home is you

— Береги себя, сынок, и помни — мы тебя очень любим! — взволнованный и чуть дрожащий женский голос раздается по ту сторону. — Я понял, мама, — устало и с едва заметной грустью отвечает Джисон, — на улицу как можно меньше выходить, еду заказывать из доставки, помню-помню! — заканчивает торопливо, почувствовав, что на глаза наворачиваются непрошеные слезы. — Ох, уже так поздно, спокойной ночи! Люблю тебя! — и спешно сбрасывает трубку. Откидывает телефон в сторону, упирается затылком в стену и глубоко вздыхает, закрыв руками лицо. В сгустившейся темноте комнаты свет от электронных часов режет по глазам: через полчаса полночь. Но для Пак Джисона это, конечно же, не поздно. И отнюдь не потому, что он молодой и потому не ложится в такое "детское время" — Джисон клянется, что, была бы его воля, он вообще согласен засыпать даже в девять вечера. Но если бы он только мог. Его и раньше беспокоила бессонница временами, когда он слишком переживал из-за учебы или еще из-за какой-нибудь мелочи, однако в последние дни ситуация приняла совсем другой оборот, и это не могло не пугать Джисона. Пак не сразу сообразил, что произошло, но обстановка менялась слишком стремительно — вот он слышит по новостям, что его родной Тэгу закрывают на карантин, мама сбивчиво извиняется, что не сможет какое-то время приезжать к нему в гости, и они с папой, конечно же, берегут себя, работают из дома и все-все в этом духе. Когда первые случаи заражения появляются уже в Сеуле, голос мамы дрожит еще сильнее, а деньги они начинают высылать сыну буквально каждый день, лишь бы он не голодал и не ходил сам в магазин. Джисону и неловко, и стыдно в какой-то мере, он пытается объяснить, что ничего не случится, если он сходит в супермаркет, что буквально находится на первом этаже его дома, но мать непреклонна. Ее волнение и страх невольно передаются самому Паку, который так некстати остается один в опустевшей двухкомнатной квартире: его друг Джемин, с которым они и снимали жилье, пару месяцев назад переехал к своему парню по имени Джено. Тем не менее Джемин продолжал платить свою часть аренды, и они с Джено почти каждый день все равно заваливались к Джисону в гости, часто даже оставаясь с ночевкой. И Пака практически все устраивало, пока не случилась эта эпидемия, и в его жизни появилось новое слово — карантин. Проезд по городу сильно ограничили, и ездить друг к другу в гости через весь Сеул стало просто опасно. Джисон уныло смотрит в окно, где под стать его настроению уныло повесила ветки вишня. Ее цветки раскрылись совсем недавно, и впервые Пак не чувствует радости. В доме стоит почти звенящая тишина, что нарушается лишь тяжелым биением собственного сердца, да слабыми завываниями ветра снаружи. Это уже не первая такая ночь, когда Джисон остается в полном одиночестве, но лишь в наступивший карантин он осознает это в полной мере. Ему мерещится, что он слышит, как тоска разъедает его изнутри, и не знает, сколько еще времени протянет так. Когда он еще жил с Джемином вместе, то часто засыпал под громкие звуки храпа или копошения, раздававшиеся из соседней комнаты. Пак и понятия не имел, что настолько привык к этому ночному шуму, но последние дни были слишком тихими, и парень реально боялся свихнуться. Новые условия заставили искать другие выходы, и за прошедшие недели Джисон уже составил небольшой плейлист песен для сна, правда, с каждым днем, тот помогает все меньше. Страшно это признавать. Пак думает, что если так будет продолжаться дальше, он попросит Джемина записать его храп и все ночные звуки на диктофон и прислать в какаотоке. На письменном столе лежат тетради с оставшейся незаконченной работой, что задали в университете, но голову давит так сильно, что Джисон понимает — не сегодня. Он и так усердно занимался несколько дней подряд, вплоть до тех моментов, когда первые лучики рассветного солнца брызгали в его глаза, и это в какой-то степени помогало отодвинуть пугающие мысли. О неизвестности, о будущем, об одиночестве. Однако