Избранный светом. Сердце мира

Все, что ты должен взять с этого пепелища, — это себя, ставшего только еще страшней и гораздо проще.

Линор Горалик «Ахилл и черепаха»

Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел солнце. Даже тому выцветшему почти чёрному диску, поднимающемуся из тумана и песков над Пустыми землями, я был бы рад. Но мне остался лишь светло-серый огонь в чашах светильников, на который я мог смотреть часами, пока не запомнил в точности форму языков пламени, каждое их движение. Я плохо понимал, сколько прошло времени с того момента, как Третья вселила меня в новое тело. Время под землёй текло совсем не так, как на земле. Казалось, что оно вовсе остановилось, замерло, как вода в болоте, и я медленно в нём тону. Смутно я ощущал, что должно было пройти около месяца, может, немного больше. «Толку от тебя, конечно, пока мало», — раздалось в голове. Это была она. У неё не было имени. Точнее, она мне его не назвала. Сказала, что у неё уже и так слишком много имён, чтобы придумывать ещё одно, а назвать настоящее она не может. Только если кто-то его угадает. С тех пор я размышлял над этим, у меня было довольно много времени на размышления. «Ну, я стараюсь!» — огрызнулся я. Я снова попробовал шевельнуть рукой, потом ногой, хотя бы пальцем, но ничего не вышло. Тело так и осталось неподвижным, словно каменным. Ну почему всё так? «Осознать, что в тебе теплится жизнь, когда уже распрощался с ней, не так-то просто, — сказала она, словно почувствовав мой вопрос, — да и связать тело с новой душой — небыстрый процесс. Будет хорошо, если ты вообще сможешь нормально двигаться». Неплохо было бы начать двигаться хоть как-то. Потому что когда ты не двигаешься, не говоришь, разве что дышишь и моргаешь — тебя быстро низводят до статуса комнатного растения, которое время от времени нужно поливать. Меня «поливали» энергией. Она заменяла мне еду, питьё и движения. Благодаря ей это тело перестало быть таким болезненно-тощим, нарастило немного мяса на обтянутые кожей кости. Этой же энергии стоило сказать спасибо за то, что из-за неподвижного сидения в одной позе не появлялось пролежней. Не хотелось бы начать заживо гнить. «Говоришь так, будто уже умирала когда-то». «Не до конца, но я понимаю всё, через что прошёл ты». «Даже разлом?» «Особенно разлом. И честно говоря, я удивлена, что тебе удалось выбраться. Что же ты за чудовище такое?» «Я просто очень сильно испугался и разозлился». Она рассмеялась. Смех у неё был звонкий и заливистый, так же смеялись ребята, с которыми я играл во дворах городских кварталов. Только вот в её смехе едва-едва слышалось жутковатое эхо чужих голосов. «Скажи честно, ты Абелоун?» Она прекратила смеяться. «Так легко произносишь имя Богини бедствий. Не страшно?» «Судя по тому, что я слышал, нашествие Моркета закончилось не в её пользу». «И то верно. Но раз уж ты попросил быть честной, то я скажу — я не Абелоун, не совсем она». «Как можно быть не совсем Абелоун?» «Есть способ, но тебе лучше не знать. Я рассказала об этом одной девочке немного похожей на тебя, но всё плохо закончилось». «Одной девочке? Кто она? Что с ней стало?» «Ты знаешь её, все её знают. И все думают, что знают, что с ней стало. Но все заблуждаются. Потому что на самом деле она осталась одна в пустоте». Она любила говорить загадками и добиваться от неё конкретики было бесполезно. «Она умерла?» «Нет, не я, а тот, кого она хотела спасти. Но виновата во всём всё же я. Я была не в себе». «А сейчас ты в себе?» «Я уже больше никогда не буду в себе». «Я, видимо, тоже». Помолчали. «Так у тебя есть идеи, как нам выбраться отсюда и вытащить моего брата?» — спросил я с надеждой. «О, ни малейших! — весело ответила она. — Это твоя часть работы». Чудно. Почему-то в любых компаниях на меня любили спихивать самые сложные задания. — Хэ-э-эй, — разнёсся по коридорам протяжный возглас, растёкся, как грязная маслянистая лужа, — ты там ещё не сдох? «Не дождёшься, раньше тебя я точно не сдохну», — зло подумал я. Этот голос, саму эту манеру говорить было сложно с чем-то спутать. Он всегда тянул гласные, как это было принято у нас, согласные же, наоборот, произносил резче, грубее, как офо. Говорил он на их языке, но порядок слов сохранял свободный, как часто делали люди, переучившиеся с лирейского и ему подобных языков. Агаси будто всеми возможными способами старался подчеркнуть то, насколько абсурдное и неправильное он создание. Но имя Третья всё-таки выбрала ему из тех, что носили офо. Он проскользнул из коридорной тьмы в арочный проём той крохотной комнатки, в которой меня оставили. Я безучастно проследил за тем, как Агаси подошёл ко мне и опустился рядом, скрестив ноги. — Ну ты бы хоть поздоровался, твой ненаглядный братец и то со мной приветливее, — его чёрные глаза заглянули в мои, я терпеть не мог, когда он так делает. — Может, тебя и подкармливать не стоит? Сам как-нибудь проживёшь? Раньше, я мог бы оттолкнуть его одной лишь аурой или коротким словом, но нужно было копить силы. К тому же говорить я всё равно не мог. Агаси потянулся ко мне, взял лицо в руки. Он наклонил мою голову в одну сторону, потом в другую, словно я был куклой. — Интересно, что ты там обо мне думаешь? По глазам вижу, что что-то думаешь. Ненавидишь меня, наверно. Может, ревнуешь, что я провожу с твоим братом больше времени, чем ты? Не расстраивайся, всё равно больше всего он с Третьей. По тебе несильно скучает, скоро забудет совсем. Ты бесполезный и больше ему не нужен. А Третья держит тебя в живых только потому, что ты подопытный. Так что если не начнёшь шевелиться, выкинет совсем. Если бы я мог говорить, я бы его послал. Потому что Аврей тогда правда предлагал ему сбежать вместе. Они бы могли спастись. Аврей поверил в него. А теперь Агаси только издевается и глумится над тем, кто не может ответить. — У тебя такие злые глаза всегда делаются. — Он провёл большими пальцами по щекам, едва не задевая нижнее веко. Мне захотелось отбросить его руки, но он сам убрал их. Потом запустил одну в карман, достал оттуда небольшой кристалл, ярко светящийся белым. Его стенки легко треснули под пальцами Агаси, и пока заключённая в нём энергия не рассеялась, он с силой втолкнул её прямо мне в грудь. Это всегда было немного больно, но потом становилось легче. Возможно, потому что я почти сразу засыпал, словно этому телу нужно было немного поработать над усвоением энергии без моего участия. — Опять отключаешься. — Голос Агаси размывался и гас в волнах накатывающей тишины. — Не думал, что однажды не проснёшься? «Каждый раз думаю». «И прихожу к выводу, что как минимум тебе назло точно проснусь».

***

Мне приснилось, что взошло солнце. Золотое, яркое и живое. Приснилось, что его свет отразился в моих глазах, разлился по коже, и тело, будто скованное изнутри льдом, наконец скинуло с себя тяжесть пережитой смерти. Когда я открыл глаза, солнца не было, но это оказалось неважно, в комнате действительно стало светлее. Ведь Аврей был здесь. Он обнимал меня за плечо, прижимая к груди, так что я слышал стук его сердца. Так Аврей делал раньше, когда я не мог заснуть из-за кошмаров о том, как родители погибают от рук Третьей. Когда брат был рядом, я чувствовал себя в безопасности. — Проснулся наконец, — сказал он, гладя меня по волосам. Я не мог повернуть голову и посмотреть Аврею в лицо, но знал, что он улыбается тепло и мягко. — Третья сказала, что иначе никак, и без такого долгого сна ты не восстановишься, но я скучаю по тебе. Я чуть не задохнулся от нахлынувшего счастья. Аврей не забыл меня, он скучал по мне! Просто Третья не отпускала его. Он не злится на меня из-за того, что мы попали сюда, он меня не ненавидит. Мне захотелось обнять его в ответ, заглянуть в глаза яркого зеленовато-жёлтого цвета, убедиться, что Аврей смотрит на меня всё так же, как и раньше. «Аврей! — позвал я его, но ответа не последовало. — Аврей?» — Раньше твоя болтовня меня иногда раздражала, — усмехнулся он, — но теперь я скучаю по твоему голосу. «Ты не слышишь меня?» — Третья сказала, что пока я не смогу услышать тебя даже с помощью телепатии, но ты обязательно восстановишься. Нужно только дать тебе время. «Почему? Заклинания блокатора ведь больше нет!» «Пока ты восстанавливаешься, я разузнаю как можно больше о секте и о разломах, — теперь голос Аврея звучал у меня в голове, но не как раньше, нас будто разделяла невероятно тонкая, но непреодолимо прочная стена, — Третья крайне охотно делится знаниями, думает, что я поддерживаю её. Кажется, она настолько уверена в своём величии, что и мысли допустить не может о том, что кто-то не проникнется им и обманет её». «Всё не может быть так просто». «Так что просто подожди, и я вытащу нас отсюда. Я чувствую, как твоя аура восстанавливается, так что не бойся, я не дам навредить тебе». «Но кто не даст ей сделать что-то с тобой?» — Просто подожди ещё немного, я ещё обязательно вернусь. Когда Аврей в последний раз провёл по моим волосам, я подумал, что снова умру, стоит лишь ему отстраниться. Не умер. Он осторожно прислонил моё бесполезное тело к стене, и его тёплые руки исчезли. Холод и пустота снова сжали меня в своих клыках. «Не оставляй меня! Пожалуйста!» Но Аврей ушёл, так и не дав мне даже взглянуть на себя. Лишь положил нож около моей безвольно опущенной руки. Я посмотрел на ставший тусклым и выщербленным камень и осознал, что снова остался один. «Твои грустные мысли особенно громкие». — Она всегда появлялась тогда, когда мне было особенно плохо. «Мешаю тебе?» — Вышло обиженно, даже озлобленно. «Нет, просто будишь не самые приятные воспоминания». — Она ответила совершенно покойно. «Скажи, Третья что-то сделала со мной? С моей магией? И поэтому я теперь не могу говорить с Авреем». «Нет. — Я представил её человеком, вообразил, как она качает головой и начинает расхаживать из стороны в сторону по крохотной комнатке. — Она что-то сделала с ним, заблокировала часть магии. Она весьма хороша в этом. Такая микрохирургия на ментальном поле». «Ментальным полем», кажется, иногда называли ауру, а вот что такое «микрохирургия» я не знал. «Он вряд ли даже заметил, как она его вскрыла. — Звучало страшно. — А вот про твою способность к телекинезу она не знает. Я постаралась. Вообще скрыла от неё всё, что только смогла. Но это было трудно! Ты действительно чудовище какое-то. А ещё сколько из тебя разлом забрал. Тебе самому с собой жить не страшно?» «Зачем ты вообще скрывала мою магию от Третьей?» — спросил я вместо ответа. «Для себя приберегла. — Она улыбнулась, нагло и нахально. По крайней мере, в моих мыслях. — Мне кажется, что у тебя больше будущее, Нарро. Не слишком лёгкое, но большое. Не хочу, чтобы ты закончил очередной куклой Третьей. Так что я помогу тебе, а ты мне». Я передал ей моё молчаливое согласие. «Поэтому не надо плакать». Я бы сказал, что не плачу, но не мог даже поднять руку, чтобы стереть текущие по щекам слёзы.

