Они пожалеют об этом

Они знают, что совсем скоро пожалеют об этом. Определенно, пожалеют о недолгих прогулках после изнурительных рабочих будней. Вечерами в Конохе прохладно и Сакуре ужасно неловко ходить по пустеющим улочкам деревни в накидке Шестого. Она теплая, плотная. Пахнет одеколоном и совсем немного, почти выветрившимся за день, табаком. В Конохе разгуливается шальной вечерний ветер. Холодит нежную девичью кожу, по-хозяйски под одежду прокрадывается, ощутимо оглаживает спину. Сакуре совсем не нравится. Вместо ветра она бы с удовольствием почувствовала на этой самой спине холодные, полюбившиеся за столько лет, руки. И она их чувствует. Не на спине, правда. Чужая ладонь, оглаживает плечо, останавливая движение владелицы. Сопротивляться ему не хочется, да и по статусу все-таки не положено. — Устал? — улыбается девушка. Вопрос сам по себе бессмысленный, ответа не требует. Одни мешки под глазами и тяжелое дыхание красноречивее любых слов. Какаши жмурит глаза, соглашаясь. Достает из кармана начатую пачку, прикуривает. Становится чуть левее, чтоб ветер тащил дым подальше от Сакуры. Она дымом дышать не любит, хмурится. Зато ей нравится встать в стороне и рассматривать любимое лицо, не скрытое грубым материалом осточертевшей маски. Без нее бывший сенсей выглядит лет на пять моложе, если не больше. И даже, едва начавшая проявляться, мелкая россыпь морщинок вокруг глаз совсем пропадает из виду. Их, даже в простые дни, замечают немногие, только вот Харуно знает куда смотреть. Шестому слегка за тридцать, но ее это совсем не смущает. К черту, цифры. Насчиталась уже. — Ветрено сегодня, — заметил мужчина, отведя руку с зажатой между пальцев сигаретой в сторону от приблизившейся Сакуры. Поблизости никого. Они ушли далеко от резиденции и оживленных улочек. В этом парке и днем-то редко можно было кого-либо встретить, а уж о столь позднем времени и говорить не стоит. Здесь им спокойнее, никаких лишних глаз. По крайней мере, на первый взгляд. Шестой садится на одно из высохших бревен-скамеек и удобнее усаживает Сакуру на своих коленях. Она жмурит глаза от случайного облачка белесого дыма, прячет лицо, уткнувшись холодным носом в хатакиевскую ключицу. Расслабляется, жмется сильнее. Их здесь никто не видит, можно не прятаться. Можно спокойно разговаривать, не боясь, что проницательная Ино заметит лишнее в чуть сбившемся дыхании, краснеющих щеках или едва меняющейся тональности голоса. В плане скрытности Какаши всегда был намного успешнее. Опыт, пожалуй, сказывается, да и маска в этом деле многое решает. Впрочем, о лишнем все же немногие, но догадываются. Язык за зубами держат, к счастью, мозгов хватает. Да и не лезут с рекомендациями, это, пожалуй, тоже плюсом в их карму. Только вот Нара частенько усмехается, не осуждающе, что уже радует. Харуно все равно хочет когда-нибудь ему врезать. Рука у нее тяжелая. Шикамару, однако, однажды все-таки не выдерживает. Ловит у двери, когда большая часть шиноби расходится после собрания. Взгляд у него задумчивый, понимающий даже. Сакуре не нравится, что она впервые может предугадать его слова. — Не пожалей потом об этом, — шепчет он, придержав за руку. Девушка чуть виновато улыбается. Они оба знают, что пожалеет. У нее просто возраст такой, когда еще позволительно совершать глупости. *** Какаши не любит больницы, утро понедельника и идиотов. Пятая, пожалуй, из природной гадкости, обожала соединять это в единое целое и доводить его до истерики. Впрочем, да, немного преувеличено. Хатаке вообще-то выносливый, но плановые осмотры пропускает с завидным постоянством. Он — хокаге, ему никто не смеет указывать. Цунаде вполне может с этим поспорить. Она — суровая женщина. Временами безумно занятая женщина. Пост главы деревни — это всего лишь пост главы деревни, а больница — ее детище. Поднятая совместными усилиями многих опытных