Пряник
24 апреля 2020 г., 00:15
Следующим утром Феликс был необычайно нежен, как всегда у него бывало после ночных припадков жестокости. Князь велел подать гостю завтрак в постель, вызвался донести его сам, но ему роль прислуги быстро наскучила, и он отдал поднос Ивану, который, бурча себе под нос о том, что барин мог и не наводить смуту, поплелся к Романову вслед за Феликсом.
– Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, – князь принялся раздвигать те же самые шторы, какие вчера наглухо задергивал. Слуга покрутил пальцем у виска, поставил поднос и вышел.
– Здесь завтрак, – Феликс обвел поднос расстроенным взглядом, – Какая жалость, собачьего корма нет. Олухи! Я же просил добавить!
Князь присел на край кровати и кинул Диме красный ошейник.
– Это тебе. Подарок. Принесешь хозяину косточку?
Феликс расхохотался, проигрывая сам себе. Всё – фальшь.
Дима, проснувшийся с утра под бодрую напевочку Феликса, хотел было рассмеяться в ответ, но потом вспомнил, что ему, как Великому Князю, положено смертельно обидеться на вчерашнее. Дима поджал под себя ноги, показушно болезненно морщась. Он все же не чувствовал себя униженным: скорее, его преследовало ощущение, какое бывает после погружения в прорубь. Его игры с Юсуповым напоминали это новомодное изобретение, парашют: ты несешься к смерти в свободном падении, столкновение настолько необратимо, что ты успеваешь помолиться и вспомнить жизнь, но за мгновение до вдруг что-то тормозит тебя и выбрасывает наверх, к осенним ястребам, в привычное безвоздушное пространство, где ты любимый племянник царя, где у тебя есть все, но ты не можешь обладать ничем, потому что на тебя смотрит если не весь, то одна шестая земного шара. Дима может сколько угодно обижаться, а Феликс — сколько угодно беззаботно болтать, не обращая внимания, но суть всегда будет одна и та же. Романову нельзя ничего, Юсупову позволено все. Романовым нельзя обладать, Юсупова нельзя приручить. Они были избалованы жизнью до садизма, и оба страдали от своей судьбы — а это значило, что они были навсегда связаны.
Они завтракали на террасе, наслаждаясь первым солнечным днем за всю неделю. Романов подчеркнуто игнорировал хозяина поместья, хотя тот болтал без умолку, делая вид, будто не замечает демонстративного молчания. К шуткам про собак Феликс больше не возвращался: он дошел до того, что шутки могут быть неприятны Диме, но про собак в целом пока не понял того же самого. По гравию подъездной дорожки катилась машина с московским номерным знаком.
– Я вроде бы не ждал гостей... – князь замешкался, но поднялся навстречу приезжающим.
– Феликс! – рыжеватый молодой человек в широкой шляпе активно махал им через окно машины.
– Что ты здесь делаешь? – Юсупов нахмурился, – Разве ты не должен быть отослан в Британию?
Перед ними блистал улыбкой Райнер, сжимая в руке чемодан с серебристыми ручками.
– Должен. Но мне нужно было забрать документы в Москве, услышал, что ты здесь, решил заехать.
– Мы как раз собирались купаться, – буркнул Феликс.
С Райнером пришла рыжая радость, похожая на солнце. Юсупов умудрялся быть с ним веселым и нежным, заботливым и счастливым. Он лично наливал ему сливок в кофе, учил его барахтаться в Москве-реке, играть в теннис, произносить некоторые русские слова. Он был с ним нежен, как никогда не был с Дмитрием, и они явно спали, и утром британец покидал комнаты князя без видимых повреждений.
С Райнером пришло желание, утраченное после пса – желание быть вместе, желание быть друг с другом. Он беззастенчиво целовал Юсупова, устроившись у него на коленях по вечерам, а Феликс застенчиво смотрел на Диму, отвечая на ухаживания. Романов уходил, отводил глаза, князь ловил его и прижимал к книжным полкам в библиотеке, как в их первый раз.
«Приехал Райнер, готовится покинуть Россию навсегда. Никогда бы не подумал, что Феликс может быть хоть и в половину таким нежным, какой он сейчас с этим британцем.»