все силы когда-то кончаются, и для Джисона этот страшный момент наступил именно сейчас. Придется попытаться уснуть. Для Пака это — лечь и держать глаза закрытыми, не поддаваясь соблазну уставиться взглядом в потолок и наблюдать за кривыми тенями, сбегающими по нему. Джисон со вздохом тянется к наушникам и телефону, чтобы найти тот самый плейлист. Экран смартфона вспыхивает тускло, но Джисон не успевает вдеть наушники в уши, как откуда-то сзади раздается тихий звук. Пак замирает, весь поджавшись, и испуганно таращится на дисплей, на котором еще не была нажата кнопка "play". Мягкий звук, той же тональности, коротко повторяется еще раз. Джисон вздрагивает, роняя телефон из рук и путаясь в наушниках, что успели намотаться на руки. Он все-таки сошел с ума? Сердцебиение стремительно ускоряется, ладони влажнеют, и Джисон сильно сжимает их в кулаки. Замирает еще на мгновение, прислушиваясь к окружающей тишине комнаты — снова — и к самому себе. Нужно успокоиться, дышать. Вдох, выдох. Джисон ощущает легкую вибрацию в области затылка, и вновь слышит. Один звук связывается со вторым, и вместе они перетекают в медленную мелодию, что будто вливается в самый мозг Пака. Еще вдох, и Джисон понимает, что за тонкой стенкой, у соседей, играет классическая фортепианная музыка. Пак не разбирается в этом музыкальном жанре совсем, потому эта загадочная плавная, и при этом немного печальная мелодия, чем-то напоминающая летний дождь в догорающем последние теплые деньки августе, так и остается ему незнакомой. Он прислоняется почти всем телом к стене, прислушиваясь внимательнее. Глаза распахиваются удивленно через еще несколько мгновений, когда Джисон понимает: звук раздается не из колонок — прямо сейчас кто-то там за стенкой играет на пианино, Пак слышит, как временами ритм то замедляется, то чуть ускоряется. Интересно, тому человеку тоже не спится, или он музыкант, который готовится к какому-то важному выступлению? Еще через минуту композиция заканчивается, и звук последней нажатой клавиши низким басом отдается в голове Джисона. Пак не шевелится, навострив уши, но никаких больше звуков с той стороны не раздается. Еще спустя пять минут Джисон внезапно для себя разочарованно вздыхает и съезжает головой на подушку. Хмурится, пытаясь вспомнить, кто бы мог это быть. За все два года, что живет в этой квартире, он никогда не слышал соседей по ту сторону стены, Джисон даже не был уверен, что та квартира не пустовала. Мелькнула идея написать Джемину, спросить, может, он помнит-знает, но часы уже показывали почти час ночи, и Пак поджал губы. Ладно, он спросит завтра. Джисон внезапно жалеет, что не разбирается в классической музыке и даже не додумался включить "шазам", чтобы попробовать распознать мелодию. Пак рассеянно думает, что можно попробовать поискать среди популярных фортепианных композиций на мелоне, хотя это все равно, что искать иголку в стоге сена, но ведь мелодия правда на удивление успокаивающая. Пак совсем чуть-чуть даже благодарен, и было бы неплохо... Что было бы неплохо, Джисон не успевает подумать — сон утаскивает его к себе слишком неожиданно, оставляя тело неподвижно лежать в той неудобной позе, в какой он и был. Пак просыпается, лишь когда солнце давно уже поднялось, а сильный порыв ветра срывает несколько лепестков вишни и путает их прямо в волосах парня. Потягивается, крутит затекшим плечом и вяло моргает. События вчерашнего вечера и ночи затянуты сильной дымкой, а часы сообщают, что он спал беспробудно целых девять часов, и все это кажется Паку каким-то немного нереальным. Джисон не говорит матери, что изредка он все-таки выбирается на улицу — не столько в магазин, сколько в сквер через дорогу, чтобы немного размяться и подышать свежим воздухом. Джемин на это всегда цокает недовольно, мол, дышать воздухом можно, просто открыв окно пошире, но Джисон отмахивается. Джемину не понять, что Пак просто не может круглосуточно сидеть в четырех стенах, да еще и в полном одиночестве. На обратном пути, уже почти