А когда я умру, ты заплачешь?

Алексей в браке, и он ненавидит свою жену. Они прожили вместе 5 лет. Целых пять лет он каждое утро видел ее сонное создание, небесно-голубые глаза, слепящиеся от солнца, когда-то вызывали у него улыбку. Даже выучил наизусть все ее привычки и одна из них - листание фотоальбома с их свадьбы, где присутствовали старые совместные фотографии. Раньше он любил вспомнить о памятном торжестве вместе с ней, но прошло время и этот момент стал жутко раздражать. Вроде бы обычные воспоминания вызывали у него дикую неприязнь. Однажды Потапенко чуть было не выбросил эту вещицу, но вовремя сдержался и попросил ее убрать альбом с глаз. Говорят, чувства убивает ревность, но его чувства убили пять лет совместной жизни. Тина всегда проглатывала его колкие упреки и нежелание её видеть. Она смирилась с тем, что Лёша не любит ужинать с ней, не переносит всякого рода разговоров с глазу на глаз и даже не всегда здоровается после трудного рабочего дня. Она знала о его романе на стороне и даже была знакома с девушкой, которую он переодически посещал в тайне от неё, но со временем практически перестал это скрывать. Тина чувствовала его отношение, но годы сделали ее мудрее и та научилась созидать. Терпеть, но все ещё любить его, даже сильнее, чем раньше. Она не была глупа, когда жертвовала своими чувствами. Он был глуп, когда этого не ценил. Тина стала настоящей хранительницей очага, ведь ушла со сцены ради него и их семейного благополучия. Его нельзя было назвать семейным и нельзя было назвать благополучием, но она сделала все для того, чтобы сохранить этот брак. Чтобы каждое утро видеть его глаза и чувствовать, что он рядом даже несмотря на невнимание и невзаимность. Её жизнь – идеальное кладбище похороненных надежд. Но Тина никогда не жаловалась, принимая всё как данность. Она прощала ему многое, задавила в себе гордость и не торопилась жить, ведь от былого счастья остался только длинный шлейф тоски и ненужности. Она цеплялась за каждую секунду, проведённую вместе с ним, потому что разлюбить его не смогла. И даже не пыталась.