***

— Не понимаю, почему Третья до сих пор не избавилась от тебя. — Агаси сидел на каменном полу напротив меня, скрестив ноги. — Никаких изменений, всё такая же безвольная оболочка. Даже сказать ничего не можешь, только дышишь и моргаешь. Тени и то на большее способны. Ты правда сам из разлома выбрался? Не верю. Он посмотрел на меня так, словно я не оправдываю каких-то его ожиданий. Мысленно я высказывал ему всё, что думал и о нём, и о Третьей, и о секте вообще. Так что Агаси должен был радоваться моей немоте. — Или всё-таки есть изменения. — Агаси по обыкновению бесцеремонно взял моё лицо в ладони и повернул сначала в одну сторону, потом в другую рассматривая. — Ты становишься больше похож на него. Агаси никогда не называл Аврея по имени — возможно, просто не знал, — но если уж говорил о нём, то всё и так становилось понятно. Это была совершенно особенная интонация, которую ни с чем невозможно спутать. Так ты говоришь о том, кто, знаешь, никогда на тебя не посмотрит, а ты хочешь, чтобы посмотрел. И ненавидишь за это желание и себя, и его. — Или на себя прежнего, — продолжил Агаси. — Без понятия, как ты выглядел раньше. Наверняка был таким хорошеньким, что при одном взгляде на тебя тошнить начинало. Сейчас точно и вполовину не такой смазливый. Я никогда особенно не задумывался о том, как выгляжу, меня больше волновало, как быстро я могу бегать и лазить по деревьям или как высоко прыгать. Ещё немного покрутив меня из стороны в сторону, скорее, чтобы позлить, чем из какой-либо необходимости, Агаси наконец выпустил моё лицо. Но его взгляд тут же упал на нож. — О, а это что? Сувенир от него, он правда думает, что ты сможешь этим от меня защититься? Забавно. — Агаси крутил нож в руках и то, как горели его глаза, мне не нравилось. — Злишься. Не нравится, когда я трогаю твои игрушки, да? Он улыбнулся. Я не понимал в чём причина, но Агаси нравилось выводить меня на эмоции. Моя бессильная злость веселила его. — А если я использую его подарок против тебя? — Агаси приставил нож между моих ключиц. Сначала я ничего не почувствовал, даже не понял до конца, что происходит. Но потом по телу пробежал импульс, оно встрепенулось, будто память о смерти пробудила его ото сна, обострила все ощущения. Я почувствовал острый холод кончика лезвия, как оно скользнуло вниз, проехалось по коже, едва не прорезая, как начала расходиться под ним ткань непонятного рубища, надетого на меня. Моё тело было в ужасе, а вот я почти в восторге. Чувствовать что-то так ясно было невероятно. — Мог бы испугаться ради меня, — фыркнул Агаси, — но да, я правда не буду портить игрушку Третьей. Зато вот когда ты станешь ей не нужен, я заберу тебя себе. А пока возьму это. Он покрутил ножом у меня перед глазами, чтобы я точно увидел и заткнул его за пояс. Чуть отодвинувшись, нагло улыбнулся мне, будто говоря: «Ну же, достань». — Вот, такой взгляд мне нравится, ты будто придушить меня хочешь. Неужели этот нож настолько дорог тебе? Даже если бы я мог говорить, вряд ли бы получилось выразить словами, сколько для меня значил этот нож. Он был памятью о родителях. Символом связи с братом. Частью меня самого. Агаси не имел права забирать его у меня. — Так не позволь мне, — сказал он, будто прочитав мои мысли, и начал подниматься. Я понял, что сейчас он уйдёт, и нож я больше никогда не увижу. Даже не смогу рассказать, кто его забрал. Да как Агаси смел вообще?! Новый импульс жаркой, кипучей злости будто толкнул меня вперёд. Рука дёрнулась сама собой, попытавшись схватить Агаси за запястье, но он отдёрнулся, ловко вскочил на ноги. — Ну давай, никчёмный недрэ, отбери у меня свой ножик. Никчёмный? Да не этой твари называть меня никчёмным! Я упёрся негнущимися руками в пол. Злость всё ещё толкала по телу кровь и энергию, но заставлять это тело расшевелиться было всё равно, что пытаться привести в действие заржавевший механизм. И это тоже меня злило. Я так много сил потратил на то, чтобы оживить его, я заключил соглашение непонятно с кем, а оно смеет не слушаться! Я буквально едва не вспыхивал от злости. Неловким рывком я встал на ноги и тут же повалился вперёд. Подумал, что сейчас точно упаду и расквашу себе нос. Но неожиданно чья-то рука перехватила меня поперёк живота. Первая глупая мысль: «Аврей пришёл». Но, конечно, это было глупой надеждой. — Давно бы так, — сказал Агаси. Он поставил меня на ноги и отошёл. — Да не падай ты! Равновесие держи, придурок. «Легко тебе говорить!» — подумал я, но действительно начал стараться удержаться на ногах ещё яростнее. Злость оказалась невероятно прекрасным чувством. Ничто так не мотивирует быстрее овладеть собственным телом, как желание врезать кому-то по лицу. Агаси несколько раз возвращал меня в вертикальное положение, подхватывая за плечи, потом отходил, ждал. Когда я смог простоять сам примерно минуту, он вспомнил, что, вообще-то, издевался надо мной. Снова достав нож из-за пояса, он помахал им перед моим лицом. Я попробовал выхватить, но Агаси отвёл руку, я шагнул следом. Потом всё повторялось. Раз за разом. Сложно сказать, сколько мы так ходили кругами, но мои движения становились всё быстрее и точнее. Я всё лучше чувствовал тело, будто разгоняя по нему осознание жизни. Вскоре всё это начало напоминать странный танец. — Давай, эльф, ты можешь лучше. — На лице Агаси всё ещё играла острая ухмылка, но я вдруг понял, что не чувствую за ней злобы. Всерьёз злился тут только я. Я замер и нахмурился. Вытянул руку, как бы говоря: «Отдай». Агаси поднял нож у меня над головой: «Ну, дотянись, отними». Я потянулся и только тут осознал, что он, вообще-то, успел вырасти. Я, к слову, тоже, но тело было чужим, поэтому я не придал этому значения. Приподнявшись на цыпочки, я почти схватился за запястье Агаси, как вдруг он склонился ко мне, придержав за талию, и заговорил в самое ухо: — Третья ненавидит всё бесполезное, показывай любые результаты, любые глупые трюки, чтобы развлечь её. Она не ждёт от тебя ничего и правда может пустить в расход, обратив тенью. А твой брат самонадеянный идиот, он должен был хватать тебя и бежать, когда была возможность, сейчас её почти нет, но он этого не понимает. Вы оба не понимаете, как здесь течёт время, как Третья играет с вами. Вы уже почти проиграли ей, хотя думаете, что только начали игру. Она забирает больше, чем отдаёт, хотя он думает иначе. И если ты не такой идиот, как твой тупой братец, ты найдёшь способ растолковать ему это. Агаси выпустил меня, и я замер, поражённо глядя на него. Он отстранился, крутанул нож в руке и протянул мне рукоятью вперёд. Я забрал оружие, всё ещё ожидая какого-нибудь подвоха. — Не смотри на меня так, — сказал Агаси, сверля ответным взглядом тёмных глаз, — я же говорил, что ненавижу всех одинаково. Третья ничем не лучше других. А вы двое меня просто ещё сильнее бесите. Видеть вас здесь не хочу. Хотя ты и не такой бесполезный, как я думал. С этими словами он развернулся и ушёл, а я так и остался молча стоять, глядя ему вслед. «Так вот что с тобой надо было делать, — раздался в голове её голос, — тебе всегда злость так сил прибавляет?» «Не знаю, я до попадания в разлом так сильно не злился никогда». — Я осторожно сдвинулся с места, боясь, что снова начну терять равновесие, но держался. «Хорошую же жизнь ты жил». «Лучше и представить сложно». Особенно в те годы, когда родители постоянно были рядом. Когда я сидел у отца на коленях и слушал, как он читает. Когда мама учила меня готовить еду на открытом огне. Когда мы с Авреем сбегали исследовать город. Когда… На глаза снова начали наворачиваться слёзы, но я резко стёр их рукой и принялся расхаживать по комнате взад-вперёд. «Что Агаси имел в виду, говоря про время? Что значит — мы не понимаем, как оно здесь течёт?» «Ты спрашиваешь о времени у той, для кого оно давно потеряло значение. Я знаю, лишь сколько осталось до конца мира, остальное меня несильно волнует». «Осталось до конца мира?!» — Я споткнулся о выбоину на полу и только чудом не свернул себе нос при падении. Почему-то я всегда падаю на нос. На всякий случай решил сесть. «Все миры стремятся к своему концу, — беззаботно ответила она. — Пока не забивай себе голову ерундой. Разбираться с этим не твоя работа». Чудно. «Но если припомнить, сколько оставалось тогда, когда ты появился, и сколько сейчас… хм, кажется, лет шесть прошло. Или десять». Я бы упал, если бы не сидел. А так только вжался в стену, словно она могла меня поддержать. Сердце забилось быстрее, в глазах начало темнеть. Как такое возможно? Шесть или десять лет — это не то чтобы очень много, но я думал, прошло не больше пары месяцев! «Сколько я спал?» «Иногда по несколько лет, думаю». Я почувствовал, как у меня холодеют пальцы. «Не понимаю, чему ты так удивляешься? Переселение в чужое тело не проходит незаметно. Если бы у вас с предыдущей душой была долгая связь, если бы знал её, понимал, если бы это тело не успело умереть и осознать свою смерть — всё было бы иначе. А так, Третья погружала тебя в сон, который лишь помогал тебе. Тот полукровка Агаси говорил правильно: пока она считает тебя интересным — не навредит». «А Аврей? Как он мог не замечать?!» «Та магия, которой учит его Третья, тоже требует много сил. Я не могу следить за ним так пристально, как за тобой, но, полагаю, она тоже погружает его в сон. И что он увидит в тех снах, подвластно лишь ей». В груди всё будто льдом сковало, глаза же словно серой дымкой заволокло. Мне стало так страшно. Аврей не должен был пострадать. Моя вина, что мы оказались здесь. Я должен был всё исправить. «Нужно вытащить его отсюда. Сейчас». «И как ты это сделаешь?» «Придумаю по дороге». Я попробовал подняться, но рука, на которую я опёрся, подогнулась. Я упал на пол. Глаза закрывались сами собой, а комната медленно плыла и тонула в мутном мареве. «Спи, храброе эльфийское дитя. Спи и надейся, что твой брат окажется таким же упорным, как ты». «Аврей в тысячу раз упорнее меня», — подумал я, прежде чем сон навалился на меня грудой удушающей темноты.

