Касания

      Пальцы у Геральта грубые, жесткие.       Лютик вздрагивает и замирает удивленно и испуганно, потому что ожидал чего угодно — тычка, удара, грубости. А получил мимолетное — да, грубое, но не жестокое — прикосновение ведьмачьей ладони к своей макушке.       Рот поэта приоткрывается, а вот звуки из него, наоборот, обрываются. Прямо на полуслове обрываются, потому что защитные возмущения Геральт пропускал мимо ушей, вероятно. И профессиональный речевой аппарат уже перестроился взвизгнуть от болезненного тычка, а ведьмак только по макушке потрепал. Коротко, резко, непонятно совершенно.       Лютик даже не закончил свою пламенную оправдательную речь. А он ведь вправду совершенно не был виноват в том, что у Марыльки оказалось трое старших братьев и жених. Да и что ж ему, при знакомстве с каждой мазелькой родословную спрашивать? Он бы и спросил, конечно, только вот рот был занят. Пылкая оказалась Марылька, страстная.       И без того ему досталось пару раз по заду и спине камнями, пока бежал до леса. И нечего ругаться и рычать, барышни — это совершенно нормальная жизненная необходимость. Особенно весной. А если у какого-то бесчувственного монстра таких потребностей нет — ага, конечно, а то мы не видали! — так это его проблемы, меньше надо эликсиров хлестать.       И вообще, Лютик тоже человек, его тоже защищать надо, даже если камнями швыряются не гули и не стрыги какие-нибудь. Да, представь себе, ведьмак, надо! Даром я, что ли, за тобой таскаюсь по полям и весям? Вон, сапоги уже протерлись, подметки никуда не годны, а тут опять вон, глядите-ка, люди добрые, — болота да кочки!       И что, что денег нет на сапоги? Лютик тут вообще ни при чем. Не из-за него заказ сорвался, не из-за него в лесу ночевать опять, а не на постоялом дворе. Всем любви хочется и ласки. Даже ведьмакам. Наверное. Где-то очень глубоко в душе. Есть у вас душа-то, а? Там, под курткой кожаной и шрамами? Не завалялось? Хоть маленечко? Хоть щепоточка, комочек такой жалконь…       А пальцы коснулись и убрались.       И сидит Лютик, вроде бы и рад, что не схлопотал, а в то же время и недоволен, потому что сказать не знает что, а с ним такое редко случается. Ох как редко. Он пес какой, что ли, чтоб его так по башке трепать? И щеки отчего-то горят, и кожа головы в том месте, где ладонь тяжелая касалась, будто бы зудит немного.       — Это чего? Злишься ты? Или не злишься? Или это ты меня простил за что? Если да, так я прощения и не просил вообще. Или ты меня пожалел так? Ты умеешь жалеть, Геральт? Есть у тебя душа-то, значит?       — Заткнись, Лютик.       И Лютик затыкается. Потому что хочется спать. И чему-то радоваться.

***

      Лютик болен. Не сильно, но жар ночью поднялся. Он мечется, укутанный накрепко в два плаща и походное одеяло. Выпутаться бы, да ведьмак держит, как будто. Черт бы побрал этот сраный лес, бесконечный, сырой, холодный в октябре. Где ближайшая деревня — хрен разберешь. Да Лютик и идти не мог толком во второй половине дня. Как мешок на Плотве обвис. Даже не радовался, что на лошадь пустили в кои-то веки. Какая там радость, если башка трещит как котелок с кашей над костром. В задницу лешему такие радости. Тьфу, не к ночи будет помянут…       Лютику мерещатся руки, тянущиеся из темных кустов. Глаза чьи-то злые, смешки, голоса. Он бы отмахивался, да руки стянуты дурными плащами этими. Вот же ведьмак, хрен безмозглый, не видит, что ли, что окружили их и нападут вот-вот?       — Геральт, — хочется Лютику предупредить, но изо рта только стоны хриплые вылетают.       А в губы что-то твердое упирается. Течет по подбородку, неприятно, холодно и мокро.       — Пей, беда с тобой, не мотай мордой, — тихо ругается ведьмак над ухом и сует флягу снова.       Надо сказать про лешего, про лапы его когтистые, Лютик рот открывает, и вместо слов жадно глотает льющуюся внутрь воду. В голове легче становится, прохладнее будто.       Про кого-то сказать надо было, предупредить…       Тяжелая ладонь ложится на взмокшие вихры. Неровно, неумело, неаккуратно. Оглаживает пару раз то ли сочувственно, то ли успокаивающе.       И Лютик замирает, потому что ему в самом деле становится легче от этого неловкого касания. Он проваливается в сон.