***

Нехорошее предчувствие расходится с кровью по всему телу и заставляет поежиться. В половине третьего ночи его все ещё нет дома, но Тина терпеливо выжидает мужа на террасе. Тихий шелест листиков на деревьях заставляет невольно успокоиться, а мартовский ветер приятно обдувает щеки, спускаясь по горлу первыми признаками ангины. Как бы она не волновалась за него, в памяти каждую секунду проскакивали воспоминания о бессонных ночах, ведь не впервые его так долго нет дома. И причин тому не много. Морально она готова увидеть следы от чужой помады где-нибудь на рубашке, или почувствовать, как парфюм его любовницы въелся в наглаженный Тиной пиджак. Да, она жила с отчаянием в голове, но любовью в сердце. Из двух ее составляющих складывался больной Стокгольмский синдром, но лекарства искать она не собиралась. В руке сжат небольшой блокнот, чем-то напоминающий школьный дневник. Лёша часто видел в ее руках эту вещь, но ни разу не задумался зачем она ей, ведь ему нет никакого дела. А Тине проще, когда он не знает обо всем, что она записывает по ночам в свой личный дневник. Ведь если пробежать взглядом по нескольким страницам, его и вправду можно будет назвать личным. Ведь в нем все – неприлично о личном. Все то, что она не может произнести и высказать. Ее губы сжимаются, а тело начинает подрагивать перед тем, как ловкие пальцы вытаскивают из кармана ручку. Тина знает: сейчас будет больно. И это и вправду так. Как только слова выливаются на бумагу бурным потоком, в глазах начинают застаиваться слёзы, заставляя на долю секунды почувствовать жалость к себе. «Он обнимал меня, даже если мне не было холодно, и целовал, даже если я не просила. Мне кажется, сейчас лучшее время моей жизни, пусть оно и пропитано болью, отчаяньем и скукой, и остались лишь грустные воспоминания, заставляющие меня плакать, когда он этого не видит. Тогда я была счастлива, а сейчас, зная реальное положение дел, это не злит меня, а лишь приводит в недоумение. Я боюсь начать жалеть о том, что было между нами. Но я все ещё его люблю, и кажется, уже не взаимно» Каждое слово пропитано отголосками стокгольмского синдрома. Каждая фраза передавала волны боли, раскатывающиеся по всему телу с невероятно скоростью. Но за несколько лет она научилась брать себя в руки и игнорировать раны под рёбрами даже в самые тяжёлые моменты. Она научилась. И сейчас так мастерски смахнула тяжёлые слёзы ладонью, в миг возвращая улыбку на лицо. Совсем не натянутую, нет, самую искреннюю. Несмотря ни на что, она чувствовала утешение и долю оставшегося счастья, цветущего внутри и не позволяла себе долго плакать, пытаясь жить как может медленнее, запоминая каждый момент и не давая себе сломаться. Покажите её портрет своим детям, чтобы они поняли, как выглядит сильная женщина. Аккуратно встаёт с кресла, забирая с собой блокнот, обложка которого теперь расцарапана от волнения, и направляется к дому. Снова окатывает невероятное желание окунуться в прошлое и прочувствовать всю ту ностальгию, которая врезается в ее сознание каждый раз, когда в руки попадает ее любимый фотоальбом. Чувствует приятное покалывание в пальцах, как только находит среди кучи папок спрятанный альбом, уже чувствуя, как отголоски прошлого дёргают ее за косички. У каждого своё «больно». Для кого-то это потерянная в детстве любимая игрушка, для кого-то – невзаимная любовь. У Тины же – клокочущая боль в сердце при перелистывании таких родных страниц, при виде живых и счастливых лиц. Она совсем позабыла какого это: быть женой для своего мужа, чувствовать любовь и заботу со стороны близкого человека или просто-напросто ощущать себя нужной. Она не заметила, как пролетел час за просмотром фотографий. Ключ в двери еле слышно провернулся, но Тина не услышала тихих шагов внизу, слишком сильно была поглощена воспоминаниями. Она не успела спрятать лицо, мокрое от слез, перед тем, как он вошёл в спальню. Девушка лишь еле заметно улыбнулась, встречаясь с его недовольным взглядом. Таким, как будто она снова виновата в чем-то. — Привет, Леш. Почему так поздно? — На работе задержался, разве непонятно?... - выплюнул грубо, заставляя ее опустить голову. Взгляд упал на фотоальбом в ее руках. Что это? Неужели она опять листает эту дрянь, давно утратившую для него ценность? Брови гневно свелись. Процент алкоголя в его крови превышал норму, ставя под сомнение вменяемость и адекватность в поступках. Тина сразу же почувствовала его недовольство, крепче впиваясь ногтями в обложку. А его глаза действительно полны яда и прямо сейчас устремлены на фотоальбом. — Сколько раз я тебе говорил, чтобы эта чушь не попадалась мне на глаза? - резко выпалил он, подходя к ней ближе. Нет, он не посмеет. Он просто не может так поступить. Не имеет права... Ее убеждения с треском рассыпаются, как только одним грубым движением его руки выхватывают альбом, а сам пробегает по нему грозным взглядом. Тина замирает в немом шоке лишь на секунду, пытается унять дрожь в губах и наблюдает за его резкими, такими пугающими движениями. Ей впервые за столько лет стало страшно рядом с ним. Страх перед близким человеком – то, что рушит связь и доверие. Но он разорвал это все очень давно, оставив лишь воспоминания. И маленький фотоальбом. В чем была тайна их семьи - известно лишь им двоим. — Отдай. - прохрипела та, протягивая руки к нему. Она почти схватила. Но сильная ладонь оттолкнула ее так стремительно, что девушка всем телом подалась назад, со звонким стуком ударяясь затылком о шкаф. А затем, жмурясь от ноющей боли и жгучих лицо слез, скатилась на пол. Её слух и её сердце. Руки стали ледяными моментально. Слабость окатила так внезапно, что ей в какой-то момент стало слишком невыносимо терпеть. Мать его. Он никогда ещё не трезвел так быстро, как сегодня. Ведь уловил ее молящий и жалобный взгляд, от которого на коже выступили мурашки и на долю секунды почувствовал себя тираном. Моментально пришло осознание, как ужасно он поступает по отношению к той, которая не может даже подняться с пола, не то что дать отпор. И Алексей опускается к ней, чувствуя, как внутри все сжимается и тело тут же передергивает от ненависти к себе же. Пытается коснуться ее лица, но Тина отворачивается, пытаясь сдерживать слёзы. Ее вмиг пронзил невероятная страх, ударивший в лопатки, прокатившийся по всему телу, разрывающийся где-то в затылке, отчего на мгновение виски вспыхивают болью, вырывая изо рта невольный стон. Он впервые почувствовал себя уродом. И это заставило упасть перед ней на колени. И просить прощения, позабыв о всем том, что чувствовал к ней до этого. Простая. Человеческая. Жалость. И ничего кроме жалости он не испытывал, лишь чувствуя отголоски скребущей душу совести. Она из последних сил выхватила из его рук альбом и прижала к груди, отворачиваясь от холодящих душу и тело прикосновений. «Как ты мог?» – заорало подсознание, когда из ее рта вырвался первый громкий всхлип. Это было рвущейся наружу болью, которую он до этого даже не мог себе представить. Этой ночью он ушёл спать в другую комнату, возненавидев себя за этот поступок. Этой ночью Тина не смогла уснуть, пытаясь разобраться, за что же всё-таки он так жестоко ее наказывает.

«Он убил во мне всё, что однажды дрожало, болело. мы счастливы были бы тысячи лет, но ему надоело.»