Ночь на железной дороге

Мерный стук колес действовал на меня усыпляюще. Проснулся я от того, что вагон тряхнуло, и я немного подпрыгнул на своем сиденье. Несмотря на то, что пришлось согнуть ноги, чтобы поместиться в расстояние между рядами, чувствовал себя я на удивление удобно. Ноги не затекли и не ныли. Окно вагона было закрыто шторой. Приподняв ее, я смог понять только то, что сейчас ночь. За окном стояла густая синева, и лишь звёзды — белые холодные огоньки — казались неожиданно близкими. В первую минуту после пробуждения я не понял ни того, где я нахожусь, ни даже того, кем являюсь. Сосредоточиться было почему-то необычайно трудно. Приложив усилия, я сконцентрировался и вспомнил. Меня зовут Фокс Малдер, я специальный агент ФБР, и мы со Скалли отправились… Скалли! Мысль о ней пронеслась в мозгу подобно электрическому разряду. Где она? Я окинул вагон взглядом. К счастью, Скалли обнаружилась рядом — она сидела через пару рядов от меня. Она разместилась с большим комфортом, чем я — опустила подлокотник и свернулась клубочком на двух соседних сиденьях. Я подошёл и осторожно потряс её за плечо. Скалли проснулась, как и я, с видимым усилием. — М… Малдер, где мы? Что происходит? — В поезде, как видишь. По ее ехидному выражению лица я понял, что она едва сдержалась, чтобы не пошутить про ответ, который как все в математике — насколько точен, настолько же и бесполезен. Вместо этого Скалли подошла к ближайшему окну и подняла штору. Поезд мчался сквозь синеву, и мы вновь увидели лишь звёзды. — Куда мы едем? Я пожал плечами в ответ. Я или забыл это, или не знал вовсе. — Давай найдем проводника, — предложила Скалли. Пожалуй, это было самое разумное решение в нашей ситуации. Вот только в вагоне мы находились вдвоем — ни других пассажиров, ни проводников с нами не ехало. Мы дошли до двери, ведущей в тамбур, но она оказалась плотно закрыта. Как и абсолютно такая же дверь в противоположном конце вагона. Мне показалось, или в соседнем вагоне мелькнуло чьё-то лицо — но ни докричаться, ни достучаться до него мы так и не смогли. Поезд продолжал ехать, как ни в чем не бывало. Горел тусклый ночной свет, а за окном все так же стояла ночь. Мы осмотрели стены вагона в поисках схем маршрута, но так ни одной и не нашли. — Ладно, рано или поздно он все равно остановится, — сказала Скалли, и по звучанию ее голоса я понял, что она пытается успокоить и себя, и меня. Я кивнул, чувствуя, что глаза вновь начинают слипаться. Я посмотрел на часы — было два часа ночи. Жаль, что не сообразил посмотреть, сколько времени, сразу после пробуждения… Мысли стали вязкими и неповоротливыми, а тело — будто бы ватным. Я вернулся на то место, где обнаружил себя, проснувшись, и вытянулся на сиденье. Я уснул почти сразу… Поезд тряхнуло. Я проснулся, подпрыгнув на сиденье. За окном стояла ночь. Короткая стрелка часов показывала единицу. Соображал я по-прежнему с трудом. Скалли полулежала недалеко от меня. В вагоне по-прежнему было пусто. Судя по всему, поезд так ни разу и не остановился за это время. Двери вагона с обеих сторон оставались заперты. Мы находились вдвоем с напарницей в железной клетке, без воды и пищи. Ситуация была страшной, но бояться у меня почему-то не получалось. Тем временем, Скалли тоже проснулась. — Мы так ни разу и не останавливались? — хрипловатым спросонья голосом спросила она. Я покачал головой. — Малдер, а у тебя остались билеты? Я обыскал все карманы, на несколько раз пересмотрел содержимое портфеля: нашел права, наполовину дописанный рапорт, несколько фотографий, которые я должен был прикрепить к делу… но ничего похожего на железнодорожные билеты. Скалли тем временем тоже перерыла свои вещи — для того, что недоуменно взглянуть на меня: — Нету. Ничего нету. Поезд продолжал свой путь через ночную синь, перемежаемую холодным светом низких звёзд… Я начал зевать, а глаза будто бы налились свинцовой тяжестью. Я взглянул на часы — короткая стрелка подбиралась к цифре два. Я уснул. Поезд уже