Сиеста

Лёгкая занавесь лавандового цвета почти бесслышно трепыхалась под бризом, приносившим через высокое арочное окно свежий запах моря. Само море сегодня обещало заволноваться к вечеру: Антонио даже из окна видел белые барашки на волнах. Музыкант любил, когда оно волновалось: казалось, он с ним в те моменты единое целое. Море отражало настроение Антонио, состояние его духа, и почему-то от сравнения себя с морем становилось легче. Кто-то боится грозы и шторма, но композитор радовался, когда видел мощь этих стихий. Однако сейчас было лишь около двух часов дня, самое время для сиесты. Времени отдыха, часа для восстановления сил. Особенно для композитора, который с семи утра безотрывно корпел над партитурами. Антонио несколько раз крепко зажмурил глаза и резко открыл их, стремясь таким образом расслабить уставшие мышцы. Мужчине было уже за сорок, и возраст давал о себе знать то внезапными скачками давления, то падением зрения, а бывало и настроение резко портилось. Тогда не помогали даже любимые сладости. Впрочем, так портилось оно всегда по одной причине, что-то неизменно. А внешность мужчины изменилась: в тёмных волосах появились седые пряди, взгляд, несмотря на пережитые волнения и бессонные ночи, становился всё спокойней и смиренней. Его осанка стала ещё более идеальной, а ещё он похудел, опять же от волнений. «Я смогу вынести эту ношу,» — напоминал он себе каждый день, твердил как молитву в самые тёмные часы ночи, когда его особенно терзали воспоминания. Был один из дней которые кажутся пустыми. Дни без вдохновения, без новых идей, даже без новых мыслей. Серые дни бесполезного существования. Антонио стоял у Бургтеатра, борясь с желанием уединиться и навредить себе. — Почему вы печалитесь, герр Сальери? Вы же добились своего, вы теперь единственный и неповторимый, — укоряюще сказал Да Понте, неслышно подошедший к композитору. Сердце больно кольнуло от этих слов. — Что за нелепые речи? Я не стремился сжить его со свету, — прошипел Антонио, тут же поняв, о ком идёт речь. Он резко обернулся, готовый защищать свою честь и парировать осуждающие реплики. Либреттист лишь снисходительно улыбнулся уголком рта и прищурился. — Ну конечно, — ответил он. — Конечно не стремились. Герр Сальери, вспомните об этом светлом человеке с теплом сегодня, сорок дней прошло. Может, в честь этого события будете честны хотя бы перед самим собой? Может даже… раскаетесь в содеянном? Не успел Антонио ничего ответить, как поэт напоследок бросил полный презрения взгляд и удалился. В носу защипало, глаза предательски заблестели. — Я любил его, — проговорил он вслед удаляющемуся человеку. — Любил, но ведь ты все равно не поверишь. — Я и сам понял, что любил его, лишь когда он уже умирал, — добавил он уже тише. Горло перехватило. Этой ночью Антонио наивно пытался отвлечь себя физической болью от страданий, но сделал только хуже. Совесть так его мучает, что он полосует свою кожу лезвиями!

Это всё он подстроил, он плёл интриги против Моцарта вместе с Розенбергом!

А ещё смеет отрицать, что не причастен к его гибели.

Он завидовал, это точно.

Интересно, он хоть немного раскаивается?

