Эта любовь убьёт нас обоих

The worst still to come With naught to be done Despite all of my best intent My hands on your hips The taste of your lips There's some things that I can't forget Koethe — Take it All Back

      Волосы у Хлои светлые, а душа чёрная.       Она знает, что ей уготована высшая судьба, властвовать над всем Парижем и не скрывает этого. Пускай люди вокруг морщатся и бормочат, что она слишком многое о себе возомнила, пускай Сезер ворчит, что нужно ей противостоять, поколебать решимость Хлои не сможет никто.       Кроме Маринетт, чёрт её побери, Дюпен-Чэн.       У той чуть суженные глаза, звезда на плече — видела однажды в раздевалке, — и чёртова решимость, будто она какой-то рыцарь из глупых сказок, которые Хлоя так не любила в детстве. Она готова защищать слабых, противостоять злу и сердце у неё явно куда светлее, чем у Хлои когда-либо могло быть. У неё полная семья, она окружена любовью и не нужно ей никем править, не нужно никакого страха. Хватит и любви.       Хлое при взгляде на неё страшно чуток и одновременно любопытно. Иногда кажется, что имя Маринетт ей не подходит. Её стоит звать как-нибудь по-английски. Джозефиной там, или Джоан. Эти имена такие же старомодные и нелепые, как и её попытки быть рыцарем, леди. Хлое с этого смешно и она думает как же заставить эту дуру поступиться её принципами.       А по ночам видеть сны, как кто-то, очень похожий на Маринетт, говорит, что их судьбы связаны.       Душа у Хлои чёрная, а стенд золотой.       Смотрит на неё из-под массивной маски и так знакомо всё. Шею жжёт, порезы от стрелы, — дал таинственный священник, сказал, что это поможет ей, — на пальцах болят, а в ушах звучат свои-не-свои крики. Как она обещает всё, лишь только живи. И как вместе с раздражением просыпается ненависть, что этот чёртов идиот смеет оставаться всё таким же хорошим, что он так и не изменился, хотя прошло уже столько времени.       Она злится, что до сих пор не может отпустить.       Сабрина спрашивает, что у неё за три точки на ухе, столько лет знакомы, а впервые видит. Хлоя отмахивается, смотрит на чужие иссиня-чёрные волосы, а её собственная чёрная душа корчится в муках. Под рёбрами выгравировано чужое имя, такое знакомое и такое ненавистное. Хочется воткнуть стрелу в чужую шею, чтобы выступила кровь, чтобы глаза мягко закатились, чтобы наконец исчезла из её жизни.       Маринетт оборачивается и улыбается ей. Хлое хочется закричать на весь класс, обвинить её в том, что она ломает ей все жизни, что она ненавидит, ненавидит её.       Удаётся только остановить время и уже в нём закричать, срывая голос.       — Как ты думаешь, Дюпен-Чэн, — спрашивает она, останавливая девушку у школы. Синие, — они всегда синие, — глаза расширены, плещется удивление. Она вся состоит из этой чёртовой доброты и фальшивых, — они точно фальшивые, иначе быть не может, не бывает таких добрых людей, — улыбок. Хлоя продолжает:       — Можно ли простить полное чудовище? — она вспоминает как не она клялась в ненависти к Джонатану, как обещала убить его. Как сгорала от ненависти и фениксом возрождалась в ней. Всё это так далеко, так неправильно. Знал бы Пуччи, что с ней будет, в жизни бы не дал эту чёртову стрелу в руки.       Маринетт удивлённо смотрит на неё. Моргает, приоткрывает рот. А затем уверенно, слишком уверенно, кивает:       — Разумеется. Я на тебя не злюсь, — добавляет после раздумья. Хлое от этого тошно. Беспомощная ненависть подступает к горлу и хочется снова закричать. Хочется оторвать голову, пробить дыру в груди, сделать хоть что-то, чтобы получить наконец столь желанную ненависть. Вместо этого следующий вопрос:       — Звезда на плече. Набила или от рождения?       — Это допрос? — улыбается, сучка, — от рождения.       Прекрасно. Просто прекрасно.       Хлоя воет по ночам, вспоминая боль от ударов Джотаро, от хамона, от всего этого. Вспоминает то, что хотела бы забыть ещё будучи Дио, а сейчас и вовсе стереть из памяти. Как ненавидела, как мечтала убить, как злилась, что так и не сможет получить. Всё это смешивается в один клубок и застревает между лёгкими, в грудине.       Больно, но не сильно.       Пуччи видит в ней возрождённого Дио. Им она и является, но не легче. Она помнит, какие отношения связывали её с этим человеком, но всё это теперь так неважно. В мыслях Маринетт, Джонатан и как же люди не меняются с годами.       — Помнишь, я говорила тебе о гравитации? Она снова столкнула меня, — с кем не говорит. И так знает, как ему тяжело принять, что вот эта вот четырнадцатилетняя мелочь в нелепом жёлтом пиджаке — Дио.       — Один из твоих последователей?       — Хуже. Моё тело.       Любовь гниёт в ней и плещется безумием. Хлоя вырывает себе волосы, но не может вырвать воспоминания из головы. Больная, она останавливает Маринетт у школы.       — Что с тобой не так? Почему ты такая ты? — она жалеет, что не вампир и что не выйдет снова забрать чужое тело. Ведь сверху этого ей ничего и не надо. Маринетт смотрит на неё печально и понимающе:       — Потому что мне тебя жаль.       — Заткнись! Ненавижу, — хрипит она. Больно и неясно от чего: укусов на руках или этой чёртовой любви в венах. Маринетт без лишних слов обнимает её и фиолетовые лозы стенда обвивают обеих. Хлоя всхлипывает:       — Маринетт?       — ДжоДжо?       — Я здесь, Хлоя. Я здесь.       — Дио       Она чувствует шрамы на чужих руках и хочется плакать. Удаётся только прохрипеть:       — Кажется, я тебя люблю, — и знает, что всё снова закончится плохо. Оно всегда так. Маринетт кивает:       — Я тоже.       Но вдруг в этот раз получится?