***

— Скит! Не понимаю я, чего ты от меня хочешь, — злился Агаси. Я собрался снова начать размахивать руками в попытках объяснить, что хочу, чтобы Агаси отвёл меня к брату или хотя бы показал, где я могу его найти. В последний раз я уснул ещё на полгода, по крайней мере так сказала она, теперь она уверяла, что засекла точно. За месяц, прошедший с пробуждения, я успел исходить всю доступную мне часть лабиринтов. По размеру она была сравнима с немаленьким городом. Лабиринт явно тянулся и дальше, но переходы между его частями было запечатаны, как и выходы. С одной стороны, размеры даже доступной части пугали. С другой — прятаться от посторонних глаз было легко. В процессе своих скитаний я нашёл тот самый круглый зал, в котором мы оказались, впервые придя сюда. Нашёл ещё множество комнат. Нашёл и помещения, в которых держали будущих теней, в которых жили слуги Третьей. Но вот нигде не было и следа Аврея. — Когда ты у стенки как истукан сидел, с тобой было меньше возни, — ворчал Агаси. — Скит, да чтоб у тебя уже руки к бездне сгнили до самых костей, хватит ими размахивать. — Агаси перехватил мои запястья, когда я случайно — или не очень — чуть не ударил его в челюсть. — Уймись, ты, смердящий детёныш канальной крысы! В офо не было и половины слов, существующих в эльфийском, лирейском и других языках, так что приходилось заменять их длинными оборотами, зато вот «смердящий детёныш канальной крысы» обозначался одним словом — скверш. Я тяжело вздохнул и высвободил руки. Немного подумав, я достал нож из ножен, привязанных к поясу верёвкой, и проколол палец. Выдавив кровь, я принялся писать на полу. Он был шершавый, кровь текла слабо, писалось плохо, было больно и неприятно, но энергия ауры ещё не подчинялась мне настолько, чтобы слова можно было выписать прямо в воздухе. Агаси с интересом склонился надо мной наблюдая. На одно слово ушло несколько минут, и маленькая ранка совсем разболелась. — Идея отличная, скверш, но я ничего не понимаю из этих ваших эльфьих завитушек. Я поднял на него взгляд, говорящий: «А раньше сказать не мог?!» Агаси довольно оскалился в ответ. Я принялся выводить то же самое, но она офо. С него и следовало начать, на эльфийском я принялся писать просто по привычке. — А это что вообще? — Агаси даже присел рядом, чтобы рассмотреть, что я там пишу. Я впервые в жизни писал на офо, поэтому подумал, что вышло непонятно. — Не бентский же? Вообще-то, правильно было «бентийский», и в Бентской республике говорили и писали на лирейском, но дело было даже не в этом. Я сделал удивлённые глаза. Агаси просто смотрел на меня в ответ. Он не шутил и не издевался. Я кивнул, указывая на него. — Офо? Так буквы офо выглядят? Я покивал. Агаси задумчиво потёр подбородок. — Впервые вижу. Я просто вообще читать не умею. Мне захотелось его прирезать. Но злость и недоумение, отразившиеся на моём лице, как ни странно, не вызвали у Агаси веселья. Он как-то весь ощетинился, сжался, в его взгляде снова проступила та самая ненависть ко всему живому. — Не смотри на меня так, скверш, кто бы учил меня читать?! Эти отродья торговцы и говорить нормально умеют через раз! Я не как ты и твой поганый брат… Я оживился и закивал. — И что ты киваешь? Я будто не знаю, что неровня вам, выродкам. Каким-то образом он ухитрялся восхвалять нас и оскорблять одновременно. Хотя на офо это было не так уж сложно. Но дело было не в этом. Я замотал головой. Указал на себя, показал два указательных пальца, развёл руки в стороны, потом кивнул на пустое место рядом с собой. У Агаси на лице отразилась такая глубокая задумчивость, что даже злость пропала. — Ты и твой брат? — осторожно спросил он, будто я мог ударить его за неправильный ответ. — Ты хочешь знать, где он? Я закивал. — Так чего ты сразу не сказал? — ехидно оскалился Агаси. Я взялся за нож. — Тихо ты, псина бешеная, нет его здесь. Он уже год не в этой части лабиринта. Я давно его не видел. — В голосе Агаси проступила какая-то странная, едва слышимая тоска. На меня навалилось уныние. Год. Теперь не казалось, что это безумно много. За это время с Авреем могло случиться всё что угодно. А я ничего не делал. Я был таким бесполезным. — Вряд ли ты можешь как-то до него добраться, все таланты в семье явно твоему брату достались, ты же совсем бесполезный. — Я направил нож в сторону Агаси, он возмущённо отодвинул лезвие. — Да дослушай ты! Третья говорила, что скоро станет учить и меня. Может, тоже в другую часть пропустит. Если он перестанет воротить от меня нос, как от пропастины, то я расскажу ему о тебе. Я закивал. Странно, что, если верить словам Агаси, брат обходился с ним довольно холодно. Характер у Агаси был тот ещё, а оскорбления составляли чуть не половину его речи, но вряд ли, пожив среди офо, кто-то бы говорил иначе. В сущности, он был неплохим. И как бы он ни отнекивался, я ему тоже нравился. Он тоже был моим сообщником. — Но тебе тоже придётся сделать кое-что для меня. Я ничего не делаю просто так, — продолжил Агаси, и я напрягся. Но лицо его стало не наглым и нахальным, как можно было ожидать, а насупившимся. — Научи меня читать. Я удивлённо моргнул. Потом спохватился и кивнул. — Только без этих твоих… — Агаси неопределённо взмахнул в воздухе руками, — вот этих. Я говорю слова, ты их пишешь. Я пожал плечами, как бы говоря: «Ну как хочешь». — Найду тебе что-нибудь, чтобы писать, а то ты опять в спячку впадёшь. А кроме тебя, тут и поговорить не с кем. Да и ты немой. Уныло. При первой встрече я не заметил в нём особой тяги к разговорам, но, может, я первый с кем он правда может поговорить. Хоть я и теперь немой, да. Интересно, смогу ли я вернуть голос хоть когда-нибудь? Хотелось бы хоть раз поговорить с Агаси нормально. То есть высказать всё, что я о нём думаю, в отместку за каждое его оскорбление.