подойдя к дому, Джисон цепляется взглядом за незнакомого парня, что с полными пакетами скрывается в его подъезде. Лицо того ожидаемо скрыто за маской, а черные волосы слегка растрепаны, и Пак отчего-то даже на месте замирает на пару секунд. Ниточка далекой мысли обрывается резко, даже не развившись. Джемин звонит ему, много-много говорит, постоянно приговаривает "скучаю" этим противным эгье-голосом, а Джено где-то позади него заливисто смеется. Джисон слабо улыбается, понимая, что тоже скучает по этим идиотам, но о ночном происшествии рассказывать отчего-то не спешит. Мало ли, услышал и услышал, а друг может раздуть из этого целое событие. Затем говорит с мамой, и она выдыхает радостно, когда Джисон честно ей говорит, что спал ночью хорошо. День проходит чуть быстрее предыдущих за этими разговорами и доделанной наконец домашней работой, и Джисон даже набирается сил потушить себе мясо на ужин. Что ж, вроде бы не так все и плохо. Но когда приходит последнее голосовое сообщение от Джемина с протяжным "спокойной ночи-и-и, Джисони-и-и", и экран телефона перестает загораться в темноте, Джисон тяжело вздыхает. Он дурак, надо было хотя бы что-то из заданий оставить на ночь. Пак не чувствует усталости, ведь до этого проспал целых девять часов, и потому теперь вновь пялится на цифры часов, что показывают второй, какого черта, час ночи. Листает ленту инстаграма, твиттера, зачем-то старые переписки в какаотоке, прислонившись затылком к стене. Его вновь осеняет: а вдруг снова сейчас услышит, как его сосед играет на пианино? Мысль, конечно, глупая, ведь исполнять музыку ночью, как минимум, нельзя, ведь люди ночью вообще-то спят. Ну да. Все, кроме Джисона. Сердце екает, а Джисон почти икает, когда с губ едва не срывается "не все" — стена снова слегка вибрирует, и первые, уже знакомые обрывки мелодии вырываются из-под клавиш. За окном неожиданно начинается дождь, и Пак ахает, чувствуя, как слегка задрожали кончики пальцев. Какое красивое сочетание. Как в фильме. Мелодия то затихает, то становится громче, словно волны прилива на море, и шум ливня с улицы аккомпанирует ей. Кажется, будто слушаешь старое радио, и Джисону приходится прислушиваться сильнее, но и окно закрывать совсем не хочется. Пак разворачивается, прислоняясь щекой к стене, словно надеется перейти сквозь стену и раствориться в загадочной мелодии. Точно, осеняет Джисона, и он едва не падает с кровати, когда дрожащими руками пытается второпях нащупать в темноте телефон и открыть нужное приложение. Ну же, ну же. Пак прикусывает губу, отчаянно хмурится, прислоняя динамик к стене под разным углом, но именно сегодня всемогущий "шазам" подводит его. Джисон чертыхается, со вздохом выключая телефон и прислоняясь к стене виском. Однако, вопреки ожиданиям, мелодия не заканчивается через минуту, как вчера, а раздается снова и снова. Еще через несколько минут Пак осознает, что сосед играет одну и ту же композицию по второму и третьему кругу. И вдогонку устремляется еще одна мысль, что сегодня ее играют медленнее, отчего та звучит еще более... печально? Или даже депрессивно? Джисон вновь сползает по стене на кровать, ложится, обняв руками колени. Он чувствует эту мелодию позвоночником, по нервным окончаниям она бежит в мозг и достигает кончиков пальцев. Снова и снова, накатывает и отбегает назад вновь, и моментами Джисон замирает, когда на той стороне резко останавливаются — Паку даже слышится, как чужие пальцы немного небрежно соскальзывают с клавиш. Где-то далеко Джисон слабо беспокоится, может, ему просто так кажется из-за его состояния, но тому человеку за стеной будто бы тоже плохо, может, тоже одиноко и тяжело. Пак поворачивается на спину, закрыв лицо руками. А мелодия повторяется снова и снова, даже когда дождь за окном уже затихает. Джисон напрягается, ведет телом, ворочается на кровати, сминая одеяло. Хватит, нужно просто уснуть, как вчера, пока вновь не воцарилась тишина. Джисона разрывает на части от противоположных мыслей: с одной стороны, монотонные