Хорошие девочки не плачут, плохие мальчики не смеются

Её отец был при деньгах, а мать — при родословной. Это был лицемерный союз, расчётный брак, который был желанием молодых, а никак не родителей. Со стороны отца — его можно было только уважительно называть «отец», никаких «папа», «папочка», «папуля», но не больно-то и хотелось — ни бабушки, ни дедушки не было. Со стороны матери были и бабушка, и дедушка. Бабушка была старой, давно выжившей из ума, её содержали в сумасшедшем доме в Кокуё, кормили три раза в день, пичкали таблетками — пять, а ещё она постоянно читала Коран и «Исповедь неполноценного человека», хотя санитары уверяли, что читать — громко сказано, она давно не могла даже имени своего произнести, не то что думать, анализировать, осознавать. Дедушка был младенцем до поры до времени. Мать говорила забыть о нём. Мать говорила, что о нём в их семье нельзя говорить. Мать била её каждый раз, когда чувствовала на тонкой детской коже травянистый аромат жасминового чая. Мать выплёвывала проклятья своему отцу, нанося на её итак бледное лицо тонну пудры, даже после того, как тот перестал быть ребёнком. Хибари Кёя должна была быть фарфоровой куклой. Это была её единственная задача, и мать вечно шипела, что и с ней она не справляется. У неё должна была быть идеальная белая кожа, поры, забитые пудрой, грустный взгляд, тонкие руки и ноги, осиная талия. Иногда Кёя считала, что мать просто хочет однажды сдать её в школу гейш. Или бордель, как повезёт. В груди из года в год цвела ненависть: на отца, запертого в кабинете, закрытом, холодном, отстранённом, с хриплыми нотками и чёрными глазами; на мать, облачённую в кимоно, не воспринимающую её за человека, дрессирующую, словно собачку; на прислугу, ходящую по дому бледными тенями, шарахающуюся от неё, как от огня. Единственной отрадой долгое время был только дедушка. Он подлавливал её на выходе из школы, в шутку журил за тесты — «перестань быть такой идеальной, опять девяносто восемь баллов, постыдилась бы», — заваривал чай и предлагал помедитировать. Внутри Кёи жила сила, она клокотала, билась о рёбра, причиняя жгучую боль. Внутри Кёи цвела ненависть, оплетая сердце и впуская в него свои шипы. Внутри Кёи гнил Бог, один из тех, кто возвращает домой потерянных детей. Внутри Кёи кричал только что родившийся воин, она желала действовать и биться со всем миром. Но вместо этого пила жасминовый чай и терпела побои от матери, приказывающей ей быть тонкой и нежной, как веточка сакуры. Хибари Кёя ненавидела сакуру. *** Матушка складывала руки на груди и хмурила тонкие выщипанные бровки. Матушка кривила рот в ужасном оскале и глубоко дышала. Матушка материлась как сапожник. За её облачённой в воздушную блузку спиной прятался отец, потирал свои глупые очки и делал очень грустные глаза. Они с Киоко должны были ходить по струнке. Только спустишь на секунду маски идеальной доченьки и сынка, как эта волчица, пытающаяся влезть в тушку только что убитой и выпотрошенной ею овцы, скалила зубастую пасть и кричала. Орала. Визжала. Реохей н-е-н-а-в-и-д-е-л свой дом. Ему нравился бокс, он его любил, просто обожал, правда. И был так рад, когда матушка поддержала его увлечение. Но как быстро это превратилось в навязчивое, удушливое нечто, жуткое чудовище, что-то из лавкрафтовщины. Матушка постаралась, чтобы в его гардеробе осталась только спортивная одежда, чтобы нос всегда закрывал один из одинаковых белых пластырей — Реохея лёгкое искривление, полученное в драке глубоко в детстве, ничуть не смущало, а вот её — да — и чтобы он никогда не появлялся на