***

«Знаешь, в одном из соседних миров есть сказка про девушку, которая отдала свой голос в обмен на возможность быть с любимым. Может, ты так же отдал свой голос в обмен на жизнь?» — говорила она. Мне эта мысль не слишком нравилась, потому что тогда выходило, что я никогда больше не заговорю. А значит, лишусь магического таланта. Я в очередной раз попробовал выдавить из себя хоть звук. Связки напряглись, но удушливый спазм тут же пережал горло, и мне осталось только жалко хватать ртом воздух. «Та девушка из сказки, она осталась счастлива со своим любимым?» «О нет, он предал её, женившись на другой, а она умерла, обратившись морской пеной, потому что отказалась убить его». «Ты правда хотела подбодрить меня этой сказкой?» «Я просто провела ангиологию». Лучше бы она этого не делала. На душе стало только гаже. Я собрал ножи и отошёл от мишени подальше. Агаси окончательно доконал меня разговорами о моей бесполезности, поэтому я решил учиться метать ножи. Правда, нож изначально у меня был только один. Агаси увидел, как я кидаю тот в шершавую каменную стену, и назвал меня выродком каракатицы с протухшими мозгами. А на следующий день принёс мне два десятка плохоньких ножей и кинжалов и стойку с мишенью. Откуда достал — не сказал, но за всё время общения с ним я понял — он может достать если не всё, то многое. Меня вот он доставал периодически. Но я привык. Ведь теперь мы виделись дважды в неделю вот уже почти полгода. «Значит, ты умеешь перемещаться между мирами?» — спросил я, прицеливаясь в центр мишени. Дело это было непростое. Мама успела объяснить мне лишь основы, так что до многого приходилось додумываться самому. Да и каждый нож был разным, с плохим балансом и заточкой, под каждый приходилось подбирать положение руки, силу замаха, делать поправки из-за кривизны лезвия. Если бы не идеальная память, я бы, наверно, сошёл с ума. «Перемещаться я не могу. Но некоторые миры находятся очень близко к этому, я могу в них заглядывать время от времени. Это помогло мне окончательно не сойти с ума». То есть отчасти она всё же сумасшедшая. Что ж, она хотя бы это признаёт. «Точнее, я могла заглядывать в другие миры. Сейчас я заперта в этом дурацком камне, как в клетке, и не вижу даже всего лабиринта». Нож с противным звоном отскочил от стены и упал на пол. Я со вздохом взял следующий. «Кстати, у тебя уже есть план, как выпустить меня?» «Почти». У меня почти был план, как выпустить отсюда нас всех. Нужно было пробраться в комнату с красным камнем и разбить его, тогда она была бы свободна и смогла бы раскрыть портал на поверхность. Она не гарантировала, что доставит нас до эльфийских земель, но как минимум до приграничных территорий её сил должно было хватить. Дальше мы сами. На словах звучало несложно, но было две проблемы. Первая заключалась в том, что комната с камнем находилась в недоступной для меня части лабиринта. А значит, нужно было как-то вскрыть печать, закрывающую проход. Вторая проблема крылась в отсутствии двери. Когда Третья вселяла мою душу в тело, она заставила проход появиться одной лишь силой своей воли. Возможно, я смог бы так же, если бы вернул дар речи. Или же Аврей мог бы попробовать уговорить дверь появиться. Но для этого как минимум был нужен Аврей. А мы с Агаси всё ещё не могли до него добраться. Зато смогли добраться кое до чего другого. Оказалось, что в лабиринте есть библиотека. И Агаси каким-то образом уверил Третью, что умеет читать чуть ли не на всех языках на свете, и получил туда доступ, чтобы учиться. Врал Агаси так, будто был рождён для этого. Я даже немного завидовал, у меня всегда всё было на лице написано. Но благодаря талантам Агаси мы получили целую библиотеку. Я писал ему названия книг, которые мне нужны, и он находил, просто сверяя эльфийские буквы. С помощью этих знаний я пытался понять устройство печати и зачаровать нож так, чтобы он стал артефактом, способным разрезать её. Но процесс замедляло то, что приходилось учить Агаси магии, нужно же было как-то оправдывать посещение библиотеки перед Третьей. Впрочем, он оказался старательным и упорным, и я то и дело ловил себя на мысли, что неплохо бы было пристроить его в академию, когда мы вернёмся домой. Или вовсе оставить при дворе. Это были приятные мысли, позволяющие мне не терять надежды. «Сколько ты вообще здесь находишься и как оказалась заперта?» — спросил я, прицеливаясь очередным ножом с щербатым, поеденным ржавчиной лезвием. «Строго говоря, я несвободна с самого сотворения этого мира, просто раньше у меня была клетка побольше. А здесь я уже… больше сотни лет. Третья надеется присвоить мою силу себе. Но я не сдаюсь! Насчёт того, как я оказалась здесь — это долгая история». «Ох да, тогда в другой раз, у меня как раз встреча с послом из Бентской республики через десять минут». Она рассмеялась. «Становишься таким язвительным». «На меня все плохо влияют». Особенно Агаси. По его чутким руководством я выучил двести тридцать семь ругательств на офо с подробной расшифровкой значений, и Агаси клялся, что это ещё даже не половина всего, что он знает. «Ну что ж, — сказала она, — на самом деле всё началось ещё до того, как этот мир был завершён, но это слишком запутанная и грустная история, не хочу её вспоминать. Стоит просто сказать, что с начала ваших времён я была заперта во тьме, в жалких остатках старого мира, словно на огромном заброшенном кладбище. Та же цепочка событий, в результате которой я оказалась здесь, началась с девочки». «С той самой девочки, которую все знают?» «Да, с неё. Она заговорила со мной. Раньше это делал только мой брат, но мы семья — это его обязанность терпеть меня». Я усмехнулся, представив как бы Аврей сейчас страдальчески вздохнул о тяжёлой доле братьев. «Так у тебя был брат?» «И есть до сих пор. Просто он сейчас далеко и не может меня спасти. И это тоже вина Третьей! Но об этом позже. — Её голос становился всё бойчее, после стольких лет молчания ей явно нравилось что-то рассказывать. — Так вот, девочка прониклась моим горем, моей судьбой пленницы, а ещё горем моего брата, потому что, меня было очень сложно терпеть. Она решила, что если выпустит меня, если позволит моему духу жить в одном теле с ней, я сразу перестану всем досаждать». «Но она ошиблась?» «Она была наивна. Я знала, что меня выгонят из её тела обратно во тьму. К тому же мой разум был несколько… помутнён. И я решила воспользоваться той силой, что обрела, получив свободу, чтобы покончить со всем. Я натворила больших бед. И очень разозлила брата. Я правда была не в себе и сильно ранила его. Очень сильно. Я пользовалась тем, что брат не мог сражаться со мной в полную силу, чтобы не навредить девочке. Возможно, я бы даже смогла осуществить задуманное. Но тут сознание девочки пробудилось. Она утихомирила меня одной силой своей воли. Я была в ужасе, в восторге, в смятении. Она решила остаться со мной во тьме, только бы сдерживать дальше, и моему брату пришлось согласиться на это». «Но сейчас ты не с ней». «Третья! Всё дело в ней. Она раскрыла одному человеку, очень жадному и властному императору моё истинное имя. Его маги позвали меня из тьмы, и я не смогла не откликнуться на зов. Император дал мне чужое тело — и о, как мучительно и долго я вселялась в него — он думал, теперь я буду служить ему. Я так разозлилась! Он посмел позвать меня ради такой мелочи, как захват власти. Тогда я решила, что стоит вернуться к старому плану. Но девочка была умна и сильна. Моя тюрьма слабнет, когда меня в ней нет. Она нашла способ связаться с теми, кто мог её слышать, и рассказала о моих планах и о том, как им связаться с братом. И вот мы снова поссорились». «Потому что ты снова натворила дел?» «Да. Но я одумалась, честно! В последний момент моё сознание будто прояснилось. Я поняла, что брат не желает мне зла. Он всё надеется, что сможет найти способ выпустить меня, не разрушив при этом хрупкой архитектуры этого мира, поэтому я сижу взаперти веками, ожидая, когда же он подберёт ключ к двери, в которой нет замка. Не его вина в том, что боль, причинённая из любви, ничуть не слабее боли, причинённой из ненависти. Поэтому я готова была сдаться. Я отпустила от себя девочку, я собиралась уйти обратно во мрак и позволить запечатать себя там». «Но Третья схватила тебя раньше?» Она очень тяжело вздохнула. «Третья планировала поступить так с самого начала. Она обрушила ваши земли во тьму, выпила их энергию и с помощью неё создала для меня новую клетку. Она нанесла брату удар в спину, такой сильный, что он уже никогда от него не оправится, меня она бросила сюда, а девочку заперла во тьме. Я ненавижу её. Она причинила зло всем, кто был мне дорог. Любой ценой, я желаю ей смерти». «А когда я освобожу тебя, ты снова начнёшь сеять хаос?» «Я вернусь в свою старую клетку, там я почти беспомощна. Разве что помогу девочке выбраться. Она не заслуживает заточения. Потом буду сидеть тихо, если люди вновь не позовут меня». «А если позовут?» «Я не знаю. Я не могу не откликнуться на зов, имя имеет особую власть надо мной. Когда я получаю свободу таким образом, мой разум может помутиться. Но не волнуйся. Брат скоро будет здесь, он всё исправит». «Насколько скоро?» «Через двадцать лет». У неё были ужасные представления о времени. Мне бы не слишком хотелось доставлять проблемы её брату, я проникся к нему некоторой симпатией, возможно, потому что он напоминал мне Аврея. Он тоже вечно исправлял за мной все сотворённые глупости. Выпускать её было рискованно, но другого способа выбраться не существовало. К тому же если Третья получит её силу, ничем хорошим это точно не кончится. «Долго ты ещё сможешь сопротивляться Третьей?» «Столько, сколько тебе будет нужно, — бодро сказала она, а потом добавила стихшим голосом, — но поторопись… это больно».