знакомо тряхнуло. Я проснулся. Часы показывали час. Пошли третьи сутки нашего заточения в этом жутком пустом вагоне. Как ни странно, я не испытывал ни голода, ни жажды. Скалли в этот раз проснулась раньше меня. Она сидела у окна и внимательно смотрела на то единственное, что в нем виднелось — на холодные огоньки звёзд. На самом деле, я начал догадываться, что произошло. Нас похитили пришельцы. И хотя мне не попадалось сведений о том, чтобы пережившие похищение говорили о том, что их держали в вагоне поезда — полагаю, инопланетные технологии позволяют внушить мозгу жертвы какие угодно видения… — Нам крутят кино, — тихо и твердо сказала Скалли. — Не знаю, кто и с какой целью нас здесь держит, но картинка за окном одна и та же. — Я думаю, нас похитили пришельцы. Нас изучают. Лицо Скалли выражало скепсис. — Между прочим, твоя версия прекрасно укладывается в мою. Она пожала плечами. А потом спросила, как-то неожиданно робко и неуверенно: — Как ты думаешь, у нас получится отсюда выбраться? — Получится, — ответил я, стремясь придать голосу максимальную твёрдость. — Нас будут искать, и если ты права, и мы на Земле, то на похитителей обязательно выйдут! Мои слова звучали слишком бравурно, я чувствовал это. Но Скалли они успокоили. Последнее, что я сделал, перед тем как уснуть — обнял её. Сев на соседние сиденья и обнявшись, мы оба погрузились в этот странный и пугающий сон. — Проснитесь, мистер Малдер. Голос звучал из ниоткуда и одновременно отовсюду. Я открыл глаза и увидел свет. Глазам, привыкшим за это время к тусклому ночному освещению, стало больно. — Вы и правы, и не правы. Вас не похитили. Но вы в плену. — Кто вы? Где мы находимся? — В междумирье. В состоянии перехода. Кажется, я читал о чем-то таком в буддийских сутрах. — Бардо, — я даже смог припомнить название. — Если вам так удобнее, можете считать, что это Бардо. — Ну, а вы кто такой? — Я — один из стражей этого места. И я не очень люблю, когда сюда заточают людей. Я вообще против использования такого рода батареек... — Но зачем мы вам? И как отсюда выбраться? — Принести жертву. Я нервно сглотнул. Какую жертву они потребуют? Меня? Скалли? Если так, то я пожертвую собой, но… — Вы оставите здесь что-то по-настоящему важное для вас. — Что, например? Боюсь, деньги вас не интересуют… — Не интересуют, — подтвердил Голос. — Обычно люди отдают какие-то таланты. Музыка, живопись, литература… — Я ничего этого не умею. — Нет, но вы умеете кое-что другое. — Вы о чём? — Вы умеете, мистер Малдер, быть преданным идее. Идти до конца. Верить… К чему он клонит? Саманта? Нет… — А ещё вы умеете любить. Искренне и сильно. Неважно — сестру или другую женщину. Мы, стражи, существуем во всех временах и состояниях одновременно — если вы способны это понять, конечно. Я попытался представить, но разум повиновался мне с трудом. — Так вот — в будущем вы будете любить эту женщину, а она полюбит вас. — Какую.., — начал было я, но осекся. И так было ясно, что он говорит о Скалли. — Точнее, вы уже любите её. Просто ещё не знаете этого. — Что, черт возьми, всё это значит? — начал выходить из себя я. — Любовь, мистер Малдер. Ваша любовь к Скалли. Мы согласны принять эту жертву. Происходящее казалось мне дурным сном. Разумеется, я чувствовал к Скалли теплоту и привязанность, мы были хорошими друзьями и отличными напарниками, но любовь… Впрочем, если после этого наши таинственные тюремщики наши отпустят — то я согласен. — Хорошо. Пусть будет по-вашему. Что для этого нужно? — Просто скажите это. — Я… жертвую свою любовь к Скалли для того, чтобы спасти ее и меня. Ну вот я это и произнёс… Поезд тряхнуло. Я проснулся. Голос диспетчера неразборчиво бормотал: — Внимание встречающим, поезд сообщением Нью-Йорк-Вашингтон, округ Колумбия, прибывает на вторые пути! — Эти поезда — такая утомительная шутка. Жаль, что на самолёт не было билетов, да? — сидевшая рядом Скалли закрыла свой лэптоп, где, кажется, заканчивала что-то печатать, и легонько коснулась моей руки.