смены нот вроде как помогают расслабиться и явно лучше гнетущей тишины, с другой — уже почти три часа ночи, а он не может заснуть, пока там за стенкой упрямо продолжают нарушать закон о ночной тишине. И как законопослушный гражданин, и просто человек, который не может заснуть, он должен постучаться в соседнюю дверь и попросить перестать. И, может быть, спросить как раз название композиции, успевает вспыхнуть в голове, но Джисон качает головой. Тело будто окаменело, и он просто тонет, тонет в этих звуках, взглядом выжигая узоры на потолке. Тишина наступает неожиданно, и Джисона будто окатывают ушатом ледяной воды. Час. Его сосед играл ровно час без перерывов одну и ту же мелодию, как мантру какую-то. Пак облизывает пересохшие губы и шумно выдыхает, ощущая неизвестно откуда навалившуюся усталость. Сон накрывает его, и Джисон уже не видит, как рассвет лениво окрашивает розовыми мазками бежевые обои на стене. Пак просыпается еле-еле от истошно вопящего телефона где-то подмышкой, и мычит нечто несвязное в трубку. Джемин по ту сторону удивляется, что Джисон до сих пор спит — "а ты спал сегодня вообще?", Джисон мычит недовольное "угу, ровно пока ты не позвонил" и тихо возмущается, ведь какого черта друг будит его в субботу утром? И неважно, что сейчас на карантине каждое утро как суббота. Джемин говорит, что Джисон совсем раскис, и предлагает по видео-связи устроить совместный просмотр фильма сегодня вечером. Идея выглядит вполне неплохой, и Пак соглашается, предлагая выбрать какую-нибудь комедию, "только не романтическую, пошел нафиг, Джемин", не забывает вставить Джисон, а друг недовольно фыркает и говорит, что завидовать нехорошо. И прибавляет, что даже на карантине можно найти кого-нибудь и познакомиться. "Да мне и искать не надо", едва не срывается у Джисона с губ, когда он вспоминает часовой концерт за стеной. Нет, Джемину точно рассказывать нельзя. День пролетает еще быстрее, чем предыдущий, все по избитой схеме, Джисон вновь на автомате говорит маме, что у него все хорошо и питается он хорошо, а на улицу не выходит. Сегодня, по крайней мере, это действительно так, там все равно ливень не прекращается. Пак не запоминает название фильма, а в сюжете все равно проскакивает сопливая любовная линия между двумя главными героями — Джемин умиляется, обнимая Джено по ту сторону экрана, а Джисон вяло улыбается, кидая в рот чипсы. Скрепя сердце признает, что тоже бы не отказался от объятий прямо сейчас, даже неважно чьих. Мда, дожили. Еще немного, и он снова будет, как в старшей школе, смотреть дорамы ночами напролет и рыдать. Ладно, может, идея и не такая уж плохая. Всяко лучше, чем просто в потолок смотреть в тишине. Кстати... Джемин и Джено прощаются с Джисоном через полчаса после окончания фильма, взяв обещание с того не засиживаться допоздна. Ну, как беспокойные родители, ей богу, хмыкает Пак. Если бы все было так просто, думает он со вздохом. Закрывает крышку ноутбука и зябко ежится, кутаясь в одеяло. Смотрит на часы и ловит себя на мысли, что ждет. Ждет, когда за стенкой вновь заиграет пианино. Джисон отмечает, что днем по ту сторону не слышно никаких звуков, даже когда он, поддавшись любопытству, не прислонялся ухом к стене. Пак чувствует тепло в районе щек и не знает, почему вся эта ситуация выглядит немного смущающей. Жар с лица постепенно сходит, а тишина, к удивлению Пака, так и не нарушается знакомой мелодией. Ни через десять минут, ни спустя полтора часа. Джисон не шевелится, ждет еще упрямо минут двадцать, но ничего не происходит. Пак копошится, почти впечатывая ухо в стену и пытаясь уловить хотя бы какие-нибудь признаки жизни с той стороны, но там — все та же равнодушная, всепоглощающая тишина, как и у него самого. Ладно, заключает Джисон со вздохом, придется сегодня засыпать без приятной классической музыки. Тянется к телефону, достает наушники. На секунду задумывается, а затем в поиске ищет какие-то плейлисты "успокаивающей классической музыки", но ничего из предложенного не