Дмитрий Павлович писал Ирине Александровне не переставая. Она не отвечала — возможно, хотела, но Романов не указывал обратного адреса — но Дима все равно чувствовал, что где-то в Европе ему совершенно искренне улыбаются, про него думают, ему сопереживают, за него молятся. Ира вдруг из навязанной невесты превратилась в хорошего товарища, чуткого и понимающего, возможно, в силу надуманного образа, но Дмитрию Павловичу, который не дружил со времен своего обучение в лейб-гвардии Преображенского полка, и этого образа было достаточно.
«Он обнимает англичанина сзади и читает через его плечо книгу — никогда не думал, что буду влюблен чужой влюбленностью и чужим счастьем. Как жаль, что я не поэт, как Константин Константинович — я бы писал, упоенный их любовью.»
Дима не ревновал, он отстраненно наблюдал: ему такая нежность доставалась только после очень болезненных ночей. К Райнеру он не ревновал и на Феликса не злился — искал причину в себе. Значит, не заслужил, значит, был не способен нравиться так, как нравился Юсупову его оксфордский товарищ. Дмитрий Павлович пьянел ими, и когда Освальд склонился, заглядывая Романову в глаза, Великий Князь уже знал, что трезветь было слишком поздно.
– Дмитрий Павлович, книга, должно быть, скучна, – британский граф опустился на колени перед российским Великим Князем, заглядывая тому в глаза. Юсупов замер у книжной полки, наблюдая за ними.
– Нет, книга вполне захватывающа, – Дмитрий Павлович отложил книгу и усмехнулся, глядя прямо перед собой.
– Он тебя провоцирует, Райнер, – насмешливо предупредил Феликс, как предупреждают о цунами, уже опрокинувшемся на твой город – бесполезно, ты тонешь.
Райнер потянул Романова за собой на пол, стягивая с него одежду, и Феликс опустился следом, целуя то одного, то другого. Они много выпили – Юсупов всем подливал намеренно – а потому не чувствовали стеснения. Князь опустил голову Райнера к своему паху, но тот отстранился.
– А Романов? – Райнер потянулся к нему губами, правой рукой выворачивая сосок, а левой игриво спускаясь ниже. Юсупов молча наблюдал, ожидая реакции Романова. Когда Дима ответил на поцелуй, Феликс мягко похлопал бывшего любовника по плечу.
– Он не для тебя, милый.
– А для кого? – британец обиженно нахмурился.
– Ни для кого. Это член императорской семьи моей страны. Он может только забирать, – Феликс потянулся к губам Великого Князя с неожиданно мягким, податливым поцелуем.
Если ты владеешь правителем мира, никто не должен этого знать. Власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно. Тайная власть должна оставаться тайной. Райнер с непониманием взглянул на Романова. Феликс не позволил снять с того рубашку, поэтому синяков видно не было. Когда Юсупов, закусывая губы от боли, сел сверху и позволил Дмитрию завладеть собой, дипломат нахмурился. Он всё знал о вкусах Юсупова. Феликс предугадывал любые, даже самые извращенные желания любовников. Он мог стерпеть измену, боль, любую разновидность извращения, но никому не позволял власти над собой. Сейчас Феликс, как продажная девица, громко и похабно стонал от рывков Дмитрия Павловича. «Поистине, велик русский царь, если ему подчиняются даже лучшие из лучших».
Дима потянулся навстречу любовнику и с удивлением принял его ласку — не такую, как обычно, не требовательную и капризную, квинтэссенция Феликса, а просящую и отдающую себя. Руки сами заскользили по бедрам, не стесняясь присутствия постороннего, и когда князь сел сверху, прогибаясь так униженно, так похабно, Романов радостно засмеялся.
– Освальд, идите сюда. Цесаревич требует развлечь своего подданного — он старается, не могу же я отказать ему в удовольствии?
Дима накрыл губами ухо Юсупова, и когда Райнер, дрожащий от возбуждения, коснулся Феликса, выдохнул едва слышно и по-русски:
– Отдам тебе свою честь и пол-царства впридачу. Я умею благодарить своих верных слуг.