***

      Лютик сияет, как монета, каких у него почти полная пивная кружка. Огонь от печи отражается в глазах, гуляет бликами по взъерошенным темным волосам. Новая песенка похабного содержания публике ох как полюбилась, заставляли трижды на бис перепевать, пока горло не заскрипело сухо. Вся корчма гудит, хохоча над развратными куплетиками.       — Вина! — требует Лютик и плюхается рядом с Геральтом на скамью у стола. — Вина побольше, и еды!       — На сапоги себе оставь, транжира, — усмехается кончиками губ ведьмак. — А то опять ныть будешь, что подметки прохудились.       Менестрель расплывается в еще более довольной улыбке — как это вообще возможно?! — и заглядывает глазищами голубыми в лицо ведьмаку, перекидывая ногу через лавку, как коня оседлывая, передом к Геральту.       — А ты неужто мои жалобы слушаешь, а? Вот не думал! Только и слыхать — «Заткнись, Лютик, рот закрой!..», а ты все слушаешь, оказывается!       — Не слушал бы — не просил бы заткнуться, — бурчит ведьмак.       — Ох, злыдень же ты, чучело, — хохочет певец и отхлебывает из большой глиняной кружки, которую наполняет для него разносчица.       Ведьмак смотрит, повернув голову, немигающими желтыми глазами. Лютик давится пойлом.       — Ты не злись на чучело, я ж по-дружески, со всем уважением и любовью…       Геральт поднимает руку и заносит над стиснувшим кружку музыкантом. Голубые глаза блестят от выпивки, песен и одобрения, полученного за вечер.       И еще больше — от сжавшихся на вихрах сильных пальцев. Геральт немного сжимает, едва тянет, отпускает и коротко, жестко гладит твердой ладонью.       Отворачивается. Мясо принесли, закуску и еще бутылку вина.       А Лютик молчит, довольный, как кот над сметаной. Опять погладили. Похвалили, стало быть. Он молодец, ох, какой же он сегодня молодец!

***

      Земля мягкая, вся травой покрыта. Хоть вообще одеяло не стели, но Лютик стелет, потому что — зря он его таскает, что ли? Звезды огромные — красота! И луна тоже. Тепло, уютно. Костер почти прогорел уже, ужин сытно урчит в желудке. Замечательная полянка в лесу, и настроение тоже отличное. Чего еще надо? Даже сапоги новые есть, хорошие, добротные, из натуральной кожи. И стихи пишутся легко, вдохновенно.       Лютик с улыбкой падает на спину и смотрит вверх, в небо, усыпанное созвездиями. А потом на своего спутника, который меч точит с тихим свистом камня об острие. Волосы серебрятся в свете луны, глаза желтые, шрамы на груди едва заметно белеют под воротом рубахи. Геральт сильный. Вон как мышцы гуляют, плечи чуть шевелятся от каждого движения. Лицо спокойное, сосредоточенное, мирное такое. Будто морковь чистит, а не меч к убийствам готовит. Рубашка закатана по локоть. Лютик любуется. Тихий мерный свист убаюкивает. В голове еще гудят какие-то рифмы, но их не нужно пока, без того три песни за день написаны. Две про охоту на чудищ, одна — про любовь. Все три — про ведьмака, только ему-то Лютик этого, знамо дело, не скажет. Чай, не дурак.       Поэт поворачивается на бок, продолжая смотреть на Геральта, чуть прикрывается плащом. Ночью холодно будет, особенно когда костер совсем погаснет.       Ш-ш-шух!.. ш-ш-шух!..       Глаза сами закрываются, а картинка перед ними остается. Менестрель проваливается в дрему, как лежал, с легкой улыбкой на губах. Ему что-то снится, кажется, или это еще мысли последние, предсонные, никак голову не покинут.       Кажется или нет — осторожно грубая ладонь ложится на голову, приглаживает волосы несколько раз, неуклюже, словно никогда не касалась ничего столь мягкого, не держала ничего нежнее оружия. Задерживается ненадолго.       — Лютик, — едва слышный шепот, движение губ, не более.       Может, и не было его, приснилось.       Но Лютик сильнее улыбается, окончательно проваливаясь в сон и так и не зная, исчезла рука с макушки или нет.

