Пока не поздно

— Остановись. Он вздрагивает, сильнее сжимает руками перила, но даже не оборачивается, продолжая смотреть вниз на тёмные беспорядочно бьющиеся друг о друга волны. Как в бездну. — Давай ты перелезешь обратно?.. — осторожно предлагаю, не зная с чего начать. Он молчит. Не шевелится. Ветер хлещет в лицо. — Пожалуйста... Он поворачивается не сразу, медленно, смотрит красными от слёз глазами. — Ты думаешь, — голос хрипит и дрожит, — я этого хочу? И я понимаю, что нет. Вижу, как в свете фонарей на щеках блестят слёзы, как ему больно, как он борется с собой. — Тогда зачем?.. Всё это?.. — Больше не могу. Умирать — страшно, — он говорит медленно, тихо, но каждое слово, словно удар лезвием в сердце, — но жить — больше невыносимо. — Неужели в жизни не осталось ничего хорошего? Глаза блестят от вновь накативших слёз, он моргает, тяжело сглатывает, приоткрывает рот, но ничего не говорит. То ли не может решиться, боясь, что голос оборвётся на полуслове, то ли не знает, как сформулировать всю эту боль в понятные для других слова. — Уйди... — наконец неуверенно говорит после долгой паузы. Но сам явно этого не хочет. — Зачем тебе иметь дело с таким как я? Это жалость, я тебе совсем не сдался. Вытащишь... А что дальше? Твоя совесть чиста. Якобы. А я приду сюда завтра, потому что ровным счётом ничего не изменится. — Ты наверняка кому-то нужен, — пытаюсь утешить, сменить тему, подвести к очевидному. — Неужели у тебя никого нет? — Если бы был нужен, уделяли бы внимание, — он говорит через силу. — А так — лишь показное дружелюбие, не более, — слёзы текут по его щекам, и я понимаю сколько боли приносят ему эти слова. — Каждый говорит "ты кому-то нужен", но никто не скажет "ты нужен мне". Он замолкает, смотрит на меня сквозь слёзы, тяжело сглатывает. — А даже если и скажет, то через минуту забудет о моём существовании, отвернётся и уйдёт по своим делам. — Даже друзья, семья? По полному отчаяния взгляду всё понимаю без слов. — Может, стоило им об этом, — киваю на бушующую воду, он догадается, — сказать? — Я столько раз намекал... и в шутку, и в серьёз. Щупал почву, и понял — всем всё равно. Я старался улыбаться, смеяться, чтобы не свихнуться вконец. Но в ответ друзья спрашивают «чего лыбишься?». Я банальное «А что мне плакать?» — «Плачь». От его слов сердце сжимается, в горле начинает першить. «Плачь». Как последний гвоздь в крышку гроба. Он сглатывает, отнимает руку от перил и утирает глаза рукавом. Дёргается, чуть не теряя равновесие. Я инстинктивно дёргаюсь навстречу, но тут же останавливаюсь — он держится, всё нормально. Берётся уже обеими руками, но те дрожат. Должно быть, он здесь уже долго стоит, руки затекли, но он упорно продолжает цепляться за этот осколок жизни в какой-то немного глупой надежде, что всё ещё может измениться. — Может, не стоит жить ради других? Может, попробовать ради себя? — Как? — он повышает голос, пытается кричать, но от этого лишь сильнее хрипит. — Как я смогу начать жить для себя, если с детства вбивали в голову: помоги ближнему любой ценой, а сам перекантуешься? Как что-то делать для себя, когда ты забываешься, стоит кому-то что-то у тебя попросить? — Не знаю, — честно отвечаю я, делая шаг вперёд. — Но давай я буду тебе новым другом? Тем, кто выслушает, и тем, кому ты ничего не обязан? — медленно протягиваю ему руку. Его собственные уже устали, он всё пытается схватиться за перила поудобнее, как-то перераспределить нагрузку. — Давай, пошли, — прошу я. — Ты мне нужен. Правда нужен, — киваю, всеми силами пытаясь заверить в своих словах, — мой новый лучший друг. Он колеблется, смотрит то на меня, то на руку, глаза вновь наполняются слезами, и он всё же хватается. Я вытягиваю и помогаю перебраться на эту сторону. Сторону жизни. Я не лгал, теперь всё правда будет иначе.