людях в очках. Линзы жгли глаза с непривычки, а сердце жгла детская обида. Каждый ребёнок хочет, чтобы родители его любили. Матушка любила только их образы. Киоко было ничуть не легче. Она должна была быть отличницей — за любой тест, написанные меньше, чем на девяносто пять балов, матушка ставила её на горох в гостиной. Она должна была быть красавицей — если Киоко съедала маленькую шоколадку, даже на праздник, даже если сама матушка подарила её, то тут же была оттаскана за волосы в туалет. (Реохей долго плакал, когда в одиннадцать лет его маленькую сестрёнку на все летние каникулы положили в больницу — булимия прогрессировала). У неё должны были быть идеальные длинные волосы — матушка сама похерила это, загубив здоровье родной дочурки, поэтому в очередном нервном психозе рубанула их почти под корень. С тех пор волосы не отросли ни на сантиметр — любая длина обрезалась, чтобы концы секлись хотя бы не так заметно. И главное — сестра должна была ходить на свидания с каждым мальчишкой, который только мог ей предложить. Но выйти замуж обязана была только за богатого, да. Сасагава Реохей ненавидел свой дом. *** Тхэквондо, карате, борьба, бокс, капоэйра, армрестлинг. Живопись, вязание, глина, гитара, флейта, скрипка. Черчение, английский, китайский, русский. По выходным ещё вечерний кружок оригами. Мама считала, что её ребёнок должен знать все. (Сама-то она была глупой). Мама считала, что растит будущего политика или бизнесмена, подкованного во всех областях. Мама считала, что это польза. Ямамото Такеши пахал как лошадь. С юных лет он привык вставать в пять и ложиться в десять, делать всю домашнюю работу, все уроки от репетиторов, его расписание было забито под завязку, и даже поход в туалет или душ был запланирован и регламентирован — не больше пяти и пятнадцати минут соответственно. Отец говорил маме успокоиться. Отец потирал глаза, тяжело вздыхал и шёл пахать, чтобы зарабатывать больше и содержать семью. А мама все тратила, и тратила, и тратила. Она за всю свою жизнь ни разу не работала, хотя бы старшую школу закончила, и то хлеб. Отец говорил, что влюбился в её простой характер, в добрые глаза, в лёгкую наивность. Он считал это флёром молодости, тем, что со временем превратится в домашнюю мягкость. Но мама была простой, как доска, вычерчивающей расписание на большом ватмане, который потом повесили в спальне, глупой, очень глупой! Уже в четвёртом классе, когда из-за увеличения домашки пришлось вычеркнуть армрестлинг, вязание и оригами — как минимум, Такеши уже выучил там всё, что только мог, — ему не о чем было с ней поговорить. Любые судачества о соседях, фальшивые новости, перебирание одной и той же истории, которую ей рассказали подруги… Такеши сам добавил в расписание бейсбол. Теперь он понимал отца, который вечно сбегает из дома на работу — мама была жутким чудовищем, мечтавшим довести его до короши и сожрать потроха. На кендо она его записала сама. Ха, Ямамото Такеши ненавидел своё расписание. *** Е-ба-нутая семейка! Отец — вечно пропадающий где-то нефтяник, мать — наглухо отбитая, дочь за-е-ба-лась. В пять лет к ним приезжает старик, добрый Санта Клаус с короткой бородой и забавными сланцами — ну точно с Северного Полюса, решил погреть кости в нерабочий период. Дедушка был добрым ровно семь минут разговоров с матерью, пока не понял, что, сюрприз, у той в голове ветер, ничего, пусто, не-а. А потом он стал просто дедом, таким, знаете, который должен умереть от пули старого врага, жизнь которому он сломал в далёкие двенадцать. Отец улыбался ему, крутил-вертел в руках