цепляет пресловутые струны в душе Джисона. Это, конечно, не может сравниться с ощущением, когда слушаешь вживую. Загадочная композиция тоже не находится, вероятно, она не настолько популярна. Джисон сдается, тихо проскулив, когда сон не идет, а стены начинают медленно надвигаться на него. Нужно просто закрыть глаза и думать о хорошем. Пожалуйста, пожалуйста. Пак включает "I Need Some Sleep" в исполнении Eels, гимн бессонницы всех времен и народов, но даже родные электронные мотивы не помогают заснуть, хотя именно эта песня была из разряда "тяжелой артиллерии" и работала безотказно. Нет, ему нужна та композиция в исполнении соседа за стеной. Черт, черт, черт. Еще через час Джисон думает, что ему хотелось бы, чтобы его кто-то обнял. Погладил по голове, как мама в детстве, и сказал бы, что все будет хорошо. Красный рассветный луч, будто лазер касается кожи и таких же красных глаз. Ловит одинокую слезу, спешно скатившуюся по щеке. Джисон чувствует, что вот-вот начнет сходить с ума по-настоящему от однообразия дней. Воскресный день встречает его солнцем, опухшим лицом в зеркале и Джемином, что-то по обыкновению своему щебечущему ему по телефону. Друг, к сожалению, догадывается, что Пак не спал совсем, и очень нервничает, просит сходить в аптеку за снотворным, иначе "ты реально скоро крышей поедешь". Пак не находит в себе сил ни на обед, ни на ужин, игнорирует слабые завывания голодного желудка и старательно изображает в голосе хорошее настроение и бодрость, когда говорит с мамой. Это тяжело, когда губы то и дело дрожат, а тело скручивает, и хочется не то кататься по кровати, не то в угол забиться. Джисон убеждает себя, что его тоска-тревога не обоснована, он ведет себя как маленький ребенок, и конкретно ему не за что переживать. Убеждения помогают ровно точно так же, как и успокаивающие якобы мелодии в наушниках — то есть никак. Джено осторожно говорит Джемину не давить на Пака своими причитаниями, и Джисон немножко благодарен тому. Друг отстает, впрочем, продолжая спамить какой-то ерундой в групповом чате — Джисон выключает уведомления и закрывает глаза, вынимая наушники из ушей. В висках неприятно давит. Джисон едва не подскакивает на месте с криком, когда вместо стука в голове он слышит нажатие клавиш за стеной. Сердце начинает гулко грохотать в ту же секунду, а Пак пылко прижимается всем боком к стене. Та же мелодия. Джисон шумно выдыхает и не сдерживает радостной улыбки. Его отчего-то будоражит изнутри, а в голове роем жужжат вопросы. Почему сосед не играл вчера? Стоит ли наконец сходить к нему, спросить почему тот играет, когда вообще-то надо спать? Можно ли узнать название композиции? Стоит ли, наконец, познакомиться? Пака обволакивает страх. А что, если он снова сегодня ничего не узнает, и сосед прекратит играть не только на день, но и насовсем? За эти два дня Джисон умудрился фантастическим образом привязаться к этой мелодии и самой обстановке, что подарила ему драгоценные часы сладкого сна. Пак заламывает пальцы на руке. Сегодня мелодия еще медленнее и еще печальнее, чем в прошлые разы. Прикусывает губу. Может, соседу действительно одиноко, как и ему, и он просто обязан что-то сделать? Чужие пальцы вновь рвано соскакивают с клавиш. Джисон вскакивает и едва не спотыкается, выбегая из квартиры. Замирает у соседней двери на площадке, слышит, как оттуда снова разливается мелодия, и дрожащим кулаком стучит в дверь пару раз. Наверное, он сейчас выглядит пугающе, его почти трясет. Мелодия обрывается, а через еще мгновение Джисон слышит осторожное шарканье. — Оу, — тихий и немного растерянный голос, гораздо выше, чем у Джисона. — Привет, — выпаливает Пак, уставившись на парня напротив. Тот на полголовы ниже него, и Джисон вдруг узнает в нем того незнакомца, которого он видел недавно на прогулке. Сосед слегка поднимает бровь, зацепившись взглядом за высветленные прядки на голове Пака, и тот едва не прыскает: ну, а что, у Джемина тогда завалялись остатки осветлителя, которым он вечно портил свои