***

— Не ёрзай, мелкий. — Агаси больно щёлкнул меня по лбу. Я надулся. Меня раздражало, когда Агаси называл меня так. То есть он сейчас правда был чуть ли не на голову выше и выглядел, наверно, на семнадцать человеческих лет (честно, я не имел понятия, какую систему измерения возраста применить к полукровке от эльфа и офо), но он всё равно не имел права называть меня мелким! Он сидел рядом со мной, привычно скрестив ноги, и не менее привычно держал меня за лицо, поворачивая его то вправо, то влево. Я с удивлением понял, что это меня почти не злит. У самого Агаси вид был задумчивый. «Что ты вообще пытаешься сделать?» — написал я. Наша коммуникация сильно улучшилась после того, как Агаси научился читать. Правда, пером по гладкой деревянной дощечке пришлось водить не глядя, так что я не был уверен, насколько читаемы буквы. — Морок на тебя навести. Третья сказала попрактиковаться на ком-то, кроме себя, а все остальные мне противны, — сказал он и замолчал, но потом, спохватившись, добавил: — Противны больше, чем ты. Я усмехнулся. Агаси ткнул меня под рёбра. Я попробовал его толкнуть, но он пригрозил скрутить мне руки за спиной. Он научил меня этому приёму, но у него самого всё равно получалось лучше. Взамен я немного поучил его обращаться с ножами. Наше сотрудничество выходило довольно выгодным. Разве что научить меня наводить морок Агаси не мог, он сам слабо представлял, как это у него получалось, но он за пару часов мог буквально перевоплотиться в кого угодно. «Из меня-то что делаешь?» — я снова не глядя начал водить пером по дереву. — Хочу сделать тебя уродцем, — Агаси зло улыбнулся. «Себе под стать?» Я ожидал получить за это очередной тычок, но Агаси посмотрел на меня со странной гордостью. — Молодец, мелкий, учишься, — кивнул он, — скоро ругаться начнёшь. Не буду я ругаться! Особенно на офо. Это некультурно и недостойно моего положения. Даже если учесть, что сейчас оно сугубо плачевное. «Когда я подготовлю всё для побега, ты же пойдёшь с нами до Белого города? Нам нужен будет проводник, да и потом — ты был бы полезен. Тебя бы не прогнали». Агаси так долго вчитывался в эти строки, что я подумал — написал совсем неразборчиво или выбрал слишком сложные слова. Но потом он посмотрел на меня с недоверием и спросил: — Хочешь, чтобы я стал твоим рабом? Или, как вы это называете, слугой? «Помощником и союзником». — Я не знаю таких слов, — сказал Агаси, с минуту посмотрев на буквы. Я закатил глаза. «Хочу, чтобы ты помогал мне за деньги». — Про деньги я понял. Я снова закатил глаза. — Но деньги явно не у тебя, а у твоих родителей, а они точно погонят меня. «Нет, они даже офо не гонят, если те мирно сдаются. Дают им работу. За деньги». — Ты всё равно ещё ничего не подготовил, так что хватит вертеться, не мешай, — угрюмо сказал Агаси, но в его хмуром взгляде я заметил непривычный проблеск смутной надежды на лучшую жизнь и тихую затаённую боль. Пошло не меньше нескольких часов, прежде чем Агаси взял меня за подбородок, повернул голову вправо, влево, потом вверх, зачем-то пару раз дёрнул за волосы — вряд ли это было необходимо, — а потом удовлетворённо выдохнул: — Ну всё, готово. Отвратно выглядишь. Будто пару недель, как издох. Никогда бы не подумал, что о чём-то подобном можно говорить с такой гордостью. Я вычертил в воздухе зеркало. Магия мне всё ещё давалась плохо, даже такие простые заклинания сильно истощали меня и причиняли боль, но чем больше я упражнялся, тем становилось легче. Посмотрев в зеркальную поверхность, повисшую в воздухе, я испуганно отпрянул, встретившись взглядом с собой. С тем, кем я никогда не был, но непременно стал бы, если остался в своём теле. Кожа показалась мне непривычно бледной, холодной, как мрамор. Волосы, сейчас неровно отсиженные ножом, спускались ниже плеч, обрамляя лицо мягкими прядями белёсого с едва заметным лавандовым отливом цвета. Глаза тоже были совсем мои, с точно таким разрезом, как у мамы, жёлто-зелёные, удивлённые, почти испуганные. Не верящие. — Говорил же, — фыркнул Агаси, смотря куда-то в сторону, — аж блевать тянет. Я открыл рот, собираясь спросить: как? Он ведь не знал меня раньше, как можно было попасть настолько точно? Но, как и всегда, не удалось выдавить даже шёпота. — Со временем ты сам становишься больше похож на себя прежнего. — Агаси словно прочёл мои мысли. — Что-то я взял от твоего брата, что-то додумал. Он небрежно пожал плечом, словно не сделал ничего удивительного. Это была всего лишь иллюзия, но такая правдоподобная, что я на секунду поверил, будто мог бы снова выглядеть так. — Ну давай можешь написать своими этими изнеженными ручками, какой я невероятный и какие все остальные жалкие в сравнении со мной, — самодовольно сказал Агаси. В любой другой момент я бы ткнул его пером, но сейчас я был в таком восторге, что действительно был готов сочинять баллады о его мастерстве. Но я даже перо в руку взять не успел. — Он не будет ничего писать, по крайней мере не о тебе. Этот голос. Я не сразу узнал его, настолько он был холодным и высокомерным, но меня тут же пробрало предчувствие надвигающиеся беды, которое переросло в уверенность, как только я понял — это голос Аврея. Я вскочил и поднял на него взгляд. Мой брат изменился, как изменился бы любой, за то время, что мы не виделись. Он стал старше и выше, черты его лица утратили прежнюю мягкость, став более тонкими, более совершенными. Но появились и другие изменения, которых я не ожидал. Самым заметным было то, что один его глаз утратил свой желтовато-зелёный цвет, став тускло-серым, совсем как моркетский туман. Но кроме этого, сам взгляд сделался холодным, резким и презрительным. В лице Аврея, в том, как он держался, появилось то, от чего родители всегда предостерегали нас — высокомерие, сознание собственного превосходства. — В сторону, — сказал Аврей, махнул на Агаси рукой. Раньше он не позволил бы себе так обращаться даже с собакой. Агаси в его присутствии весь ощетинился, будто готовясь в любую минуту отразить удар. Он смотрел на Аврея странным взглядом, в нём почти обожание мешалось со жгучей, всепоглощающей ненавистью, даже страхом. Он смотрел на моего брата, как на жестокое божество, которое может убить тебя, а может обогреть своим вниманием. Но обернётся ли поднятая рука ударом или лаской, ты никогда не узнаешь, пока она не опустится на твою голову. Таков был теперь мой брат. — Это существо смело использовать тебя, как куклу для тренировки своей магии? — Тон Аврея был спокойным, полувопросительным, но было в нём что-то такое, отчего мне захотелось попятиться. «Я сам попросил его об этом, — соврал я, — и он не существо, его зовут Агаси, родители бы расстроились, узнав, как ты теперь говоришь». Мне казалось, что Аврей всё же слышит меня, но пропускает мои слова если не мимо ушей, то мимо сердца. Он подошёл совсем близко и взял моё лицо в ладони, как это обычно делал Агаси. Его прикосновения были мягкими, но мне захотелось вырваться. — Твои глаза, mio solis, они всегда говорят только правду. Я знаю, что ты ни о чём не просил, да и не должен был просить у столь недостойного существа. «Mio solis» — эти слова, согрели меня одним своим звучанием, так давно я не слышал родного языка. Так родители часто называли нас. Я потерял бдительность и лишь запоздало понял смысл того, что он сказал дальше. — Ты позволил ему прикасаться к тебе, покрывать тебя его магией — это недопустимо. Аврей лишь слегка провёл рукой, но морок сорвало с лица. Мне показалось, словно вместе с ним содрали кожу. Всё тело пронзило резкой, тянущей болью. Я неровно вдохнул, подавившись беззвучным криком. Мне хотелось согнуться, позорно свернуться у ног брата и зарыдать от страха и боли, от непонимания. — Ты добр, но доброта — это изъян, от которого надлежит избавиться. Она делает тебя слабее, рушит твои границы. Любой, кто добр, подставляет свою спину под нож. Твоё имя означает «честь», так веди себя соответственно. Иначе мне придётся вырезать из тебя все бесполезные и вредные качества, если ты сам не в силах избавиться от них. «Нет, — отчаянно подумал я, — это не может быть мой брат, он не может говорить так, поступать так». — Скит, Третья тебе мозги вместе с частью ауры отхватила, это же твой брат, и ему больно, высокомерная ты сволочь! Судя по ошалелой злости в глазах Агаси, он сам не до конца верил в то, что сказал это. Брат выпустил меня и обернулся, посмотрев прямо на него. Острая улыбка прорезала губы Агаси. Он будто говорил: «Вот я и заставил тебя взглянуть на меня». Я бы сказал, что он идиот. Что они оба идиоты. И вообще, разойдитесь и прекратите вести себя так! Нам нельзя грызться между собой. Но я мог лишь безмолвно сползти вниз, боль всё никак не желала утихать. — Уроки, что с помощью боли усвоены, крепче запоминаются, — ответил Аврей, — и не тебе, безродный полукровка, решать, как мне своего брата учить. Агаси хотел огрызнуться, я видел это по его взгляду, но он не смог и рта раскрыть. Воля брата уже парализовывала его, оплетала, как ядовитая лоза. Я услышал это в изменившейся манере речи брата, в том, как он начал выговаривать слова. Я вдруг испугался за Агаси. — Ты больше ни слова в присутствии моём произнести не посмеешь, глаз на меня не поднимешь, брата моего ни рукой, ни магией не коснёшься. Аврей говорил, и слова его утягивали на дно, стремились утопить в неизмеримой чёрной глубине. Я видел, как Агаси сопротивляется, как кривится его лицо, как он силится продолжить смотреть Аврею прямо в глаза. Но мой брат был силён, и Агаси потупился, послушно опустился на одно колено, склонив голову. Он впился зубами в губу так сильно, что я увидел выступившие капли крови. — И впредь, — продолжал Аврей, — ты, что место твоё подле ног моих, помнить будешь. И если я тебе скажу лаять — ты залаешь, если скажу упасть — упадёшь, если скажу умереть — умрёшь, если скажу убить… Я не знаю, откуда у меня взялись силы. Но я сорвался прямо с пола, вклинился между Авреем и Агаси и зажал брату рот. Накрыв его губы ладонью, я снова посмотрел ему в глаза, разноцветные и почти чужие. Повинуясь неясному предчувствию, я посмотрел на ауру. Свечение окутало фигуру Аврея. Но если обычно аура похожа на живое пламя, то сейчас она будто застыла, а больше трети её заменяла знакомая мне холодная серость. Аврей перехватил мою руку, и от запястья вниз словно корка льда поползла. Рука начала отниматься, боль снова вгрызлась в меня. Я попробовал вырваться, но Аврей не отпустил. — Доброта твоя и правда разум заслоняет. Прискорбно. Не в состоянии ты того счастья, что собой пребывание подле Ан Треас являет, осмыслить. Я подумал, он снова возьмёт меня за лицо, но Аврей дотронулся до ауры. Ядовитая серость, которая была в нём, хлынула в меня. Наша ментальная связь всегда была очень сильна, и Аврей воспользовался ей, чтобы уничтожить всю мою и без того жалкую защиту. Но и ему самому пришлось открыться. Я схватился за память брата так же, как моркетская тьма вгрызлась в мою ауру. Мне нужно было понять, как он стал таким. Даже если ради этого придётся пожертвовать частью души, я должен был. Я увидел весь этот мир его глазами. Я почувствовал ту ненависть, которую он питал к Третьей, и как она день за днём подбиралась к нему всё ближе, ослабляла его бдительность. Как она убеждала его, что не желает зла, что пытается лишь сдержать силу, несущую разрушение, что древние летописи врут, что сами боги врут, а каждый живущий в этом мире лишь повторяет ложь, и только она знает и говорит правду. Она говорила о слабости богов, о том, что из доброты своей они не могут искоренить то зло, что вечно угрожает миру разрушением, и потому доброта есть губительная слабость. Аврей не чувствовал в её словах лжи и не заметил, как отсутствие лжи превратилось для него в безоговорочную правду. Не заметил, как Третья дурманила его запретными ранее знаниями и вседозволенностью в магии. Не заметил, как что-то в нём дало трещину. Не заметил, как Третья вцепилась в эту трещину и раскрыла разлом внутри его души. Сначала Аврей испугался и воспротивился, но Третья погасила в нём протест. А когда часть его ауры была заменена моркетской серостью, он и не вспомнил о том, что не желал этого, ведь вместе с серостью он обрёл и новое видение. Его глазами я видел, как тёмные туннели тянутся под пустыней, пронизывая её насквозь, свиваются как шипящий клубок ядовитых кобр. Аврей знает эти туннели. Каждый поворот, каждый изгиб. Теперь он сам часть этого подземелья. Он ходит по ним легко и беззвучно, почти так же, как скользит вслед за ним тень. Не его, но приставленная к нему. Вокруг почти нет света, но он всё равно видит её, чувствует, потому что она чернее тьмы, плотнее мрака. У неё нет ног, но она идёт за ним. У неё нет глаз, но она тоже видит его. Его глазами я видел Третью и её слуг. Лица их скрыты тьмой, но он знает — они ловят каждое её слово, смотрят на неё так, как пристало смотреть на божество. Каждый из них ждёт, что она наградит его своим взглядом. Но он знает — глаза её закрыты. И будут закрыты, до того как слуги её не уйдут. Тогда она обернётся, обернётся и посмотрит только на него, потому что она знает, она чувствует его. Он смотрит на неё с жадностью, с кипучей ревностью, он ненавидит её слуг всех и каждого. Потому что она — только его божество. Эти воспоминания пробирались ко мне в голову, с болью вклинивались в мою собственную память, желая срастись с ней. Но я с трудом заставлял себя проводить границы. Не поддаваться. Новая вспышка боли пробила меня насквозь, как прошедшая навылет стрела. Я попытался схватиться за что-нибудь и, нашарив в темноте плечи брата, впился в них пальцами. У меня едва получалось различить, что происходит вовне той темноты, что накрыла меня. Я ощущал, как Аврей погрузил руку в мою ауру. Я побоялся, что сейчас он вырвет из неё кусок. Но Аврей всё же любил меня. Только вот, как она и говорила, боль, причинённая из любви, была ничуть не слабее той, что причиняют из ненависти. Аврей заставил мою ауру уплотниться, образовав брешь. В то же время казалось, что он медленно водит ножом внутри моего тела, выстругивая из меня, как из деревяшки, нужную ему форму. В образовавшуюся брешь Аврей вложил серую темноту, холодную, омерзительно липкую. Она тут же впилась в меня тысячей мелких зубов, но я оттолкнул её от живой ауры, приказав ей не расползаться. Заставить её исчезнуть у меня не хватило сил. Аврей отпустил меня, лишь когда треть моей ауры заменилась серостью так же, как у него. Разница была лишь в том, что он не забрал у меня ничего. Пожалел. И это дало мне призрачную надежду, что мой брат, настоящий Аврей ещё может вернуться. Я хотел сказать ему, что не отступлю, что верну его, что всё исправлю. Хотел извиниться перед ним, ведь то, что он попал в руки Третьей было моей виной. Но я не смог сказать и слова. — Спи, — приказал Аврей. И тёмные воды словно сомкнулись над моей головой.