свою доченьку и хорохорился, чуть ли перья не распушал. Добрый дедушка сказал: «Ладно, отдаю тебе Консультационку. Ладно, проверю малышку. Ладно, будет претенденткой». Тсунаёши в пять лет не хотела быть наследницей нефтяной компании, а просто рисовать рыбок и играть во дворе. Добрый дедушка выставил её за пределы двора, отобрал карандаши и альбом и стал ждать. Маленькая собачка, что волкодав, для ребёнка хуже смерти, но страх заставлял крохотные ножки бежать и со слезами смотреть на смеющихся мать и отца, на доброго дедушку. Тсунаёши, блять, загорелась. Дедушка пламя запечатал, как-никак добрый, но в памяти этот инцидент сохранился на всю жизнь. Хорошо, что отец после стал появляться дома раз в года два-три, а затем и вовсе пропал — так мама сказала, — но с него сталось бы просто уйти к любовнице и наплести этой глупой женщине с три короба. Тсунаёши считала свою мать глупой. Тупой. Ёбнутой. Про таких говорят — ох, бедная, контузило. Таких остерегаются. О таких сплетничают. О Тсунаёши тоже сплетничают: у неё мешки под глазами, волосы аки гнездо, юбка длиннее колена и выбивающийся из бомжатского образа чёрный лак на ногтях. Хибари Кёя грозится избить её каждый день, но вместо этого снова пиздит тупых волейболистов. Ямамото Такеши садится рядом с ней и смеётся очаровательно, пока почти все девчонки в параллели пускают на него слюни. Сасагава Киоко вечно зовёт её пройтись по магазинам или поесть пироженок после школы, а её брат ошивается где-то рядом и орёт. Тсунаёши владеет интуицией, как в манге. Да, протагонистка хорошего сёнена, только неправильного, в котором девчонка — главный герой. Ебанутый такой сёнен, на любителя. Киоко-чан, наверное, понравилось бы. Тсунаёши видит, что вокруг неё складывается компания наглухо отбитых — два дебила, курица и боевая стерва, — а сама она тупая, как пробка, некрасивая, как персонажи Бертона. Марта Даннсток на минималках. Такая же не-такая. Они все впятером — е-ба-нутая Семейка! — Эй, народ, кто поможет мне убить мою мать? *** Тсунаёши матерится, как старый моряк, хуже — только Кёя. Ямамото смеётся и говорит, что идеальные девчонки именно такими и должны быть: курить с пятнадцати, пить с тринадцати и материться с восьми. Они собираются в заброшенном кинотеатре Кокуё после школы, Киоко-чан пропускает встречу каждый четверг и субботу — у неё психиатр, ей нельзя, но остальные приходят, как заведённые. Если отрубить курице голову — она же побежит? Зачем ей голова? Она её не использует толком. Тсунаёши думает, что это весело, круче, чем поджигать тараканов: у неё их дома тьма тьмущая, ночью на кухне такие шебуршелки, что мурашки по коже бегают без остановок. Мать, конечно, их не замечает. Она только слона в гостиной заметит, и то не точно. — Давай отрубим ей голову! — улыбается Такеши, и Тсунаёши хмыкает. Интересно, её мать без головы тоже продолжить быть курицей — в смысле, матерью — и приготовит ужин? — Давай. Опыта в убийствах у них ноль. Кёя говорит, что, знаете, её дедушка профессиональный киллер, но он уехал из Японии месяц назад и вряд ли вернётся в скором времени. Такеши машет битой, попадает камешками по битым стёклам, представляя вместо стёкол свою маму, и делится рассказами об отцовской молодости с катаной, которую он похерил свадьбой. Во вторник они приходят к Тсунаёши домой, находят моющее средство, читают отзывы в интернете. Закупаются перекисью — ну, на всякий, Кёя считает, что лишним не будет. Реохей тише обычного говорит, что, мол, тело спрятать негде, закопаем — найдут, в речку — а рядом мелководье. В горы тащить перед