– Значит, ты теперь с ним? – Райнер вошел в покои Феликса без стука, отдавая, видимо, дань своей прежней привычке. Юсупов находил ее милой во времена их близости. Впрочем, он тогда нашел бы в этом британце милым буквально всё.
– О чем ты? – князь отвлекся от подробного и вдумчивого отчета для матери о собственном безделии в Архангельском и вскинул глаза на вошедшего, – Я полагал, что ты покинул поместье сегодня утром.
– Тебе хотелось, чтобы я покинул его сегодня утром, – Райнер вскинул подбородок. Феликс вспомнил, что принц Уэльский предупреждал его однажды об обидчивом нраве Райнера и советовал с ним не связываться. Юсупова, разумеется, подобная рекомендация, напротив, привлекла.
– С чего ты мне желать твоего отъезда? – князь задержал почти брезгливый взгляд на лице бывшего любовника, а потом спохватился, мрачнея, – Ах да, ты, видимо, настроен поссориться.
– Ты теперь с ним? Я повторяю вопрос. С Дмитрием Павловичем? – Райнер обиженно тряхнул рыжей шевелюрой, отчего веснушки на его лице, казалось, подпрыгнули, образуя созвездия, а потом вернулись на прежнее место. Феликс невольно залюбовался, склонив голову.
– Полагаю, что нет. Он женится и будет счастлив в браке. Как я могу быть с ним? – Юсупов вздохнул, разъясняя, как душевнобольному.
– Но ты говорил, что будешь со мной всегда.
– Да, мой милый, как и двадцати другим до тебя, ты не мог об этом не знать, – Феликс виновато улыбнулся, а Райнер неожиданно захохотал. Смеяться он умел, как настоящий счастливец.
– Отличная шутка, Феликс. Попрощаемся?
Юсупов поцеловал его в щеку, проводил до крыльца не обутым, долго смотрел вслед удаляющемуся всаднику с самым задумчивым видом, а потом вернулся в свой кабинет и велел позвать Ивана, комнатного слугу.
– Передай сообщение главе III отделения тайной канцелярии. Срочно.
На дорогой бумаге с гербом Юсуповых князь Феликс Феликсович писал, что британский дипломат граф Райнер представляет опасность для Его Высочества Дмитрия Павловича, а потому должен быть на границе задержан. Феликс советовал бы пропустить его в Европу, но установить слежку, своих советов он главе жандармов не навязывал, искренне надеясь, что тот осознает серьезность ситуации самостоятельно.
***
– Феликс! Мой мальчик! – Елизавета Федоровна встречала их в Ильинском, как бабушка встречает внуков – закутавшись в шаль, улыбчивая, мудрая. Дмитрий выбрал темные длинные одежды, чтобы скрыть синяки и царапины, Юсупов в пику ему оделся в белое. Он давно не видел свою старую наставницу. Она была частым гостем в их доме прежде, когда Феликс ребенком носился где-то под столом, не слишком увлеченный скучными разговорами родителей и брата. – Иди сюда, мой дорогой, я тебя поцелую. Юсупов подставил щеку хозяйке поместья, обнимая ее и искренне радуясь встрече. – Вы не представляете, как я рад Вас видеть! – Уж представляю, – женщина махнула рукой, – После карнавала лицемерия в Петербурге такие маленькие поместья – отдушина. Мне круглыми сутками только и пишут о том, что творит Александра Федоровна. Она что, вконец обезумела? Дима, дорогой, ты выглядишь болезненно, – Елизавета Федоровна беспокойно оглядела внука, меняя тему с легкой беспечностью истинного аристократа, – Что-то случилось? – Он отравился чем-то в Архангельском, досадное недоразумение, я уже устроил взбучку слугам. Я помогу, – Феликс взял Романова под руку, помогая ему подняться по лестнице, – Мы выписывали доктора из Москвы, тот сказал, что нужны только несколько дней покоя и всё. Когда женщина отвернулась, Юсупов ненароком чмокнул Диму в щеку, делая вид, что что-то показывает ему слева – нежность, живущую от них отдельно. Она поселилась в Архангельском. Дима сморщил нос по-детски беззаботно и улыбнулся любовнику. – Гав. – Дурак, - поймал его за мизинчик Феликс.