«Я причастен. Я раскаиваюсь. Молю, не убивайте меня своими домыслами, не делайте из меня чудовище!» Антонио опустился головой на стол. Будь он моложе, он бы зарыдал. Но в груди лишь разрасталась горячая пустота, тёмная, она словно заполняла его изнутри, горечь начинала затоплять его сердце. Осуждающие взгляды, осуждающие речи, осуждение, осуждение, осуждение. «Кто вы, чтобы судить меня?! Разве вы никому не завидовали? Разве вы лучше меня?» Воспоминания тревожили его всё чаще, а ведь музыкант так надеялся, что со временем станет легче… Он же прощён. Почему совесть мучает до сих пор? «Я пришёл предложить вам свою помощь…» Антонио провёл рукой по нагретому деревянному столу у окна, вздохнул. Смешно, но старый стол показался ему живым. — Почему я виню себя в его смерти? Пустота, тишина. Никто не ответит ему: Антонио арендовал домик у моря, рядом с лесом. Это безлюдное и живописное место позволяло быть хоть в какой-то гармонии с собой. Здесь не было людей с их лицемерием и осуждающими взглядами. Здесь была природа, вдохновение и воспоминания. Здесь были сны, порой пугающие, но приносившие ему некое облегчение. Антонио вышел из домика и почти бегом направился к лесу. В лесу, расположенном на склоне гор, находился белый плоский валун, который часто привлекал внимание Антонио. Вероятно, камень тот был когда-то частью скалы. Теперь он лежал на пустыре рядом с обрывом, откуда открывался вид на зеленеющий лес и море. Сальери устало опустился на камень, вздохнул. Подумал, как тяжело было бы, поднимайся он в гору не налегке. Здесь он не носил ничего, что могло бы выдать в нём прежнего Антонио Сальери. Простая белая рубашка сменила нарядные одежды из дорогой ткани, кюлоты были заменены практичными простыми штанами, подобными тем, что носят крестьяне в близлежащей деревне, а ходить он предпочитал босиком, со странным наслаждением иногда ссаживая кожу на стопах. Антонио теперь не забирал волосы лентой, позволяя отросшим смоляным локонам с нитями седины разметаться по худым плечам. Пышная яркая брошь пылилась в шкафу, что стоял в его давно покинутом доме в Вене. Единственное, что было неизменно — нематериальное. Неизменны были чувства к Моцарту, которые он ощутил в полной мере лишь во время смерти композитора, неизменны были мысли обо всём случившемся, неизменной была душевная боль, которую доставляли воспоминания. Она почему-то вдохновляла, и Антонио много творил. Каждое произведение было отчасти посвящено тому, кто поделил его жизнь на до и после. Сальери лёг на тёплый камень, прикрыл глаза. Почувствовал, что по обнажённой щиколотке ползёт какая-то букашка, но не стал её сгонять. Мужчина вслушался в многоголосное пение птиц. Задорно трещали цикады. Тихо шелестели листья. Если очень хорошо прислушаться, было слышно даже море, волновавшееся всё сильнее. Антонио уснул под эти звуки. Вольфганг снился днём, иногда под утро, но ни разу он не приснился Антонио ночью. — Меня считают виновным в том, что ты покинул этот мир. — Ты уже говорил это сотню раз. Сегодня Моцарт был неразговорчив, непривычно серьёзен и даже печален. Они парили над обрывом, направлялись с потоками тёплого ветра в сторону моря. — Я хотел сказать, что я сам до сих пор чувствую вину за случившееся. — Это говорит лишь о том, что ты совестливый. Не приписывай себе слишком много, в моей смерти виновна целая цепь событий. — Я тот, кто мог порвать её. — Прошлое не изменить. Не кори себя, мне грустно видеть, как ты страдаешь. — Ты простил меня? — Я тебя простил. А вот ты себя не можешь. — Какую мысль ты хочешь донести? — Антонио… — дух Вольфганга замер над морской гладью, окинул пространство рукой. — Посмотри на море. Когда Антонио опустил взгляд вниз, он вдруг почувствовал, что у него появился вес. Тут же он понял, что падает. С криком композитор полетел навстречу блестящей плотной воде, и, казалось, сломал себе всё, каждую кость, когда соприкоснулся с ней. Но вместо воды в его рот, лёгкие, глаза и уши полились слова и образы. Губитель…

