоль выбеленной лунным светом стены. Глаз, отказываясь создавать целостный портрет, цеплялся только за какие-то мелкие детали: легкая сутулость, странный блеск в неаккуратных волосах, словно гость воткнул в эти светлые штормовые волны трехзубчатую вилку для спагетти из бабушкиного столового серебра, резкий профиль, тонкие жилистые руки, довольно странные манеры — пальцы его, не останавливаясь ни на мгновение, двигались, словно то натягивая прозрачную нить, то быстро перебирая невидимые четки. «Что ж, — справедливо рассудил про себя Фран, — хорошо, что главное здесь чудище на моей стороне». Произнеся свою первую фразу, иллюзия задрожала, готовая исчезнуть сразу после эффектного появления; и тут же выровнялась, впитывая направленную в нее энергию. Медленно преодолев оставшееся расстояние, она с достоинством шлепнулась на дальний край постели. — Дело серьезное, — начал Фран, уставившись на иллюзорные пальцы, не прекратившие лихорадочно двигаться, даже когда их хозяин спокойно опустил руки на обтянутый посеревшей простыней матрас. — У меня появились недоброжелатели. — Я выдавлю им глаза, — мгновенно пообещал гость из подсознания, мечтательно скалясь. — Затем потружусь и сниму кожу с их рук. Мелкому жадюге как раз нужны были перчатки. — Может, не получится сначала, — Фран удовлетворенно заерзал под одеялом, чувствуя, что при создании этой иллюзии не прогадал. — Гоблины все-таки. — Я никому не могу проиграть, потому что я… Иллюзия умолкла, словно фраза и должна была звучать так обрывочно. «Потому что он…» Кто? Фран прищурился. Они ведь действительно могли видеться ранее; может, они даже разговаривали. Все пристальней вглядываясь в исчерченное острозубыми тенями лицо собеседника, Фран искал ту кроличью нору в своей памяти, в которую провалилась их встреча; но в итоге не мог даже припомнить, что ел на завтрак этим утром. Чувство обиды от потери чего-то важного нестерпимо сжало горло. Фран проживал подобным образом день за днем: просыпался в на все лады скрипящей кровати, спускался вниз по не менее музыкальной лестнице, на ходу натягивал выгоревшую до желтизны рубашку, не расстегивая всех пуговиц, жевал в душной кухоньке бутерброд с подтаявшим маслом, присыпанный сахарным песком, на целый день оставлял расшатанную ограду селения за спиной, спускался вниз по течению реки, где рыбу можно было ловить руками, мастерил ловушки для птиц и новые стрелы для лука, вечером по пути домой представлял, что на самом деле ищет дорогу по звездной пыли над головой, — а через миг уже и не верилось, что все это было. Ласточки жили в лепленном гнезде под крышей их дома, вечно голодный на всякие пустяковые события туман — у него голове; и подкармливать его не было делом хлопотным или обременяющим. Всегда были дальние углы памяти, поглощенные его клубящимся соседом по черепной коробке, куда можно было бы сметать эпизоды из неприятных или пугающих снов, или, к примеру, пару раз хоженые горные маршруты. — Ты знаешь, где ты живешь? — неожиданно для себя самого обратился Фран к замершей у него в ногах иллюзии. — Ты знаешь, кто ты? Смотря куда-то в сторону, он отрицательно покачал головой. — Хорошо, — Фран терпеливо вздохнул, понимая, что ничего хорошего в этом нет. — Попробуем по-другому. Ты знаешь, кем ты не являешься? — Я тебе не младший офицер, — уверенно сообщила иллюзия. — И ты не священник, правда? Даже до подтверждения Фран точно знал, что, несмотря на не прекратившиеся до сих пор скрупулезные движения перебирания четок, его собеседник не из тех, кто имеет хоть малейшее отношение к церкви. — И не тот Рене из любимого бабушкиного сериала? Иллюзия захихикала, и от этого смеха у Франа побежали по спине мурашки. Ему уже не было столь боязно быть одному в темноте, чем быть один на один с этим прообразом. — Смешной, смешной… Ква. — Хочешь поиграть? Я буду говорить, а ты отвечай, ты это или нет. — Надо делать то, что я хочу, потому что я… Иллюзия замолчала, и Фран начал перебирать варианты. В ближайшие часы стало известно, что прообразом иллюзии был не садовник, не Людовик XIV, не рыбак, не фрейлина, не соловей, не винодел, не капитан дальнего плавания, не Нильс, не первый человек в Министерстве иностранных дел, не Луи с соседнего двора. Фран говорил и говорил, придумывая все больше ролей, и удивлялся, как много он, оказывается, знает. Иллюзия слушала Франа то будто очень внимательно, то отворачивалась так, что можно было только смотреть на ее растрёпанный затылок и катающиеся под кожей шарики позвонков. Озвучивая догадки, Фран старался заглянуть в это странное лицо больше, но на нем все время лежала острая густая тень. Фран наклонился вправо, влево, попробовал посмотреть снизу. Но тут понял, что темнота была частью гостя — лицо, которое он пытался разглядеть, было покрыто тенью, не уходящей даже после того, как на улице стало светать. Почему он так хорошо смог представить позвонки, руки, но лицо осталось в этом иллюзорном тумане, в тени неизвестности, там, куда не дотянулись его способности? Ведь они его не в первый раз выручали. Небо порозовело и край солнечного диска показался над горизонтом. Комната начала светлеть. Через приоткрытое окно потянулся запах свежей росы и мокрой зелени. Нежной вибрирующей трелью обменялись первые утренние птицы, и их бесцеремонно прервал далекий, но грубый, режущий утреннюю идиллию, крик петуха. Глаза начали слипаться, и Фран скользнул вниз, в пуховые объятия одеяла в мелкий цветочек и прохладу плотно набитой подушки. Гоблины-людоеды вернулись в свою обитель с первыми лучами солнца, так что бояться было уже нечего. На грани между сном и реальностью, Фран буквально за вертлявый хвост поймал случайную мысль, и пробубнил, засыпая: — Может, ты… Принц? В тишине светлеющей комнаты вопрос прозвучал очень глухо. На противоположном конце кровати уже никого не было.