***

— Хэ-э-эй, — донеслось до моего слуха протяжное, приглушённое, деланно весёлое, но больше похожее на стон боли, — ты там ещё не сдох? Я проснулся и с трудом открыл глаза. Сил подняться с пола не было, так что я просто продолжил лежать, из этого положения мне были видны лишь ноги Агаси, обмотанные полосками грубой ткани, заменявшими ему обувь. — Правда что ли помер? — В его голосе мне почудилось беспокойство, и я пошевелил рукой, показывая, что жив. — Ого, очнулся. Отлично, а то двадцать лет тебя не видел. «Сколько?!» Я подскочил так резко, что в глазах потемнело. Всё тело болело, его ломило из-за сна в неудобной позе. Ещё бы нет. Двадцать лет проспал. У меня всё внутри похолодело, когда я подумал, что Третья успела сотворить с Авреем за это время. — Ну и вид у тебя, — улыбнулся Агаси, — выдохни, и двух недель не прошло. Я действительно выдохнул. И тут же почувствовал острое желание кинуть в Агаси чем-нибудь. Но на лице его не было и следа обычной злой улыбки, напротив, оно не выражало ничего, кроме боли побитой хозяином собаки. Он опустился рядом со мной, скрестив ноги, как делал всегда. Его тёмные глаза сейчас казались совсем бездонными. — Послушай, ты же видел, что произошло с твоим братом, этого уже не исправить. Третья забрала у него часть его самого. Я много раз видел, как это происходит, дальше будет хуже. Поэтому выбрось из головы глупые надежды. Я хотел взять дощечку и перо, чтобы написать, что Агаси заблуждается. Он тут же потянулся остановить мою руку, но его пальцы замерли так и не коснувшись меня. Я сначала не понял, чего этого, а потом вспомнил — брат запретил ему. Сила его слов до сих пор действовала, даже почти две недели спустя. — Третья забирает меня в другую часть подземелий! — выпалил Агаси, и моя рука остановилась, так и не дотянувшись до пера. — Она сказала, что скоро у неё будет новый ученик, а пока она займётся мной. Я не хочу идти к ней, не хочу уходить. Но она меня не отпустит, она уже привязала меня к себе. Я знаю, у неё и на тебя есть какие-то планы, на всех есть, так что пока она не начала осуществлять их — беги. Что-то блеснуло в глазах Агаси, и он тут же отвернулся, спрятав лицо в сгибе локтя. Я хотел сказать ему, что у меня пока не хватает сил, что я не смогу бежать один, не смогу выжить один, когда окажусь вне подземелья. Я хотел извиниться за то, что не был умнее и сильнее, что не смог придумать способа побега раньше. Отчаяние, что сквозило в голосе Агаси, было моей виной. Но я всё ещё не мог говорить, поэтому молча потянулся к его лицу, взяв его в ладони, как обычно делал сам Агаси, и повернул к себе. Он резко вытер глаза, и даже в бледном белёсом свете, я увидел, как они покраснели. — Жалко, что ты так и не заговорил, хотелось бы услышать твой голос хоть раз, — сказал он неожиданно мягко, а потом добавил: — Просто интересно узнать, твой голос настолько же противный, как у твоего брата или ещё хуже. Я ущипнул его за щёки и потянул. Агаси тут же вырвался из моих рук, что потребовало определённой ловкости, ведь он всё ещё не мог коснуться меня. — Ты точно чудовище какое-то, — усмехнулся он, я нахмурился. — Не чудовище? Тёмная тварь? Светлая тварь? Дотянувшись до дощечки, я быстро черкнул на ней несколько букв и передал Агаси. Он озадаченно посмотрел на неё, повертел в руках. Это слово было ему незнакомо. — Ан… хм… — Он задумался, вглядываясь в буквы. — Твоё имя, что ли? На его лице отразилось такое искреннее удивление, что я невольно улыбнулся. Не знаю, зачем я сообщил ему своё имя, своё настоящее имя. Это было глупо. Очень глупо. Но я был расположен к глупым сентиментальным поступкам. — Красивое, — выдохнул Агаси, а потом вздрогнул, будто испугался собственных слов. — В смысле типичное эльфье имя, целая бездна вас таких! И хватит лыбиться! — Он насупился и зло сверлил меня взглядом почти минуту, но дольше его терпение не выдержало. — Я никому не расскажу, я не трепло какое-то. Потом он поднялся и зашагал в сторону коридоров, но на полпути обернулся. — Если останусь таким, как сейчас, то ещё приду, а если не останусь — то сделай одолжение, вгони в меня свой любимый нож. «Почему? Почему ты просишь об этом?» — Я толком не понял, в какой момент Агаси научился понимать меня без слов. — Я правда всех ненавижу. Я не могу убрать это из себя. И каждый раз, когда Третья рядом, это чувство только растёт, я от него почти с ума схожу. Я устал так жить, не хочу так всегда. А тебя я вроде как не ненавижу, так что если от твоей руки… — Агаси замолчал, из-за отблесков огня его бездонные глаза походили на звёздное небо. — В общем, не сдохни тут. И вали поскорее. Удачи, что ли. «Не уходи, — хотел закричать я, — ты нужен мне, тут одиноко и страшно, я тоже нужен тебе, вместе мы так хорошо держались, не оставляй меня». Но горло снова сдавило удушливым спазмом. Я вскочил и бросился следом за Агаси, мне хотелось вцепиться в него, сказать, что мы сбежим прямо сейчас, доберёмся до моих родителей, а потом вместе вытащим Аврея, у нас всё получится. Но тьма коридоров уже поглотила его. Так я потерял последнего, кто оставался со мной.

***

Дальше дни потекли одной непрерывной серой рекой, потоком, который нёс меня куда-то, но я не знал направления и не мог ему противиться. Тени так же продолжали приносить мне кристаллы, наполненные энергией. Теперь я понимал, что она была отобрана у таких же, как они. У таких же, как я. Но иного способа выжить, кроме как подпитываться чужой силой, у меня не было. Я продолжал пытаться подобрать ключ к печатям, запирающим проходы, но теперь я лишился доступа к знаниям и был вынужден опираться лишь на то, что было у меня в голове. Когда мне начинало казаться, что я сойду с ума от раздумий, я метал ножи. Хотя бы это выходило у меня всё лучше и лучше. Когда это надоедало, я бродил по коридорам, хотя давно изучил всю доступную мне часть и имел представление даже о недоступной из воспоминаний брата. Память, которой он так щедро поделился, оказалась полезной. Например, я узнал, что под залом с куполообразным сводом, в котором мы увидели Третью первый раз, есть другой зал куда меньше, и в него даже сама Третья не может попасть. Брат осмелился спросить у неё, что там находится, и тогда она ответила — «то, чего я желаю, но не могу получить, хотя оно мне по праву принадлежит». Ещё Третья сказала Аврею, что это она создала Моркет, давно, ещё когда этот мир был незавершён. Я тут же решил — она врёт, Абелоун создала Моркет. Но мысленно пройдясь по текстам сказаний, я понял, что везде говорилось лишь о том, как Абелоун взяла Моркет под контроль. Неужели был какой-то артефакт, управляющий им? Неужели он был в зале под моими ногами? Тогда как Третья управляет Моркетом сейчас? Могла ли она создать новый «Моркет», но меньше, скормив ему наши земли? Тогда тот кристалл, в котором заперта моя соучастница, может быть тем самым артефактом, который управляет новым Моркетом. Тогда старым управляет что-то похожее? Так я думал, стоя среди серой полутьмы и глядя вверх, силясь разобрать магические формулы, начертанные на купольном потолке, но тьма надёжно скрывала большую их часть. «Правильно думаешь, эльфийское дитя, — подбодрила меня она, я был рад, что хотя бы этот голос в голове остался со мной. Хотя временами начинало казаться, что я её выдумал. — А теперь прячься, идут». Она всегда предупреждала меня, если кто-то приближается к залу, я ненавидел попадаться кому-то на глаза вне комнаты. Поэтому я быстро скользнул в боковой коридор. Иногда тьма играла и мне на руку. Сначала в зал затекла тень, одна из тех, что некогда были живыми существами. За ней же следом вошёл эльф, ещё почти совсем ребёнок. Один из новых учеников Третьей, приходивший сюда, чтобы попрактиковаться в управлении Моркетом. Я знал его, он мне даже нравился. Он был тихим, очень подавленным, его хозяева явно жестоко с ним обращались, но меня цепляло не это, а его отстранённость. Он будто выстраивал стену между собой и Третьей, она была так тонка, что Третья не замечала её, но эта стена, я чувствовал, нерушима. Я видел это во взгляде его холодных тёмно-синих глаз. Мы не были с ним знакомы, но он знал о моём присутствии, а я знал, что он знает, но мы делали вид, будто он меня не замечает, а я в это верю. Нам обоим было легче от одного лишь присутствия друг друга, но сближаться было страшно. Поэтому стоило ему лишь поднять глаза на меня, как я ускользал. Но мы были слишком глупы и наивны, когда думали, что Третья ничего не заметит. Она видела всё.

***

Однажды я проснулся от сильного запаха жжёных трав. Сладковато-горький, удушливый. Он был настолько густым, что я тонул в нём, задыхался. Я попробовал встать, но ноги и руки едва меня слушались. Тогда я решил, что хотя бы выползу из задымлённой комнаты, но тут понял, что не один. В маленькой комнате были ещё двое — Третья и её ученик. Тот самый мальчишка-эльф с тёмно-синими глазами. Его лицо в сером рассеянном свете казалось испуганным и измождённым, а взгляд, смотревший в одну точку, ещё более нечётким, чем у меня самого. Приглядевшись, в темноте за спиной Третьей я заметил ещё одну фигуру, и скорее почувствовал, чем увидел, что это Аврей. Чётко я мог различить лишь его глаза — один бесцветно серый, второй желтовато-зелёный. — Ты первую свою тень создать должен, — сказала Третья, обращаясь к ученику. «Отлично, — подумал я, всё ещё пытаясь подняться, — но почему здесь?» А потом до заглушённого травами сознания наконец дошло. Агаси же сказал, у Третьей на всех есть свой план. Я бросил ещё один взгляд в сторону брата. Он же сейчас как-то помешает ей, да? Отговорит. Что-нибудь придумает. Но глаза Аврея смотрели на меня бесстрастно и холодно, словно не узнавая. Каким-то неведомым порывом Третья вздёрнула меня на ноги. Казалось, она крюком подцепила меня прямо за ауру. За ту её часть, куда был втиснут серый туман? Меня сжало как в тисках. Комната тонула в море серого дыма и тумана. Я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание, но заставлял себя держаться. Эльф протянул руку к моей ауре, он явно слабо осознавал, что делает, и уж вряд ли мог меня узнать. Его пальцы погрузились в неестественно яркое жёлто-зелёное свечение. Такой стала моя аура, после того как брат уплотнил её, срастив с туманом. Но стала она и в разы чувствительнее. Меня словно пронзали ножом. Медленно прорезали дорожку от груди к позвоночнику, оставляя за собой кровоточащую дыру. Я задохнулся от беззвучного крика и туман — моркетский яд, смешанный с травами — затёк мне в горло. Сознание захлёбывалось в волнах серости и боли. Но всё не могло закончиться так. Я обещал. Обещал всем, кого потерял, что выживу. Я не мог сдаться! «Не трогай меня! — мысленно закричал я, стараясь разбудить сознание этого эльфа. — Не трогай меня! Не трогай! Отпусти! Ты убиваешь меня!» Я использовал на нём свою магию, пока он пытался вырвать часть ауры. Между нами установилась странная связь. Сомневаюсь, что он услышал хоть половину моих слов, но я вдруг с болезненной ясностью ощутил всё, что творилось внутри него. Всё его сознание заледенело от ужаса. И я не придумал ничего лучше, чем обдать его волной собственного страха и жгучей злости. Взгляд его на секунду будто прояснился, но Третья всё ещё стояла над ним, опутывая туманом и дымом, словно коконом. И тогда я ощутил призрачное, едва уловимое присутствие кого-то ещё. Мы всё ещё были связаны, и благодаря этой связи я понял, у эльфа была сестра-близнец, и её сознание наконец смогло дотянуться до сознания брата. Она успокоила его, пообещала вытащить отсюда, сказала, что он не виноват. И эльф отпустил меня. Сноп света вырвался из его рук, резанув по ладони и вернулся ко мне. Третья тут же выпустила меня, бросив на пол, как ненужную куклу. Она что-то сказала своему ученику, но я не различил слов, только ровный, ничего не выражающий голос. Прежде чем уйти, она обернулась ко мне, её чёрные глаза с белыми прорезями зрачков и третий красный глаз посмотрели на меня. Но я не отвёл взгляда. Я посмотрел на неё в ответ со всей злостью и ненавистью. «Все твои ученики, — подумал я, — втайне мечтают сбежать от тебя. Всё же омерзительный ты учитель». Она не шевельнула и пальцем, но тонкий серп тьмы рассёк мою ауру, вырезав её часть. На её место тут же затекла убивающе-холодная тьма. Только тогда Третья ушла, оставив меня задыхаться от тумана и боли. Аврей же исчез беззвучно, даже не посмотрев на меня на прощание. «С одной стороны, я восхищена тобой, — раздался голос в моей голове, — с другой же — мне кажется, ты окончательно сошёл с ума и перестал различать границы силы». «Ты права в обоих случаях». — Я едва мог мыслить от боли, но не от той, которую причиняла рана на ауре. Мой собственный брат смотрел на меня, как на неодушевлённый предмет, отдал меня на растерзание Третьей. Это было куда больнее. «О, чудно! Люблю, когда я права». Да. Чудно. Я лишился брата, зато наконец понял, как сломать замки, удерживающие меня здесь.