шиноби почти с колен, в короткие сроки ставшая одной из лучших в стране Огня, специалисты в своих сферах там были подкованы. Только вот казусы все же случались. Один такой случается сразу же по притаскиванию ворчащего Хатаке в здание больницы. В те долгие секунды, что взволнованная работница дергает Пятую за рукав, женщина прожигает отводящего взгляд Шестого тяжелым взглядом. Просчитывая, видимо, вероятность того, мог ли он стать виновником всех этих бед. Но, к сожалению, Хатаке все-таки не всесилен. Хитрожоп, тут сомнений не было, но определенно не всесилен. Цунаде тяжело вздыхает и спихивает, собравшегося было уйти, мужчину в руки зазевавшейся Сакуры. Сама уходит, даже обгоняет семенящую рядом перепуганную работницу. Какаши эту девчушку впервые видит. Халатик ей, пожалуй, слегка маловат. — Сенсей, — шипит недовольная Харуно. Тонкие сильные пальчики больно щиплют за локоть. — Такими темпами у вас новый шаринган вырастет. — И что-то мне подсказывает, что в этот раз его с не меньшим энтузиазмом выдернешь ты, — вздыхает мужчина. Приобнимает бывшую ученицу за плечи и тянет по направлению к кабинетам. — Пойдем, почувствуешь себя всемогущей. Сакура благодарит всех всевышних, что кроме них в холле никого нет. От его слов девичьи скулы горят и неизбежно краснеют. Хорошо, что этого, кроме Шестого, никто не видит. — Поверьте, сенсей, вы это надолго запомните! *** Во время осмотра девушка, всматриваясь в покрасневшие от недосыпа серые глаза, довольно часто поглаживала пальцами скрытые маской мужские скулы. Взгляд у нее серьезный, сердитый немного, но с маленькой долей смущения. Какаши хмурится, скребет пальцами плотную ткань на колене и едва держится. Он всегда знал, что не железный. Признавать этого не любил, да и повод в последнее время не было. До сегодняшнего дня. Да и снять скопившееся напряжение не представляется возможным. Тащиться в бордель в его положении не самое верное решение. Какаши умеет держать себя в руках, а еще слишком уважает свою бывшую ученицу, чтобы позволить себе очернить ее одноразовой близостью. Сложно удержаться. Осознание того, что она выросла у него на глазах, заставляет остановиться, задуматься. Взвесить все «за» и «против», в очередной раз сдержаться. Только вот у недооцененной им Сакуры свои желания, свои демоны, которые тоже требуют внимания. В его поисках, они иногда выползают наружу. Они мелкими чертиками пляшут в меняющемся взгляде, когда плотная маска под воздействием ловких пальчиков стягивается вниз. Учащается дыхание. Точка невозврата, ехидно посмеиваясь, удаляется дальше. Ну и черт с ней, а сидеть на его коленях немного неудобно и жутко волнительно. Какаши сжимает пальцы на ее талии, второй рукой придерживает за бедро и чувствует себя едва ли не девственником. Целоваться с Сакурой кажется чем-то чересчур правильным, чувствовать дрожь ее тела — приятным, ощущать тонкие пальцы в волосах — непривычно. Для него, впрочем, эти ощущения давно забытые, для нее — совсем новые, неизведанные. Сакура даже теряется. Дышит сбивчиво, рвано, ее заметно потряхивает. Какаши останавливается, переводит дыхание, спрашивает: — Ты дрожишь, все в порядке? — Я… Мне… — Черт, — усмехается он, уткнувшись носом в девичье плечо. — Я и сам дрожу. Сакура тихо смеется, утягивает его в новый поцелуй, более спокойный, более смелый. Мысль о том, что им еще придется пожалеть о происходящем уходит на второй план. К черту и ее, и гребанную точку невозврата туда же. Приоткрывшуюся дверь кабинета они не замечают, а Какаши уж точно не проговорится Сакуре о последовавшей взбучке от Цунаде. Женщина поймала его в резиденции, после собрания вечером того же дня. — Хатаке, ты — кретин! — выплюнула Пятая, разливая в пиалы первую порцию саке. Выпить им обоим сейчас кажется не самым плохим решением. — Кретин, — кивает мужчина. Спорить с ней он не собирается.