Осквернённая святость

— Великая Санкта-Алина, — губы Дарклинга растягиваются в усмешке, полной едкой елейности, мягко стелющейся шкуре, прикрывающей наточенные колья. — Они молятся на твою святость. Жар его дыхания опаляет Алине лицо, словно бы огненный ящер, разинувший пасть, — древний, ужасающий, да только Алина его совсем не боится. Ни пламени, ни сдерживающих его оков льда. В ней каждая искра света сталкивается с его мраком. С полой пустотой да ненасытной бездной. — Но не такая уж ты и святая, не так ли, спасительница? Освободительница. Заклинательница Солнца, решающая, когда быть свету; властвующая над мраком, дышащая с ним в унисон. «Твоими молитвами», — хочет сказать Алина, да только молитвы из уст Дарклинга звучат проклятиями — чёрными змеями, травящими каждым укусом; провалами в антраците его глаз, так часто ей снящимися, скальпирующими кожу слой за слоем. В поиске той истины, что ему так необходима и отвратна, совсем как взаимная тяга, примагничивающая их друг к другу вожделением и жаждой — слабостью, подкашивающей Алине колени; сбивающей Дарклингу дыхание, когда зубы смыкаются на выступающей ключице, рядом с ошейником — его крепкой хваткой, что никогда не ослабнет. Его имя, истинное и простое, слетающее с её губ, звучит не благоговением и не проклятьем — той надеждой, что их обоих сможет избавить от гнёта одиночества. Того, что пожирает Алину изнутри день ото дня без созидаемого света. Того, что Дарклинга от и до выжрало своей непохожестью на весь мир за сотни лет. Выжженная пустошь каньона да сплошные шрамы и коросты — зримее тех, что бледнеют на его лице. — Я остановлю тебя, остановлю, — собственный голос просаживается, утопает в сиплости, от ощущения сильных рук, сжимающих Алину так, словно она — самое нужное, самое ценное, самое проклятое. — ...остановлю, даже замарав руки в крови. Даже если придётся вырвать собственное сердце. — За свои клятвы рано или поздно придётся расплачиваться. — А готов ли расплатиться ты? Дарклинг ей не отвечает, только крепче сжимает пальцы, до боли впиваясь в её кожу — до синяков, которые она не увидит, когда очнётся. Зарываясь пальцами в его тёмные волосы, крепко натягивая пряди, словно в отместку — между ними нет места милосердию, но ей хочется думать, что Александр Морозов всё ещё жив; что Александра Морозова она (не) сможет спасти.