контрольной по химии — увольте. Тсунаёши хмурится и идёт на задний двор — там дырка за кустами, большая такая, через неё соседские собаки к ним иногда ходят. Тсунаёши уже не пять, она их не боится, она их сжечь может. Мать тоже сжечь может — внезапно, как озарение. В два ночи мать возвращается с псевдо-светского раута: такой местные «малёвки» и «цокалки» иногда устраивают, а матери там всегда рады, мать же за богатого вышла. Мать закрывает за собой дверь, снимает туфли, пошатывается. Реохей, выскочивший с лестницы, хватает её под локоть и ведёт на кухню. Мать смеётся и недоумевает — ой, мальчик, а ты кто? а ты чей? такой хороший? давай, я тебя усыновлю? Такеши на кухне взмахивает мечом для кендо, меч меняется на глазах, острое лезвие рубит артерию и застревает в позвонках. Силы не хватило, обидно. Мать валится на пол и хрипит, захлёбывается кровью. Кёя сидит на стуле рядом и хмурится, встаёт и всем весом прыгает на шею, хрустит чужими костями. Тсунаёши говорит — ну что ты так, Такеши-кун? никакой чистоты эксперимента. Такеши смеётся, чешет затылок и кается, мол, будет больше практиковаться, сильнее станет. В следующий раз такое не повторится, босс. Тсунаёши закатывает глаза и поджигает тело — оранжевое пламя лижет коленки Кёи, Киоко-чан смеётся и лезет под раковину за тряпками, а Реохей выпячивает грудь вперёд — смотрите, какой молодец, догадался с паркета её увести на плитку, чтобы кровь легче было оттирать. На следующее утро Тсунаёши звонит одной из «малёвок», спрашивает, когда «мамочка» вернётся домой, на что слышит чёткий посыл. Пожимает плечами и улыбается всей своей компании. Через три дня приходит дядечка из полиции и говорит Тсунаёши, что её мамочка пропала без вести. Тсунаёши закрывает лицо руками. Чтобы не смеяться. *** Кёя крутит в руках тонфа и скалится на Такеши. Оба в мятых рубашках на фоне заброшенного парка — Тсунаёши думает, что так выглядит истинная любовь, а не эти ваши сёдзё. Из «мамочкиного» гардероба в её быстро перекочевали старые рубашки в клетку, длинные носки, бежевые колготки да парочка вязаных кардиганов. Савада Нана уже с две недели пропала без вести, зато выяснилось, что её отец вовсе не исчез, просто пользуется всеми плюсами двойного гражданства. Полицейский косит в её сторону и говорит, что, ну, раз деньги с его счета приходят, значит она всё ещё под его опекой. А то, что он на звонки не отвечает — это не их проблема, прости, малышка, дальше сама выплывай. Тсунаёши почти счастлива, но ей всё ещё грустно, потому что её друзья всё ещё не свободны. Тёплый «мамочкин» кардиган и юношеский максимализм греют тсунино сердечко. Они скоро всех-всех убьют. Совсем. Например, маму Такеши-куна они подкарауливают в переулке у продуктового. Кёя лично сжимает её шею голыми руками, пока Реохей держит крепко-крепко, железно. Кёя говорит, что хочет купить наручники, Такеши признаётся Кёе в вечной любви, Киоко-чан смеётся и претендует на часть гардероба покойной Ямамото-сан. Её тело горит быстрее — Тсунаёши всё ещё тренируется на тараканах, только вот дня три назад соседские собаки «сбежали из дома и так и не вернулись». Поделом. Сасагаву-сан они вообще похищают после работы, везут в багажнике старой машины — её банда Кёи то ли украла, то ли одолжила у кого-то, а Реохей в теории умеет водить. В старом зоопарке Кокуё Киоко-чан скармливает ей яд — «ложечка за папу, ложечка за маму, ложечка за бесполезного мужа, ложечка за тупую дочь, ложечка за имбецильного сыночка, ну чего ты плачешь, дурёха?» — и больше всех наслаждается судорогам ног, обтянутых черными чулками. Она