***

«Ох, ты правда сошёл с ума!» — Она воскликнула это преувеличенно радостно. Ей что, было одиноко в безумии? «Под руку не говори». Чтобы оправиться от манипуляций с аурой мне потребовалось время, сложно сказать сколько, наверно, около недели. Но сейчас я чувствовал себя довольно неплохо. По крайней мере, рука, держащая нож, не дрожала. Я всмотрелся в ауру. Она теперь была до ужаса странной. Где-то неестественно яркой и плотной, где-то обычной, а около половины её теперь занимала моркетская серость. Я приставил остриё ножа к той части, которая была побледнее. Теперь главное — сделать всё быстро. Я глубоко вдохнул и вогнал лезвие в ауру. Один быстрый разрез, за ним второй рядом. Схватиться, потянуть на себя, пока не рассеялось. Сжать в маленький светящийся комочек и спрятать внутрь потускневшего янтаря. А потом можно упасть на пол, беззвучно шипя от боли и прижимая нож к груди. Всё хорошо. Это для дела. Своими руками даже легче. Боль отпустила довольно быстро, а вот слабость нет. Но я всё же заставил себя встать и пройти путь до библиотеки. Меня интересовали не книги, а печать, запирающая дверь. Она светилась тускло-серым и в сплетении линий, заключённых в восьмиугольнике, я теперь различал магические формулы защиты и распознавания. Я приставил к ней нож. Линии, отвечающие за защиту, прорезались относительно легко, всё же я вложил в нож очень много магии, но когда я дошёл до линий распознавания, лезвие замерло. Тогда я заставил частичку своей ауры протечь по нему, соприкоснувшись с печатью. Раньше в этом крылась основная проблема, из-за немоты я не мог направить свою магию, но через контакт с частью ауры могло получиться. «Откройся!» — приказал я. Сначала печать не поддалась, но я надавил на неё своей волей. И линии надломились. Я улыбнулся и проскользнул в приоткрывшуюся дверь. Довольно грубый взлом, его сразу заметят, но я и не собирался больше оставаться здесь. Библиотека оказалась весьма унылой — ряды грубо сколоченных низких шкафов, уходивших в темноту. Зато на небольшом столе лежала стопка бумаги. Я вытянул один лист и быстро написал на нём послание, на всякий случай продублировав его на офо и лирейском. После так же тихо выскользнул из библиотеки. Дойдя до круглого зала, я замедлился и подкрался к нему совсем тихо. Ученик Третьей, которому было приказано сделать из меня тень, нашёлся там. Вид у него был совсем потерянный, а глаза будто опустели. Мне это не понравилось. Я насадил записку на один из ножей, принесённых Агаси, быстро прицелился и метнул, попав точно в лоб тени. Эльф вздрогнул, испуганно огляделся, пытаясь понять, что же произошло, но я уже скрылся в темноте. Мне ведь нужно было только передать записку, хотя бы попытаться предостеречь их с сестрой от той судьбы, которая постигла нас с братом. А после я двинулся к проходу, ведущему на верхние ярусы лабиринта. По дороге мне даже никто не встретился, но от этого я нервничал только больше. Слишком легко. Пустые коридоры, ни патрулей, ни случайных прохожих. Но мне казалось, что сама темнота наблюдает за мной глазами Третьей, что одна из её теней прячется в моей тени. Новая печать поддавалась куда тяжелее. Я провозился с ней не меньше часа и влил столько сил, что мне захотелось тут же упасть и проспать ещё лет десять. Но было нельзя, и я заставил себя идти дальше. «Здесь я вижу уже не так хорошо, — сказала моя соучастница непривычно взволнованным голосом, — придётся тебе полагаться на свои эльфийские уши». В моих эльфийских ушах тем временем стучало сердце и шумела кровь, и я точно не знал отчего это — от волнения или от усталости. Но коридоры были всё так же пусты и темны, словно вся секта разом вымерла. Я понимал, что лабиринты были огромны и простирались на десятки километров вдаль, а количество членов секты в сравнении с ними невелико, но меня не покидало ощущение, что я приближаюсь к западне. Мне казалось, кто-то ступает за мной след в след, я чувствовал взгляд на своей спине, но когда оборачивался, не видел ничего, кроме темноты. Я совсем забыл, что и у темноты бывают глаза. Я прокрался по коридорам до комнаты, в которой был запечатан алый кристалл. Повторив путь, который в первый день пребывания здесь проделали мы с братом, ведомые Третьей, я замер около стены, в которой должен был вычертить дверь. «Точно справишься?» «А у меня есть вариант не справиться?» «Только если ты хочешь стать тенью». Я не хотел. Приставив к стене нож, я попытался нащупать заклинание. Не хотелось зря портить лезвие о шершавый камень. Но в тот момент, когда я сосредоточился на магии, тьма приблизилась вплотную. Ко мне потянулись руки, тьма стекала с них, скатывалась, как гладкая ткань. Одна рука легла на мою, сжимающую нож, а другая схватила за шею под подбородком — ещё не боль, но обещание боли. — А я всё думал, куда ты идёшь? Ещё и крадёшься, как вор, всё время оглядываешься. Сначала я почувствовал облегчение, услышав знакомый голос Агаси, но потом понял, что звучит он странно. Шипящий, холодный, обвивающийся вокруг шеи, как змея. Агаси, которого я знал, не говорил так. У него всегда были немного ленивые и вместе с тем задиристые интонации, но я не мог его с кем-то спутать. Я дёрнулся, пытаясь высвободиться, но рука на шее сжалась лишь плотнее. Ногти впились в кожу, и мне стало трудно дышать. «Отпусти!» — Ну не дёргайся, будь хоть раз послушным. — Он рывком развернул меня к себе, на мгновение выпустив. Я хотел оттолкнуть его, но рука Агаси тут же снова схватила меня за горло. — Неужели не рад меня видеть? Я был совсем не рад увидеть такого Агаси. Один его глаз — как и у брата — теперь был серым, словно из радужки забрали весь цвет, второй же тёмный походил на беззвёздную бездну. Мне было страшно и странно смотреть в эти глаза и понимать, что в том существе, которое держало меня, не осталось ничего от Агаси. Но вдруг он нахмурился, и будто тень боли легла на его лицо. — Прекрати. Перестань так смотреть на меня. Твои глаза… демоны, какой мерзкий цвет. Не знаю, что было такого в моих глазах, но я продолжал смотреть на Агаси раздражённо и упрямо, как всегда смотрел, когда хотел сказать: «Ты делаешь то, что мне не нравится, перестань». На секунду в выражении Агаси проскользнула неуверенность, его пальцы разжались. Я жадно вдохнул, прикрыв на мгновение глаза, и это было ошибкой. — Давно надо было обратить тебя тенью и скормить всю твою ауру Моркету, — холодно бросил он, и его ладонь с силой ударила меня в грудь. Я толком не понял, что произошло. Мне показалось, что пальцы Агаси вцепились прямо мне в рёбра, что он сейчас раздвинет их, как створки шкатулки, и вырвет ещё бьющееся сердце. Боль потекла по телу ледяной рекой. Я попытался оттолкнуть Агаси магией или самой аурой, но она будто онемела, застыла под его рукой. Весь свет моей жизненной силы ложился ему в ладонь, моркетский туман сгонял его туда, и я понял, Агаси сможет пресечь мою жизнь легко, как серпом срезать сноп пшеницы. «Ты не сделаешь этого, — подумал я, — ты вредный, грубый, язвительный, тебя едва можно выносить, но беспричинная жестокость — не твой порок». Я был на него просто безумно зол. Так зол, что он поддался влиянию Третьей, но ещё больше я ненавидел саму Третью. Агаси оттянул на себя всю живую часть ауры, и мне показалось, что он медленно выворачивает разом все мои кости. Я не понимал, как могу вмещать в себя столько боли и оставаться живым. Агаси занёс руку, чтобы перерубить связь между мной и аурой. Но я был быстрее. Отчаяние, злость и боль заставили меня взмахнуть рукой с ножом. — Приди в себя, безмозглое уличное отродье! Короткая невыносимо-яркая жёлто-зелёная вспышка. Тусклый блеск ножа. Мой собственный удушливый кашель, когда руки Агаси отпустили меня. Кровь на лезвии. Кровь, капающая на каменный пол. Я не хотел. Я не хотел. Не хотел. Я поднял взгляд на Агаси. От виска до скулы растянулась алая кровоточащая полоса, чудом не задевшая глаз, пройдя совсем рядом с уголком. Но он стоял и смотрел на меня, задумчивым взглядом, таким же, каким вглядывался в строки, которые не мог прочесть, и будто и вовсе не замечал текущей по лицу крови. — Прости. Я не хотел. Я случайно. Я просто… — Так вот какой у тебя голос, оказывается. — О чём ты?.. И только тогда я понял, что произношу все слова вслух. Мой голос, вопреки ожиданиям даже не был хриплым. Казалось, я не молчал и дня. Агаси, как бы между делом, скользнул пальцами по ране, останавливая кровь, но не заживляя, на это моркетская магия была неспособна. — Я сейчас всё поправлю, — пообещал я и встав тут же потянулся к нему. — Утихни, псина ты бешеная, еле на ногах держишься, а ещё лезешь куда-то. — Привычный грубый и сварливый тон Агаси нравился мне куда больше. Даже на то, что он оттолкнул мою руку, я не разозлился. — Я не псина. — Но всё же бешеный. С этим я спорить не стал. — Я потом всё поправлю, когда выберемся отсюда, — сказал я, — сейчас мне нужно только открыть эту дверь. — Если ты видишь здесь дверь, то ты тронулся даже ещё сильнее, чем я, — авторитетно заявил Агаси. Я фыркнул и закатил глаза. Точно помня, где проходил контур двери, я вычертил его лезвием, оставляя едва заметный след магии. После глубоко вдохнул и собрал всю силу, которая у меня осталась. Я очень боялся, что именно сейчас не справлюсь из-за собственной слабости. С другой стороны, ударить лицом в грязь на глазах у Агаси было бы унизительно. Эта тварь мне до конца жизни такого не забудет. Приложив руку к чёрному камню посреди очерченного контура, я собрал все силы, которые у меня остались. Я взял даже то, что не хотел бы отдавать. Задействовал так много энергии, сколько не мог себе позволить, и потом явно поплачусь за это годами жизни. Теперь энергия текла сквозь меня не так легко, как раньше, словно вода по полузаваленному камнепадом руслу. Но я заставил поток силы удариться в чёрный камень со всеми теми злостью и ненавистью, которые питал к Третьей. — Откройся, — приказал я, и дверь подчинилась. В этот раз чернота внутри контура рассеялась, открывая проход в небольшую восьмиугольную комнату. Только сейчас я понял, что она находилась точно над залом с купольной крышей. Всё это была часть одной огромной магической формулы, принцип работы которой я вряд ли смогу постичь хоть когда-то. Войдя внутрь комнаты, я обернулся и, гордо вздёрнув голову, посмотрел на Агаси. — Скит, только не делай вид, будто для тебя это как пальцами щёлкнуть, выглядишь так, будто вот-вот откинешься. «И чувствую себя так же». — Но признавать этого я не собирался. — Но комната эта тебе зачем? — Разобью этот кристалл, — я подошёл ближе и положил ладонь на его слабо светящуюся красным гладкую поверхность, — и высвобожу силу, она поможет переместиться к Альбису. — К Белому городу, — задумчиво повторил Агаси. — Нормально. Только я сначала тебя кое о чём попрошу. Такая странная нерешительность со стороны Агаси меня насторожила. Он не предупреждал о том, что попросит. Он вообще не просил. Он либо требовал, либо просто брал. — Ты не мог бы… ну… — Он отвёл разноцветные глаза, посмотрев куда-то в один из углов комнаты. — Убить меня. Я подумал, что ослышался, и поражённо уставился на Агаси. Он вздохнул и, взяв мою руку, всё ещё сжимающую нож, потянул к себе. Теперь остриё упиралось точно туда, где между рёбер билось его сердце. Мне нужно было только резко податься вперёд, разогнуть локоть. Но зачем? — Не делай такие удивлённые глаза, я же уже объяснял. Сейчас я едва удерживаюсь, чтобы снова не обратиться той тёмной тварью, которая на тебя напала. Я больше не контролирую свою ненависть. Третья держит меня на поводке. Я так не хочу, — он снова потянул мою руку, нож прорезал ткань серой рубахи, едва вонзился в кожу и замер. — Сам я не могу всё закончить. Это часть приказа. Не могу даже не остановить кровь из открытой раны. Так что только одним ударом. — Мы можем просто сбежать вместе, а потом я придумаю, как снять с тебя чары Третьей, — пообещал я, пытаясь отдёрнуть руку, но Агаси не отпускал. — Она дала мне имя и тем привязала к себе. Это не снять так просто. А моркетская тьма теперь часть меня — её тоже легко не выкинешь. Тебе просто не хватит сил, чтобы сшить меня воедино раньше, чем моя ненависть тебя прикончит. Я понимал, что он прав. Мне не хватит сил даже на то, чтобы снова привести его в чувство, если тьма опять затуманит его сознание. Но убить его… — Я не могу. — Накрыв ладонью руку Агаси, я разжал его пальцы. — Сейчас я, как ты и хочешь, уйду, но потом обязательно вернусь за тобой и за братом, тогда я буду не один и стану сильнее, я обязательно всё исправлю! — Скит, — выдохнул Агаси с неожиданно тёплой, почти нежной улыбкой, которая застала меня врасплох, — твоя доброта такая безжалостная. Агаси вдруг погладил меня по волосам, потом взял моё лицо в руки, как делал всегда, но в этот раз вышло даже бережно. Всё это было странно, и от предчувствия беды у меня на сердце становилось всё тяжелее. — Когда ты вернёшься, здесь уже некого будет спасать. Если мы встретимся ещё хоть раз, кто-то из нас точно умрёт, и я не хочу, чтобы это был ты. Так что просто забудь обо всём, что здесь было, и живи, как жил. — Я не смогу, — возразил я. — Конечно, — легко согласился Агаси, — поэтому мне придётся тебя заставить. Я хотел сказать, что он идиот и несёт бред. Как он может заставить меня? Но потом понял, что идиот здесь только я. Пока я всецело сосредоточился на нём и его словах, Агаси окружил меня своей магией. Она уже опутала меня и жала только приказа, чтобы схватить. Я дёрнулся, но Агаси снова не отпустил. — Спокойно, это не больно. Я немного научился манипулировать памятью, так что просто постой смирно, и всё быстро закончится. — В конце он произнёс моё настоящее имя с горечью и тоской. И в этот момент ловушка заклинания захлопнулась. Что-то начало проникать в голову. Это было странное чувство. Так ты, случайно опрокинув чашку на книгу, смотришь, как влага размывает написанные слова, но не знаешь, что сделать. Как это остановить. — Прек… Но Агаси зажал мне рот рукой. — Не в этот раз. Его магия въедалась в меня. Я чувствовал, как бледнеют воспоминания, словно становясь всё дальше. Будто чья-то рука вырывала из книги одну страницу за другой и прятала в шкатулку, которая потом, я знал, закроется на прочный замок. Но я не хотел этого! Моркетская магия тоже держала меня, но злость и близость моей невидимой соучастницы придавали мне сил. Я заставил руки и ноги двигаться, оттолкнул Агаси, вырвался из его то ли хватки, то ли объятий. Но моя память так и продолжила распадаться. И когда я пытался схватиться за очередное воспоминание, удержать его, оно крошилось словно высушенные безжалостным солнцем древесные листы. — Никогда не слушаешься, ненавижу тебя за это, — сказал Агаси всё тем же печально-тёплым голосом. — Я отомщу тебе, — сказал я, судорожно отступая назад. — Непременно, — ответил Агаси насмешливо. Меня колотило от усталости и страха, чужая магия всё ещё убивала мою память. Бессильные слёзы обиды и злости туманили взгляд. Но я занёс руку с ножом над кристаллом. «Просто разбей его, и всё закончится». — Я не знаю, кто сказал это, я сам или моя соучастница. Но я размахнулся и опустил лезвие, окутанное жёлто-зелёным свечением, на кристалл. Комната наполнилась звуками — треск и звон, словно билось стекло, ломались ветви и скрещивались клинки. Я отшатнулся, зажимая уши руками, но звуков становилось всё больше — завывание ветра перерастало в волчий вой и безудержные безумные человеческие рыдания, хохот и крики ужаса. Какофония моркетской музыки. Но звуки эти пронеслись мимо, как собачья свора, и стали постепенно затихать, тая вдали коридоров. Осталось лишь свечение, густое словно туман, сочащийся сквозь трещины в кристалле. — Я скажу всем, что убил тебя, рассеял в пыль и закопал в пустыне, заставлю себя самого поверить в это, — весело сказал Агаси, хотя из его тёмного глаза тоже текли слёзы, смешиваясь с подсохшей кровью. — Мой брат разозлится, — ответил я, медленно тонущий в алом свете, который становился всё холоднее. — Будет в ярости. Но сейчас увидеть на его лице эмоции — редкость. Так что я даже рад. — Не надейся, что я так просто тебя забуду. — Меня ты забудешь в первую очередь. Туман из алого сделался фиолетовым, потом синим. Вся комната потонула в нём, так что я мог видеть только силуэт Агаси. — Но кое о чём всё же помни, — его голос всё ещё был деланно весёлым, но заметно дрожал, — при следующей встрече — нож прямо в сердце без лишних разговоров, иначе я убью тебя. Я хотел крикнуть ему, чтобы катился он к демонам, я никогда так не поступлю, но синяя бездна уже поглотила меня.