волосы, вот и побаловались тогда. Эх, хорошее было время. — Эм, — сосед слегка покашливает и хмурится, а Джисон тушуется. Черт, он просто пялился на соседа и попутно гулял в своих мыслях. Сейчас его пошлют и все. — Я... Наверное, разбудил тебя? Джисон вслушивается в тембр голоса парня, отмечая едва слышный акцент. Осознает, что парень перед ним, вероятно, даже не кореец. Нужно срочно что-нибудь сказать, пока его не сочли сумасшедшим и не захлопнули перед ним дверь, и потому Джисон выдает, абсолютно не думая: — Почему ты не играл вчера ночью? Рот соседа открывается и закрывается, и тот моргает пару раз, решив, видимо, что ему послышалось. Но Джисон стоит истуканом, его глаза блестят немного нездорово, и это так... знакомо? — Может, зайдешь? Ну... — сосед вдруг глаза в сторону отводит и мнется, будто решаясь на что-то странное. — Ну не стоять же на пороге все время. Джисон кивает заторможенно, потеряв контроль над голосом и над сознанием, наверное, тоже, и только пялится на парня, осторожно проходя в чужую квартиру. Осматривается осторожно, отмечая, что это всего лишь небольшая студия, при этом очень уютная. А затем взгляд врезается в стену, которая и разделяет их квартиры. Пак почти задыхается, уставшившись на пианино, стоящее там. Делает два очень робких шага к нему, завороженно оглядывая массивный музыкальный инструмент, отвоевавший себе добрую часть пространства. Это, черт возьми, настоящее пианино. Не синтезатор, не электронное, а то, какое до сих пор Джисон видел только по телевизору. Красное лаковое дерево поблескивает в лунном свете, пробивающемся из-за тонкого тюля, и взгляд Пака падает на какую-то надпись, выведенную над клавишами изящными золотыми вензелями. — Ты никогда фортепиано не видел? — нарушает этот сокровенный момент сосед тихим, звонким смешком, и Джисону кажется, что это напоминает какую-то трель. Или флейту. Ого, кажется, ему правда надо больше спать ночами. Пак часто мотает головой, глупо улыбаясь и оборачиваясь к парню, что покачивается на пятках, неловко пряча руки в карманы домашних брюк. — Так... — Джисон прочищает горло. — Что это... Что ты играл все время? И почему вчера... — Пак не заканчивает, неопределенно махнув рукой. Лица парня касается тень, и мелькнувшая улыбка быстро сползает, и эта деталь не ускользает от внимания Джисона, заставляя напрячься. — Вчера я ночевал у друга, он живет этажом выше, — сосед приобнимает себя руками за плечи, а затем немного сбивчиво говорит: — Ты прости, я совсем не подумал, что мог мешать тебе спать и все такое... — Нет-нет, — перебивает Пак, — как раз наоборот... Я... Просто... — Джисон осекается, не уверенный в том, стоит ли соседу прямо сейчас жаловаться на себя и свою бессонницу, но ловит вдруг грустную улыбку того: — Тебе тоже одиноко, и поэтому не спится, да? Джисон выдыхает, будто его поймали с поличным. Неужели это так заметно? Хотя, он сказал "тоже", значит... Пак заглядывает будто бы в душу, и парень снова разрывает зрительный контакт, тихо спрашивает: — Хочешь, я тебе сыграю сейчас? Ну, вдруг ты бы хотел... — Да, — вырывается ответ. Пак провожает глазами парня, чьи руки слегка дрожат, как и у него самого. Тот садится на табурет у инструмента, ставит ногу на одну из педалей. Джисон подходит немного ближе, осторожно дотрагивается до гладкой лаковой поверхности крышки пианино. По пальцам словно ударяет током, когда в этот момент сосед делает первые нажатия на бело-черные клавиши. Крышка инструмента — настоящий пылесборник, как и само фортепиано, но под ней прячутся молоточки, что мерно стучат по натянутым струнам, и каждый удар откликается эхом в сердце Пака. Его взгляд соскальзывает на пальцы парня, чуть ссутулившегося и прикрывшего глаза. Длинные фаланги не перескакивают — перетекают с клавиши на клавишу, переплетаются волнами, и Джисон зависает, лишь покачивая головой в такт. Он наконец-то понимает значение избитой фразы про "струны души", потому что именно сейчас, через эту мелодию, что будто не имеет ни начала, ни