снимает один, натягивает на ногу и вертится — мне идёт? идёт?! — Реохей целует её в висок и говорит, что она самая красивая девушка в мире. Ямамото улыбается и возражает, потом что, ну, их три девочки все вместе делят первое место. Тсунаёши думает о своих волнистых волосах, лучистых глазах и тоненькой фигурке и не находит возражений. Тело превращается в пепел за две минуты — Тсуна считает, что это новый рекорд, пока Киоко-чан истерически смеётся. Потом просит Кёю достать ей пистолет. Тело Сасагавы-сана сгорает ещё быстрее буквально через пару часов. С Хибари всё сложнее — огромный дом, куча слуг и охранников. Мать не покидает дом, кроме храма, отец даже из кабинета почти не выходит, не то что в реальный мир. Кёя скрежётся зубами и больно сжимает руку Такеши. Тот в ответ обнимает её до хруста и зубоскалит. Но в один день Хибари выползают в купальню. Кёя знает тайный лаз, а Тсунаёши, сюрприз, умеет гореть и зажимать рот. (Не)мёртвые тела горят ещё быстрее, Кёя шутит, что Тсуна скоро пойдёт на рекорд. Мировой. Отрывает руку матери, ту, на которой фамильное кольцо, пока всё тело не почернело. Заворачивает её в пакет и забирает с собой. В воскресенье они гуляют по центру и присматривают себе жертву, пока не натыкаются на трёх воров. Мелкие сошки, не мафиози. Самое то. Но потом взгляд цепляется за Незу-сенсея, так неудачно решившего прикупить новый галстук. Незу-сенсей никому не нравится, а ещё выглядит странно и параноидально. Самое то. В его портфель легко подбросить мобильник Сасагавы-сан, кольцо Хибари-сан, колье Савады-сан, очки Сасагавы-сана да воротник с рубашки Ямамото-сан, пока он моется. А утром Киоко-чан очень легко изобразить крик — «это же матушкин телефон! откуда он у вас?! вы знаете, она пропала?!» Обнаруженная в морозилке рука с отпечатками точно-приточно Хибари-сан окончательно убеждает глупых полицейских, что они имели дело с хаотичным маньяком, скрывающимся под личиной математика. Тсунаёши смеётся и смотрит на тест по теме биквадратных уравнений — заслуженные шестьдесят семь балов от новой учительницы. Такеши приносит им суши, а Кёя — пиво. Они сидят в заброшенном кинотеатре и пьют. Они все очень счастливы. *** «Я еду в Японию», — пишет Реборн. «Ноно сказал, что там живёт дочка Иемитсу», — добавляет. «Я уже чувствую, как меня заебёт эта лань». Фонг смеётся — нет, ржёт. Он знаком с Тсунаёши-чан, милая девочка в коричнево-охрово-серых кардиганах, вечно волнистых волосах, с юбкой ниже колен и очаровательными длинными носками то с котятами, то с черепами. Ему позвонили с полгода назад и сообщили — «здравствуйте, Вы Хибари Фонг? тут такое дело — Ваша дочь погибла. убили. маньяк местный. можете позаботиться о внучке?» Фонг сначала вопрос не понял — чо о ней заботиться? Дом, набитый слугами, да и главная проблема устранена. Потом дошло, что не весь мир — мафия — и что от него ждут скорби. Ну, он приехал, постоял у урны с рукой доченьки, посмеялся с их семейного портрета, чмокнул внучку в лобик — умничка моя, сильная, хорошая, истинная Хибари — да умотал обратно в Китай. Парень у его девочки — мечник-убийца. Лучший друг в классе — спортсмен-задрот в очках, способный побороть медведя голыми руками. Подружки — отравительница, любящая пошмалять из пистолета, да Тсу-чан с пламенем неба. Хорошая компания. «Соболезную», — написал Фонг. «Лох;)», — прислал Колоннелло. «Блять, ещё одного наследника Вонголы угандошивать?» — посетовал Мармон. Некоторый люди удивлялись, узнав, что у каждого аркобалено есть страничка на фейсбуке, с которой они часто друг с другом переписываются. Нет, а