Когда ты был ещё совсем маленьким

       Ты родился в полном молчании. Образовал вокруг себя вакуум из тишины и боли, обманул всех нас и заставил на мгновение поверить, что в твоей крошечной птичьей груди не бьётся сердце. Твоя несчастная мать, ловя пересохшими губами воздух, лишь беззвучно плакала, раздирая в кровь руки. Ей чудилось, что кто-то обманул её, украл у неё что-то важное, оставив на переполненной людьми улице. Я сам с замиранием смотрел на твоё посиневшее лицо, ожидая то ли ужасного разочарования, то ли великой победы. Но ты не подвёл меня. Ты закричал во весь голос и запомнил всю пустоту вокруг. В комнате не осталось ни одной свободной щели — твой голос проник даже в самые темные углы и осветил их. Это было твоё первое решение будучи живым, и ты сделал его таким необыкновенным.        Когда мне дали тебя на руки я сразу понял. Ты — это нечто особенное. Не из-за своего права перворождения, нет, в тебе была ужасная мощь, столь дикая, что я не мог отвести от тебя взгляд. По твоёму маленькому телу расплывалось горячее топливо, я видел отблеск нефти под кожей. Я не мог поверить, что этот маленький беззащитный комок, который я могу уместить в своих ладонях, — моя часть, отколовшаяся от меня и решившая жить назло всем. Я не мог поверить, что приложил руку к созданию чего-то столь крошечного, но свирепого. Меня восхищала твоя готовность драться за одно только право дышать.        У тебя было всё, чтобы стать великим.Ты мог стать лучше меня, мне лишь нужно было толкнуть.        Твоя мать уложила тебя к себе на грудь и разрыдалась, целуя мою мозолистую от ударов руку. Я позволил ей эту минутную слабость, позволил поверить, что ты её и только её. Позволил ласкать тебя и целовать, пока ты не уснешь. Всё же она долгие месяцы питала тебя своим соком, согревала своим нутром, я отплатил ей этой минутой покоя и нежности.        Когда тебе исполнилось четыре, я оторвал тебя от неё сквозь боль и вопль. Слышал, как хрустят её пальцы, вцепившиеся в твою смешную футболку. Но это звук был слабым. Я его не воспринимал.        Твоя мама немного глупая. Она не поняла, как это всё работает. Думала сердцем, а не разумом, а первое её всегда подводило (второе, как оказалось, тоже). Ты никогда не принадлежал ей. Ты был моим. С того самого момента, как посмел обмануть меня и претворится мертвым.        Моё.        Ты ненавидел воду и прятался от меня в шкафу. Я всегда тебя находил — ты дышал слишком громко, поэтому и проигрывал. Я всегда знал, где ты и это пугало тебя. Твой мир ограничен двумя этажами старого особняка, ты не видел ничего более, а потому тебе было страшно, что я знаю всю твою вселенную вдоль и поперек. Я был Богом, но совсем не милосердным. Тебе нужно было боятся меня.        Ты боялся самого себя и своей силы. Ненавидел своё слабое материнское тело и мою буйную мощь. Ожоги на ногах, вечный вой сирены в голове и ковш с водой у постели, куда можно было бы сразу запустить загоревшиеся руки — ты ненавидел это в себе, но не боролся с этим, а лишь убегал. Я не мог позволить этому продолжатся. Поэтому я каждый раз, с механической уверенностью запускал руку вглубь шкафа и вытаскивал тебя за горло наружу. Ты кусался, царапался, скулил, но не плакал. Ты никогда не плакал. Возможно, в колыбельной наревелся так, что хватило на всю жизнь.       Я ждал, когда ты перестанешь убегать.        Но ты всё равно уворачивался, стремясь растворится в темноте, надеясь найти покой на материнских коленях. Петляя по коридорам, ты искал защиты у равнодушных стен. Я пытался быть терпеливым. Ты победил смерть в начале своего пути, разве ожоги проблема? Разве хоть что-то для тебя проблема?        Ты стал пустым. Изысканная статуя, оказавшаяся внутри полой. Смотря на тебя, я ненавидел. Я бы хотел, чтобы ты умер. Я бы хотел, чтобы мы оба умерли — это могло бы решить в секунду так много проблем. Этот отвратительный зуд в грудной клетке — как же я презирал эту бесполезную глупую мышцу, годную лишь на перегонку крови — напоминал мне, что ты лжец и обманщик, способный лишь на глупые трюки. В тебе не было ничего великого, кроме моей силы, которую ты не хотел обуздать. Она съедала тебя изнутри, облизывала ребра, но ты всё равно кусал мою протянутую руку. Ты отказывался быть моим, быть мной, вообще существовать в одном мире.        Я убрал тебя на дальнюю полку к прочему хламу. Хотя, как оказалось, ты даже там не был нужен. Твоя мать не знала, как вести себя. Ты всё ещё был маленьким и крошечным, но твой разум искревлен — ты слишком долго прятался от самого себя среди старых осенних курток. Поэтому она не целовала тебя на ночь, как твоих братьев и сестёр. Она не поднималась в твою комнату. Она смотрела на тебя, как на чужого. Тебе от этого было плохо, я видел, но нарочно бездействовал. Я не мог вечно помогать тебе. Моя жизнь слишком короткая, чтобы тратить её на таких. Кто-то должен прийти на замену, колесо продолжает крутиться. Вращения идут одно за другим, хоть только на четвертый раз даёт то, что мне нужно.        