конца, парень касается этих самых струн. Пак вновь чувствует жар на лице, потому что это звучит и ощущается так... Лично, что ли. Слова все теряются от какого-то внутреннего волнения. В конце парень играет тихо-тихо, и это так похоже на колыбельную, что, когда вновь наступает тишина, Джисон слегка вздрагивает. Он едва не заснул, прямо стоя у пианино в чужой квартире. Браво, Пак Джисон. — Ну... Как-то так, — почти шепотом произносит сосед, оборачиваясь к нему, и Джисон невольно засматривается на огоньки, что играют в почти черных глазах напротив. — Очень красиво, правда, — так же тихо отвечает он и опускает взгляд, чувствуя, как краска вновь заливает щеки. Парень робко улыбается, одними губами произнося "спасибо", а у Джисона все вертится на языке вопрос, который так хочется и одновременно страшно задать. Руки парня все еще слегка дрожат, и тот снова обнимает себя за плечи, и Джисон не выдерживает: — Почему именно это ты играешь? Она... — Пак осторожно подбирает слова. — Кажется очень грустной. Парень не отвечает, уставшившись на инструмент перед собой, и Джисон мысленно корит себя, намереваясь ретироваться наконец к себе, но тишина разрывается негромким: — Потому что мне грустно и одиноко, а еще... Я спать совсем не могу. Джисон замирает на месте, а сосед, видимо, осмыслив сказанное, тут же вскакивает и дергано улыбается: — Ох, точно, ты же хотел узнать название! — он говорит сбивчиво, и Джисону приходится несколько раз моргнуть, чтобы сообразить, а парень добавляет: — Хм, у тебя с собой телефон? Ну... Я мог бы написать тебе название или найти на мелоне. Джисон заторможенно кивает и протягивает свой смартфон, а сосед, поджав губы, быстро-быстро набирает что-то на клавиатуре, через полминуты возвращая телефон назад. — Ну, — тот неловко улыбается, хлопнув руками по бедрам, — вот она... Можешь найти и слушать, если что. Чувство такта вовремя включается в сознании Пака, и он, замешкавшись и коротко поклонившись, быстро направляется к выходу из квартиры. И только уже в дверях резко оборачивается: — Как тебя зовут? Сосед теряется на секунду от внезапного вопроса, а затем улыбается уголком губ: — Чэнлэ. Чжон Чэнлэ. А тебя? — Джисон, — выдыхает с более широкой улыбкой Пак, — Пак Джисон. — Очень приятно, Джисон. И, знаешь, — бросает вдруг Чэнлэ, замявшись, когда Джисон уже схватился за ручку двери своей квартиры, — спасибо тебе, — и быстро скрывается с глаз. Джисон отчего-то слабо, но тепло улыбается. Смотрит на экран телефона, на котором написано название композиции:

Erik Satie — Gymnopédie No.1

Пак даже не пробует включить ее на телефоне, абсолютно уверенный — ничто не сравнится с живым исполнением от его соседа.

***

— Джисон? — Джемин зовет его по имени, кажется, уже не в первый раз, подозрительно щурясь. — Ты с нами вообще? Пак мотает головой, едва не ляпнув "нет, я в соседней квартире", и виновато улыбается. Друг очень недовольно хмурится, Джено тихо хихикает, а Джисон понимает, что пропустил какую-то ужасно важную, вероятно, часть разговора. Джемин пытается выспросить причину странной рассеянности Джисона, тот машет рукой и мямлит что-то про учебу, беспокойство за ситуацию с этим вирусом, и вообще. Друг понимающе кивает и вроде даже верит, как-никак сам переживает из-за всего этого. Джено внезапно бросает "а не влюбился ли ты", и глаза Джемина становятся слишком большими, а Джисон закашливается. Как-то быстро сливается с разговора дальнейшего, ссылаясь на домашку, опять же. Вечер тянется слишком медленно, и так же вяло и лениво наползают на улицы сумерки, а Джисон прикусывает губы почти до боли раз за разом, отгоняя мысль о том, что он ждет. Ждет ночи, чтобы вновь услышать игру за стеной. Игру Чэнлэ. Он не знает, что все это значит, но уставший и потерянный вид соседа, его красивое, но такое печальное лицо весь день не хотят выходить из головы. Не может не признать, что весь день то и дело прислушивался к тишине за стеной, вновь не слыша никаких признаков жизни. Пак снова заламывает