чо им, почтовых голубей друг другу отправлять? Или наёмных убийц вместо гонцов, чтоб романтичнее было. Фонг ещё раз улыбнулся — блин, завидно даже, что не он в долги перед фамилья дивина влез. А то Реборн опять всё веселье себе заберёт, уёбок. *** Тсунаёши Савада (Реборн, ебланище ты европейское, мы в Джапане, тут Савада Тсунаёши) наглухо отбитая. Ямамото Такеши — человек-швейцарский нож. Сасагава Реохей не тупой, а притворяется, его сестра — по аналогии. Хибари Кёя должна была родиться парнем и ненавидит сакуру. Реборн ненавидит этих детей (но на самом деле очень любит). Когда он решил, что Тсунаёши мечтает признаться в любви Сасагаве Реохею, и выстрелил в неё пулей посмертной воли, Тсуна загорелась, вся одежда осталась на ней, а мягкие руки с мозолями попытались проломить Реборну череп. Когда Реборн послал на голову Тсуны подрывника-Гокудеру, она затушила все его бомбы и вырубила точным ударом в живот. Мальчишка успел переосознать жизненные ценности, пока лечил ожоги в местной больнице, а, вернувшись в школу, столкнулся с непроницаемой стеной — «вали отсюда, итальянский отброс, или мы тебя убьём». Бьянки слегла в кому на пару недель — Тсунаёши выпила её отравленный лимонад и даже не почесалась, в ответ сказав, что её подруга готовит многим хуже, а затем предложила попробовать. Шамал уверял Реборна, что его вырубили битой в первый же день работы в Средней Намимори, и Такеши, дружок Тсунаёши, со смехом признал, что, да, не стоило липнуть к его девушке. Ламбо Тсунаёши сдала в службу опеки без разбирательств, стоило тому только начать ныть, а И-Пин с лёгкой душой отправила Кёе — китайцы китайцам рознь. Рейтинговый Фуута разделил судьбу Ламбо, даже не раскрыв рта. Пиздец наступил для Реборна, когда Тсунаёши притащила к нему за шкирку Рокудо Мукуро, подпаленного в нескольких местах. Сказала, что тот тусовался в их любимом месте. Сказала, что в ус не дует о каком-то там приказе Ноно. Сказала, что он её бесит, но фараоны, которые хотели его забрать, бесят её ещё больше, поэтому пускай остаётся в доме. — Мне в детстве не хватало котёнка, а тут такое. Реборн был готов признать, что влюбился в эту пятнадцатилетку. Она носила кардиганы, оставшиеся от убитой мамочки, отлично готовила, следила за всем домом — «эй, не лезь, пока не готово!» У неё были жёсткие волнистые волосы, где-то до лопаток, сложно судить, если их почти всегда заплетали то в косу, то в хвост, то в пучок. Тсунаёши цинично улыбалась всем, кто жалел её почти сиротское положение. Тсунаёши вместе с подружкой Киоко любила стрелять по стеклянным бутылкам из-под кока-колы. Тсунаёши владела пламенем ещё до прихода Реборна, и в её глазах, в глазах всех её друзей — все, сука, настоящие хранители! — горела тяжёлая взрослая решимость. Взгляд убийцы. — Тсуна, — Реборн подошёл к ней, варящей его любимые пельмени из ближайшего мясного магазина, и приобнял за талию. Реборн думал, что, да, когда-нибудь Тсуне надоест, и его посадят. — Пришёл приказ от Ноно. Скоро будешь сражаться за место босса. — Зачем сражаться, если оно мне не нужно? — она повернулась и улыбнулась как-то жутко. — Хотя, это может быть весело. Реборн знал, что рано или поздно ей надоест то, как он на неё смотрит. Знал, что она его не отпустит. Догадывался, что большинство родителей её друзей убила она, и то считалось благом. Он не мог предугадать, что, нет, не надоест. Что она заберёт его с собой, в самую гущу событий, в самое кровавое месиво. Что она — Истинная Вонгола Нео-Примо, начавшая новую эпоху в мире мафии. Такую, знаете, красивую. Более кровавую.