Осознание

– Ты знаешь, – начал он тихо, всматриваясь в темные дали леса. – Сегодня мне снилась моя смерть, – глухо закончил Джозеф, втягивая в себя большую порцию никотина. Он, на самом деле, не любил курить, когда нервничал, но ничего не мог с собой поделать. В последнее время он был слишком нервным и раздражительным. Прокопенко это заметил тоже. От его слов Проко замер, подумал мгновение и медленно поднял на возлюбленного свои заинтересованные глаза. – Правда? – спрашивает он аккуратно, тихо, боязливо. Прокопенко не боялся его, Кавински, он боялся за него. Всегда боялся за него. Он знал, что это было глупо, ведь Кавински мог о себе позаботиться – чего уж там, он ведь мог нагрезить себе что угодно, – но ему было неспокойно на душе каждый раз, когда Джозеф грузил себя мыслями. Может, всё дело в том, что Проко был его грёзой? Личной грёзой, которая получила свободу и влюбилась в своего создателя. Может, несмотря на свободу, их души были связаны тонкими нитями судьбы? – Угу, – сухо ответил Кавински. Прокопенко знал то, как остро Джо воспринимает свои сны. Каждый раз. Он всегда видел в них смысл. Подумав ещё мгновение, Проко всё же опустил взгляд на свои руки, сложенные на раскрытой книге, затем тихо вздохнул и тихо закрыл книгу, при этом не загнув уголок страницы. Отложив вещицу в сторону на кровать, парень уперся руками в мягкий матрас, оттолкнулся от него и встал на ноги. Матрас негромко заскрипел, оповещая Кавински о действиях Прокопенко. Хотя ему и не нужно было слышать или смотреть – он знал, что сделает его грёза. Проко сделал два шага, скрипя матрасом, прежде чем ступил своей правой босой ногой на холодный пол. Следом он опустил и левую. Ничего не говоря, он проследовал к Джозефу, при этом сверля его спину взглядом. Они оба знали, что происходит, поэтому им не нужно было смотреть друг на друга или разговаривать друг с другом. Оказавшись к нему ближе, Прокопенко коснулся своими теплыми руками боков Кавински и обвил своими руками его тело, прижимаясь к его спине своей грудью. Свою голову он удобно устроил у него на левом плече, чуть выше лопатки. – Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты куришь, – шепнул ему Проко. – Нет, любишь, – возразил Кавински и выдохнул дым вправо, в противоположную сторону от грёзы. – Нет, не люблю. Тот другой может и любил, а я нет, – парировал он в ответ и аккуратно коснулся своими губами верхней части лопатки Кавински. Из-за майки было легко обойти одежду и коснуться его прохладной кожи. Они оба замолчали. Они стояли в тишине долгие несколько минут – Кавински курил, а Прокопенко обнимал его со спины. Первым тишину нарушил, как всегда, Проко. – Ты поэтому такой угрюмый сегодня? – решает он вернуться к началу их разговора. Джозеф на это лишь жмет своими плечами. Не только поэтому, но он не мог понять природу своих терзаний. Проко нахмурился. – Мне больше нравится, когда ты счастлив, – говорит он прямо и снова легко целует парня в лопатку. – Я не бываю счастлив, – сухо отвечает Кавински. – Бываешь, – Прокопенко говорит это легко, бросает также просто, словно бы делает очередной вдох. Джозеф на это лишь хмурится. – Ты не замечаешь, но я… я всё вижу. Всё чувствую, – шепнул Прокопенко. Кавински стало интересно, но он не стал проявлять интерес. Проко и сам всё расскажет. Прямо сейчас. Прокопенко тем временем аккуратно и медленно убирал свои руки с тела Джозефа, затем он сделал шаг назад и вбок, а после юркнул вперед, оказываясь между Кавински и раскрытым окном. Ветер, который дул с открытого окна, ударил в спину, прикрытую лишь тонкой тканью футболки; Проко почувствовал запах хвойных деревьев, доносящийся со стороны леса, услышал запах дыма, парфюма Кавински; его взгляд остановился на лице Джозефа, которое освещалось лишь тусклым светом от луны. Он никогда не жалел, что остался с ним. Он никогда не жалел, что был всего лишь грёзой. Наоборот, этот факт заставлял его считать себя частью Кавински. Они были одним целым. Джозеф это знал тоже. Минутная пауза между ними нарушалась лишь звуком бушующего за окном ветра, и в эту секунду, казалось, мир для них двоих замер. – Ты счастлив, – сказал, наконец, Прокопенко. – Просто чувствуешь это иначе, – добавил он. Джозеф на это лишь выгнул бровь и демонстративно выдохнул на него клубок дыма. Проко на это чуть поморщился и на мгновение прикрыл глаза. Он улыбался. – Ты назойливая муха, – уточнил Джозеф. – А ты, – начал парировать Проко, открывая глаза, – самовлюбленный ворчун. Джозеф усмехнулся и свободной рукой накрыл лицо Прокопенко, грубо отпихивая его в сторону. Проко не поддался, ухватился обеими руками за запястье Кавински, отнял его руку от своего лица и поцеловал его во внутреннюю часть ладони. – Ты не замечаешь того, как меняется твоё отношение. К вещам вокруг. К людям. Ко мне, – Прокопенко поднял взгляд и посмотрел в глаза Джозефу, при этом продолжая целовать его ладонь. – Как стал меньше разрушать, больше созидать, меньше грезить и больше жить, меньше причинять мне боль и больше осторожничать со мной. – Его голос стих, опустился до шепота, а поцелуи стали реже. – Как редко ты желаешь, чтобы я исчез и чаще желаешь, чтобы я был рядом. Джозеф следил за этим не отрываясь, докуривая свою сигарету и выдыхая дым куда-то вбок. Он и вправду не замечал этих мелочей и сомневался, что всё это имело место быть. – Чушь собачья, – возразил