***

      Ведьмаку снится плохое. Такое случается время от времени. Лютик просыпается иногда, а иногда и нет. Только утром по хмурому лицу догадывается, что Геральту не спалось толком. Лютик спрашивает, конечно, а как не спрашивать? Он же Лютик. Геральт то отвечает, то нет, раз на раз не приходится.       Лютик смотрит сейчас на сжатые сухие губы. На мечущиеся под веками зрачки. На то, как крылья носа раздуваются.       Он откладывает лютню, которую смазывал специальным маслом, в сторону. Вздыхает.       Геральт дергает головой, прядки волос, выбившиеся из перевязанного черным шнурком хвоста, падают на встревоженное лицо. Лютик тихонько подсаживается поближе.       Неуверенный.       Ну и что, что ведьмак его гладил по голове несколько раз? Это не значит, что и ему можно. Это вообще ничего не значит, а если что-то и значило бы — менестрель знать не знал, что именно.       Он склоняет голову набок, прикусывает язык, сосредоточенно, словно балладу очередную пишет. Рукой тянется вперед, чуть дрогнув. Вот проснется Геральт — как треснет по наглой конечности, оторвет, чего доброго. Ну его, может, с его кошмарами? Как будто в первый раз, право слово!       А рука тянется. Тихо-тихо, как к огню.       Геральт вдруг открывает глаза. Смотрит совершенно осознанно, ни капли сна в голове. Учат их, что ли, так резко просыпаться? Лютик испуганно обмирает, дыхание даже останавливается где-то в горле. Сглотнуть бы, да страшно. Рука-то почти белых волос коснулась, чуть пальцами двинь — и заденет.       А Геральт смотрит, и никакого выражения в глазах. Ни сонливости, ни только что бушевавшей тревоги, ни злости, ни удивления — ничего. Лютик себя уже жалеет за дурость. Жаль, ромашки рядом нет — погадал бы, огребет — не огребет. Но нет ромашки. Вообще цветов нет, кроме несчастного Лютика. И он тянется пальцами. Касается прядей седых. Готов руку отдернуть, да знает, что не успеет, если что. У ведьмака реакция ох какая, сам видел много раз на охоте.       Геральт моргает. И продолжает молча смотреть в робкие боязливые глаза над собой.       Лютик выдыхает с облегчением. И с удивлением. И улыбается чуть-чуть, совсем-совсем незаметно, потому что — чему улыбаться, непонятно же.       И с трепетом проводит пальцами по ведьмачьей голове. Берет одну прядку, поправляет, убирает со спокойного лица. Сглатывает нервно, дышит, и, чертчертчерт, отчего радостно так? Касается макушки всей ладонью, трогает подушечками пальцев висок, край волос на лбу, проводит за ухо, заправляя еще одну прядь. И снова всей ладонью прижимается, нежно-нежно, трогательно.       Геральт тихонько вздыхает и закрывает глаза, а Лютик, едва дыша от восторга, еще долго сидит бездвижно и гладит седую голову, перебирая белые прядки.

***

      — Геральт, я тебе венок сплел, — хохочет радостно поэт, скача вокруг своего ведьмака и показывая ему красоту из разноцветных трав и цветов. Лютики, одуванчики, ромашка, клевер, колокольчики… Что нашел на поле, то и связал ловкими умелыми пальцами. — Геральт, не дуйся, надень, нет, дай, я сам надену!       Он, очаровательно улыбаясь, взгромождает переплетенье ароматное на ведьмачью голову. Тот хмыкает, немного приподнимая краешки губ.       — Тебе нравится? Ну? Вечно ты молчишь, ведьмачья морда, учат вас с детства, что ли, этому? Неужто все ведьмаки такие, а?       — Кикимор не болтовней побеждаем.       — Ой, да брось ты, — смеется бард. — Ну, нравится венок тебе или нет?       Геральт возводит глаза вверх и качает головой.       — Откуда мне знать, я не вижу себя. Ты видишь — ты и скажи, нравится тебе или нет.       Лютик улыбается, оглядывает спутника внимательно-внимательно, как будто никогда в жизни его не видел, словно не знал каждую морщинку, каждую ресничку, каждую черточку лица.       — Очень нравится, Геральт.       Он руку тянет и поправляет венок ровнее, а потом гладит ладонью по волосам.       Совсем-совсем без страха, потому что не в первый раз, потому что знает, что ведьмаку это нравится. Потому что руки у него ласковые, нежные.       Геральт смотрит в счастливые голубые глазищи рядом с собой. Тянется тоже и треплет вихрастую макушку.       — Дурак ты, Лютик.       Поэт хихикает. У ведьмака руки грубые, тяжелые. Пальцы жесткие.       Родные до одури.       До дрожи в груди.