Синее пламя — такое завораживающее на вид — сжирает твою плоть. Я чувствую плывущий по воздуху запах гари и тления, расплавленный жир. Я не могу контролировать тебя более, намного легче закрыть дуло пистолета рукой. Эту коробку с елочными игрушками нужно было срочно выносить на свалку, пока ещё есть что спасать. Но трогательная нежность не позволила. Я смотрел на коробку с елочными игрушками, а в них твое посиневшее лицо. Сотни маленьких посиневших детских личиков, с разинутыми ртами, извергающими крик. По рукам дрожь от воспоминаний о твоём первом чуде, так что ночью я молюсь о втором. Ты должен доказать, что заслуживаешь, чтобы за тебя боролись.        Но ты не заслуживаешь. Ты дикий, пустой, слишком сильный и слабый одновременно. Ты стал таким уродливым внутри, что я не смотрю на тебя. Мне физически больно от твоего присутствия рядом.        Что-то ломается внутри меня, когда ты зовёшь меня «папой». У меня важная цель, я не могу позволить себе покрыться трещинами.        Возможно, это было поспешное решение. Я стоял над лестничным пролетом, держась за перилла. Отдать тебя им — это прыгнуть вперед, расшибив себе голову. Оставить подле себя — свариться в смоле заживо. Эта дилемма прорастает с корнями в моём мозгу и лишь чужая оплошность решает её. Твоя мать, даже не так, тень от неё, разливая кипяток на твоего младшего брата, показала мне наглядно, что с нами будет, если ты останешься. Я придушу тебя. Возможно, ты придушишь меня. Не могу допустить последнего из-за важности моей цели, а первого…        Я видел твои первые неловкие шаги. Ты тянул ко мне свою крохотную ладошку с мягкой складочкой, от которой тебя сейчас, наверное, воротило. Ты был готов сокрушить весь мир, преодолевая свой маленький путь ко мне. Ты был таким чудным, многообещающим. Почему ты стал таким?        Когда они собирают твои маленькие детские вещички, которые с такой любовью мы подбирали с твоей матерью вместе, я понимаю, что броситься головой вниз, конечно, не так мучительно, но всё ещё очень болезненно.        Я достаточно умён, чтобы видеть самого себя насквозь. Я вижу проблемы, но то ли не могу, то ли не хочу их решать. Я смотрю на свою семью, но вижу лишь несчастные лица. Пустые глаза и безучастные вздохи. Вижу перекошенное лицо своего младшего сына, которое заставляет меня оступиться и упасть назад. Это я сделал их такими. Осознание приходит внезапно, а вместе с ней и тяжесть в животе.        За обеденным столом они не гости, они — часть трапезы. Я перемалываю своих детей и проглатываю. Их позвонки хрустят на моих зубах, словно леденцы. Мне было весело растягивать пальцами их хрящи. Всегда ли я был таким голодным? Я проглатываю счастливое будущее Нацуо, беззаботное детство Шото, построенные на доверии отношения Фуюми. За этим столом я — Кронос. Поэтому никто в глаза мне смотреть и не думает. Они ждут, когда я наемся, чтобы прожить ещё хотя бы один день без моего вмешательства. Но тяжесть в моём животе не позволяет мне остановится. Я не отпускаю их, хотя сам уже и не голодный. Просто с этим чувством в животе жить стало невозможно.        Когда я вижу этот синий цвет, то всё понимаю. Как же это глупо… Боль в животе от проглоченного камня, подложенного вместо ребёнка. Вместо моего первенца, сумевшего обмануть смерть дважды. Чудо, о котором я молился десять лет назад.        Ты совсем не такой, каким я тебя запомнил. Ты двигаешься совершенно по-иному. Твоё тело всё такое же слабое и ломкое, как тростник, просто теперь ты выше. Теперь ещё более уродливый, но смотреть на тебя почему-то легче, чем в последний раз, когда ты позволил себе впервые заплакать, забив последний гвоздь в крышку гроба. Ты обуздал свою силу, принял её, научившись подкармливать своим гневом. Вообще, слово «гнев» отдает в каждом твоём шаге и каждом вздохе. Ты весь пропитан злобой, словно никто тебя никогда не любил. Только обделенные люди могут смотреть с таким отвращением.        Ты веришь, что в твоих руках правосудие. Ты отвёл себе участь карателя, которую не оставишь, пока твои обидчики дышат. Да побоится тот, кто унизил тебя. Почему их так много? Или ты в припадке ярости рубишь все головы, совершенно не разбираясь? В тебе так много сил и слабости одновременно, но теперь ты перестал себя презирать за это (я хотел выбрать тебе другую дорогу, но ты показал, что не хочешь сосуществовать со мной в одном мире). Ты переложил свою ношу порицания и осуждения на других людей.        Я знаю, кого ты так сильно ненавидишь. Я его тоже ненавижу. Даже сильнее, чем ты можешь себе представить.