***

Я видел выжженную землю и мёртвый город, видел огромную чёрную башню, сгорающую в пламени таком горячем, что стоя в нескольких километрах от неё, я чувствовал его жар. Проглотив башню, огонь пополз по земле алыми трещинами в гладком сером камне улиц, потёк по ним реками. Но когда огонь почти настиг меня, чья-то рука накрыла мне глаза и снова потянула вниз. Когда рука исчезла, глаза обожгло светом. Я тут же закрылся, шипя от боли. После тьмы коридоров видеть настоящее солнце было страданием. Попытавшись оглядеться, я увидел лишь чёрный женский силуэт перед собой, очерченный слепяще-золотым светом. Я испугался, что это Третья, но вдруг услышал знакомый голос. — Ещё не забыл меня? — Это был голос моей соучастницы. Теперь её руки лежали на моих плечах. Я покачал головой. Заклинание Агаси всё ещё разъедало мне память. Коридоры сливались в единое чёрное пятно, образ самого Агаси мерк — его голос, лицо, жесты. Я даже не помнил, почему не хочу его забывать. Схватившись за нож, я магическим зрением попробовал различить путы заклинания, и, недолго думая, полоснул по ним лезвием. Задел ещё и ауру и повалился на брусчатку, задыхаясь от боли. — Твоя решительность иногда бежит вперёд разума, Нарро, — сказала она, со спокойной строгостью склоняясь надо мной. — Ты нарушил магию, но не разрушил. — Так помоги мне, — попросил я. Боль всё нарастала. Моя память разрушалась всё быстрее. Кто наложил на меня это заклинание? Почему? Как я оказался здесь? Магия перекидывалась с одного воспоминания на другое, как огонь, пожирающий страницы. У меня оставалось всё меньше. Я снова потянулся к ножу. — Я не могу, — ответила она, — моё воздействие на этот мир весьма ограничено. Её силуэт становился всё прозрачнее. Теперь она напоминала тень. Сквозь неё я видел белые дома полузнакомого города. Где я? Почему я здесь? Зачем? Откуда-то слышался шум волн, крики чаек, даже отдалённые голоса, но я не мог разобрать ни слова. Боль заглушала всё. Повреждённое заклинание будто мстило мне за нанесённую рану. Я потянулся к ножу, но случайно схватился за лезвие и порезал пальцы. Кровь на брусчатке. Это что-то напомнило мне. Но что? Было так страшно. Так больно. Как это исправить? — Пожалуйста, — попросил я, судорожно хватая ртом воздух, сжимаясь на грязных камнях. — Останови это. Почему мне так плохо? — Боль, причинённая из любви, — тихо сказала она, касаясь моих волос легко словно дуновение ветра, — всё ещё боль. Кем она была? Почему не желала или не могла помочь? Магия. Всё дело в магии. Она причиняла боль. Она убивала меня. Она не несла ничего кроме разрушения и опасности. — Я не могу помочь тебе сейчас, но если наши пути пересекутся в будущем, я обещаю не причинить тебе зла. Кто она? Кто я? Почему она уходит? — Не оставляй меня, — проскулил я, пытаясь схватиться за призрачную руку, но она растаяла в моих пальцах. Магия выжгла всё и оставила после себя пепелище, с которого я смог вынести лишь жалкую часть себя прежнего. Боль начала утихать, потому что болеть уже было нечему. Я лежал на брусчатке, почти мёртвый, смотрящий в одну точку затуманенным от слёз взглядом. — Может это и неплохо, — шепнул мне незнакомый голос, — может быть, это и правда высшее благо — забыть всё, что ты потерял.