Убийца…

Злодей…

Интриган…

Негодяй…

Чудовище…

— Я не так виновен, как вы думаете! — задыхаясь от рыданий прокричал мужчина, пытаясь заглушить голоса. — Я любил его, любил! — Ты сгубил его, сгубиил, — передразнила темноволосая девушка в непостижимо вульгарной одежде и ударила Антонио в грудь, выбила воздух. Она притянула его за шею, и, приоткрыв пальцами рот мужчины, прислонилась ледяными губами к его губам. Антонио почувствовал, как нечто похожее на горячую смолу заполняет его внутренности. В ужасе он принялся отплёвываться, а девушка и другие жуткие сущности захохотали над ним. Рывок, вспышка, глоток свежего воздуха. Задыхающийся Антонио оказался в объятиях Вольфганга. — Ты не изменяешь себе, Антонио Сальери. Ты всё так же отдаёшься тёмным частям своей души, уделяешь внимание им, а не светлым сторонам. Забываешь о достоинствах и думаешь о недостатках. Помнишь плохое, а не хорошее. — Но я не могу… — Ты захлебнёшься в скорби и тоске. Ты погубишь себя, если не остановишься. Человек не может не грустить, равно как море не может не быть солёным. Но если в море будет слишком много соли, оно станет мёртвым. Если в человеке будет слишком много печали, он погибнет. Уныние задушит в тебе жизнь. Не унывай, Антонио, прошу. Ради меня не унывай и наслаждайся жизнью! — Я чувствую вину за то, что я живу, а ты нет… — Ты не должен её чувствовать. Я рад быть там, где нахожусь. Мне хорошо, много лучше, чем на земле. Только одно тревожит меня. — Это… я? — Да, ты. Антонио, не бери на себя вину всех, кто желал мне зла. Сколько было таких людей, а мучаешься лишь ты. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. — Ты можешь сойти с ума, если не прекратишь страдать. Не сходи с ума, маэстро Сальери. Когда Антонио проснулся, стало значительно прохладнее. Он и проснулся от холода. И, увидев тонкие яркие полоски на горизонте, понял, что близится не просто шторм, а шторм с грозой. Ветер стал холодным. Море потемнело, волнение значительно усилилось: теперь уже крупные волны накатывали на берег. Мир разволновался, но на душе Антонио стало спокойнее. «Моцарт простил меня, я не должен винить себя в его смерти». Антонио спустился к дому и решил прогуляться до берега. У моря было ещё холоднее. Солнце давно скрылось за тяжёлыми, густо-серыми тучами. Мужчина сел на забрызганный морской водой камень. Камень был покрыт присохшими водорослями, но те уже стали влажными. «Если в море много соли, оно становится мёртвым. Если в человеке много печали, он погибает». — Но я не могу перестать печалиться, я не могу перестать думать о тебе, Моцарт! — крикнул он в сторону моря и с хрипом втянул в грудь воздух. Её, несмотря на мысленные утешения, сдавило от рыданий. — Это я, я виноват в твоей смерти, даже твоё прощение ничего не изменит! Волны с грохотом разбивались о прибрежные камни. Антонио не понимал, где слёзы, что текут по его щекам, а где солёные брызги разбившихся волн. «Я не должен себя винить». — Ты просто был слишком хорош для этого мира, Вольфганг, — прошептал мужчина, не слыша собственных слов из-за шума волн. — Я раскаялся, хотел спасти, хотел помочь, но Смерть забрала тебя раньше. Если бы ты был ей не нужен, неужели она не подождала бы хоть несколько часов? «Я не должен чувствовать вину за то, что я живу, а он нет». — И я все равно её чувствую, — одними губами прошептал Антонио, глядя на грохочущее, могучее, древнее, и совершенно безразличное к его страданиям море. Он вытер рукавом мокрое лицо, повернулся к морю спиной и медленно побрёл в сторону леса и маленького дома. Он знал, что не будет спать ночью, чтобы завтрашняя сиеста, дневной сон, был более глубоким, крепким и долгим. Да и зачем спать ночью, тогда Вольфганг не снился. Снился днём, солнечным днём. Антонио надеялся, что гроза пройдёт быстро, и что завтра будет особенно солнечный день.