аддикция

николай — это набор условностей. в нём идеально выточенный подбородок, картинно глубокие глаза и полное отсутствие неуверенности. он всегда с высоко поднятой головой и офицерской выправкой. по лестницам романов не ходит, а летает, словно мессия, сошедший на землю. паша — совсем не то. паша — тёмное болото. в волнах черных толстовок и потёртых джинс у пестеля тонут сундуки грубости. если глаза это зеркало души, то у паши внутри увядающие сады и ни намека на дожди. в его калифорнии никогда не солнечно, а подушечки пальцев покрыты гитарными мозолями. коля никогда не остановится и не попросит сигарету у курящего на выходе из универа паши. не потому, что он его избегает, а потому, что не курит. в мире сына дипломата нет сигарет и самокруток. он отравляет себя по-другом. малыми дозами загоняет себе в вены пестеля, удушается смогом его голоса. паша ненавидит в нём всё, что связано с тем миром, куда проход пестелю закрыт. ему не нравятся кожаные сидения комфорт класса, терпеть он не может его парфюм от «хюго босс». пашу просто наизнанку выворачивает от его золотых часов и фирменных бирок на одежде. ему до боли хочется это всё ломать, хочется ломать самого нику. таких, как романов, таким, как пестель, жизненно необходимо ломать, просто чтобы дышать. до побеления костяшек хочется ударять по самому сокровеному, сгибать, пока тот из самородка не превратиться в более податливый материал. коля каждое утро вылепливает из себя совершенство, чтобы к вечеру быть низвергнутым в падшие ангелы, только потому, что так хочет паша. все возвышенное и целомуденное в нём пестелю хочется уничтожать: его безупречно выглаженные рубашки, белый, всегда наглухо застёгнутый воротничок с брошью в виде семейного герба, аккуратно уложенные волосы и одобрительные ухмылки в сторону первокурсниц. коле хочется читать ему северянина на балконе пашиной квартиры в люберцах и до рассвета обсуждать иеронима босха, но у пестеля свой «сад земных наслаждений». ему хочется смущать нику непристойными шутками, упиваясь тем, как впалые щёки становятся бледно-персиковыми. коля считает своим долгом изменить пашиных бесов по своему образу и подобию, а паша не может жить без того, чтобы не шептать прямо на паре такое, отчего романов расстёгивает злосчатный воротник. паша живёт ради того, чтобы выловив его после пары французского, загонять в угол и целовать до умопомрачения никины пересохшие губы, целовать, упиваясь властью над власть имущим, тем, как тот пытается отстраниться и одновременно тянется к паше, как тонущий к узлу александрова. а после долго смотреть в изумруды глаз, надеясь, что они превратятся в простые куски гравия. оставлять его, разгорячённого, разглаживать помятый пиджак и пытаться прийти в себя, глядя паше вслед. паша считает, что в таких, как он, не влюбляются. никто. а особенно такие фарфоровые мальчики, как романов. он кажется ему эфемерным миражом в пестелевской пустыне. паша никогда не признает, что жить не может без коли. но если романов попросит, нет, если даже намекнёт о том, что ему что-то нужно, то паша достанет. в лепешку расшибётся, будет плясать с бубном, продаст почку, но сделает всё, чтобы тонкие черты лица засверкали счастьем. заставит его улыбаться, чтобы самому сдирать эту улыбку красными линиями по спине, зубами по адамовому яблоку. коля всем своим существом — собственность лувра, буквально воплощение искусства, а картины из галереи нельзя присвоить, ими можно только любоваться. конечно, можно попробовать украсть, спрятать, сделать своей собственностью и смотреть на них в одиночестве в свете свечи, но это не честно. а паша с детства мухлюет в карты, поэтому реставрирует колю режущими поцелуями на тазовых косточках и оковами ладоней на шее. он слишком независим, чтоб паша предъявлял на него права, но паша будет пытаться. ничего не длится вечно, и пестель это прекрасно понимает, но опять нарочно выдыхает клубы дыма коле в лицо, скалится, ликует, когда романов морщится и закрывается воротом своей потёртой кожанки. но она тоже пропахла дымом, пропахла пестелем, как и вся колина жизнь, впрочем. он уверен, однажды паша выжгет на его сердце окурком своё имя. самое страшное — коля даже не подумает сопротивляться. если паша начнёт проигрывать, то коля будет поддаваться. романов атеист, но пестеля он возводит в языческий культ. алтарь его церкви — пашины руки и гриф поломанной гитары, который коля зачем-то хранит у себя под диваном в коробке из-под мартинсов. его боги не принимают жертвоприношений, не отвечают на молитвы. его идол любит, когда перед ним стоят на коленях и смотрят в пол, пока он не даст разрешения поднять глаз. его идола не сжигают, он сам выжигает целые города своей ядовитой улыбкой. пестель стирает пальцы в кровь, а коля лечит их громкими стонами, никогда не попадая в ритм. таких, как ника, паше хочется подчинить себе полностью. стереть с выступающих рёбер имена всех тех, кто касался их до него, и выгравировать своё, запустить пальцы в гиперболически идеальные локоны, грубо тянуть их, принуждая выгнуться в спине. терзая до крови тонкие губы, срывать с него белоснежные рубашки вместе с образом принца. любить так, как может только паша. считать вдохи и мольбы, заклеймить, привязать к себе на веки вечные. паша смутно понимает, что это всё неправильно, коля вслух зовёт их связь аморальной. паша не сможет отказаться от того, чтобы рвать пуговицы на его одежде. коля не сможет перестать пришивать их, снова и снова прокалывая пальцы. если коля просунет голову в петлю дыма от «мальборо», паша любезно затянет и вздёрнет. иначе просто не получится.