он и издал смешок. Кавински выдохнул последний клубок дыма в лицо грёзе и отправил бычок в полёт в открытое окно. – Сам убедись, – пожал плечами Прокопенко и позволил Кавински высвободить руку из своего «захвата». – На мне ни единого синяка после вчерашней ночи, – он вскинул брови и усмехнулся. – И после сегодняшней не останется и следа. За исключением… этого, – его указательный палец указал в сторону шеи, на метки, что означали принадлежность Кавински. Джозеф скептически посмотрел на Прокопенко. Тот в ответ на его взгляд раскинул свои руки в стороны и с вызовом посмотрел на него. Кавински принял вызов. Он сделал шаг к парню, опустил свой взгляд на свои руки, которые уже коснулись низа футболки Проко, а затем неспеша стал стягивать с него верхнюю одежду. Прокопенко не сопротивлялся. В темноте увидеть что-либо было просто невозможно, но взгляд Джо всё равно упал на оголенный торс парня. Его пальцы коснулись плоского живота, скользнули выше, прошлись по грудной клетке, по выпирающей ключице, а потом сомкнулись на шее парня, но не сжали её. Проко знал, что сейчас Кавински больше всего на свете хотел поцеловать его, поэтому-то не делал этот шаг первым. Позволил Джозефу самому принимать решение. Кавински тем временем думал. Анализировал. Его шестеренки крутились в голове, запуская этот механизм в действие. Он, наконец, начал обдумывать сказанное Прокопенко. Казалось, что он не слушал, но он впитывал каждую букву, произнесенную Проко. Его взгляд опустился на собственную ладонь, так по-хозяйски устроившуюся на шее Прокопенко, затем он прильнул к телу парня сильнее, заставляя того чуть прогнуться и немного высунуться в открытое окно, напряг пальцы своей правой руки, но не сдавил шею и не впился в эти желанные губы яростным поцелуем. Он смотрел. Он смотрел в глаза Проко, смотрел на его лицо, рассматривал каждую линию на его лице, искал изъяны в собственной грёзе, искал сходство с тем настоящим Прокопенко, искал отличия между ними, пытался разглядеть своё отражение в нём и вместе с тем пытался найти полную свою непричастность в создании этой грёзы. – Что ты? – шепчет он прямо в губы Проко, всматриваясь в его глаза. – Твоя грёза, – отвечает он. – Твой ответ. Твой выход. Твоё спасение, – добавляет Прокопенко, смотря в глаза Кавински. – Я Прокопенко. Ты грезил мною, и поэтому я появился. Ты хочешь быть счастливым, но не знаешь как. Но я… я знаю, – на удивление Джозефа, он не почувствовал злость или раздражение – как обычно у него бывает, когда кто-то пытается выглядеть умнее него. Кавински замолчал. Они простояли в тишине ещё одну долгую минуту, в которую Джозеф пытался осознать всё происходящее. В конце концов, он признал правоту Проко. Этому свидетельствовали не слова, не жесты, не мимика, а поцелуй, который Джо подарил Прокопенко. У них никогда не было какого-то определенного стиля поцелуя: они целовались по-разному, в зависимости от ситуации. Сейчас это был крепкий поцелуй, но не страстный, он таил в себе доверие, верность, благодарность. В нём не было похоти, но и не было безграничной любви, о которой пишут в книгах. Зато в него было вложено нечто большее, и Прокопенко понял это в то же мгновение, когда губы Кавински накрыли его. Обычно Проко отвечал на поцелуй Джозефа без промедлений, как тот и любил, но в этот раз он был потрясен всеми нахлынувшими на них двоих чувствами. Он был так счастлив и так благодарен, что не знал, как выразить это через поцелуй. Зато Кавински знал. Никто из них не был образцом подражания, их нельзя было назвать нормальными, ведь один из них был грёзой другого, но однако же… им удалось выстроить эти мосты между ними. Много мостов, чтобы, если Кавински захочет уничтожить один, был запасной путь, который поможет Прокопенко вернуться. В жизни Джозефа было много потерь, и зачастую их виной был сам Кавински, но Проко… Проко был другим. И дело не в том, что он был грёзой, дело не в придуманной Джозефом верности. Дело в настоящем желании быть рядом. Помогать. Быть верным другом, соратником, партнером. Быть кем угодно друг другу, но всё равно быть рядом. Кавински просто хотел быть рядом. Кавински просто хотел, чтобы он был рядом. Рядом с ним мир окрашивался в иные тона. Это был всё тот же серый, но мягче, тот же черный, но светлее. Это был всё тот же любимый Джозефом мир, но, казалось бы, другой. Прокопенко давал ему свободу. Привязанность к нему не душила его, как душила его с Ронаном, не пугала, как пугала с настоящим Проко. Привязанность к нему дарила ему чувство легкости. Да, Проко был прав. Кавински уже давно был счастлив, но очень любил зацикливаться на плохом в силу своего образа жизни. Прокопенко помогал ему шире смотреть на мир и на вещи в нём. И именно за это Кавински и любил его. Именно за это был ему благодарен. Он никогда не говорил ему этого, но Проко итак всё знал. Было бы глупо с его стороны не понимать всего происходящего. И это невербальное понимание восхищало Кавински. Он никогда не думал, что в его жизни может появиться человек такой отличный от него, но при этом такой близкий ему. Да, он был счастлив. По-своему, угрюмо, тихо, но счастлив. Счастье дарило ему спокойствие и чувство причастности к чему-то большему. Одиночество покинуло его. И даже если завтра он умрет, даже если завтра умрут они вдвоем, это всё равно будет ощущаться иначе. Лучше, чем смерть в одиночестве.