пальцы, после полуночи выключая телефон и удобно устраиваясь у стены. Он отчего-то знает, чувствует, что сегодня Чэнлэ вновь будет играть. Сердце устремляется куда-то вниз ровно через полчаса, а на губах расцветает невольно улыбка. Джисон закрывает глаза, отдаваясь всецело мелодии, а в мыслях картинками мелькает образ Чэнлэ за пианино. Сегодня снова Чжон играет долго, проигрывая мелодию не раз и не два, и в голове Пака возникает странная мысль — может, он должен был что-то сделать? Чэнлэ признался невольно, что ему грустно и одиноко, и раз он играет на пианино снова, а ритм, кажется, стал еще печальнее, то ему стало хуже? Пак поджимает колени к себе и мотает головой. В любом случае, они только познакомились и никто почти друг другу. А Джисон просто слишком много думает. Точно. С этими мыслями он и не замечает, как проваливается в сон. Пак, вопреки ожиданиям, просыпается не от солнечных лучей, заливающих комнату, и даже не от звонков Джемина — телефон так и остался выключенным. Его будит чей-то голос. Джисон моргает, трет глаза, пытаясь понять, откуда доносится какое-то будто несвязное быстрое бормотание. Смотрит в окно, на темный экран смартфона пустым взглядом. А затем резко садится на кровати, уставившись на стену, когда понимает, что голос принадлежит Чэнлэ. Сердце почему-то жутко колотится, но Джисону плевать, он сильно прижимается ухом к стене, сгорая от любопытства. Чэнлэ, судя по всему, с кем-то разговаривает по телефону, довольно громко и быстро говоря. До Пака не сразу доходит, что Чжон говорит на китайском, и все еще сонное сознание предлагает очевидный ответ: Чэнлэ — китаец. Джисон учил китайский совсем немного в школе, и едва может различить слова "мама" и "папа" из всего того потока, что звонко растекается с той стороны, но улыбка появляется сама собой. Она оказывается грустной: Пак совершенно не уверен, но каким-то шестым чувством чувствует, что радость в чужом голосе ненастоящая — прямо как у него самого, когда ему звонит мама. Это тот самый голос, когда ты не хочешь заставлять волноваться семью, а у самого в горле слезы застревают. Джисон искренне желает, чтобы это было не про Чэнлэ, что это только его воспаленное сознание все напридумывало. Когда разговор по ту сторону стихает, Пак все еще напряженно прислушивается. Ему кажется, что он слышит короткие рваные всхлипы. Джисон едва ли может вспомнить, как прошел остаток дня, но вечер ждет уже не с предвкушением, а с беспокойством. Приходится признать, что он привязался к таким мини-концертам по ночам, что помогали ему заснуть, но, с другой стороны, именно они значили, что человеку за стенкой плохо, и сна там как раз и нет. Джисон боится даже представить себе, сколько дней парня может мучить бессоница. Чэнлэ начинает играть гораздо раньше обычного — в половине двенадцатого, и Пак едва не пропускает начало "концерта", пока смотрел какое-то тупое видео, присланное Джемином. Джисона как-то быстро начинает клонить в сон, но внутренне он борется. Там, в душе, его сжирает иррациональное чувство вины. По крайней мере, он думает, что это оно. И через полчаса не выдерживает, осторожно выскочив на лестничную площадку и коротко стуча. Мелодия продолжает играть, и Джисон, чувствуя себя до безобразия неловко, стучит чуть громче еще раз. Дверь распахивается резко. — Ох, привет, Джисон, — на долю секунды лицо Чэнлэ освещает улыбка, такая мимолетная, но Джисону чудом удается ее поймать. Будто Чжон действительно ждал его и рад видеть прямо сейчас. — Я тебя разбудил? Или... — Чэнлэ теряется, ерошит темные волосы. Он старательно отводит взгляд, но Пак видит залегшие темные круги перед глазами. И то, что те слегка опухшие, вероятно, от слез. — Мне не спится, все в порядке, — быстро произносит Джисон, — я тут подумал... Раз ни тебе, ни мне не спится, может... Ну... — Джисон чувствует себя идиотом, говоря эти слова, его точно пошлют, он уверен. — Может, посидим вместе? Повисает тишина на несколько долгих мгновений, в течение которых Пак успевает проклянуть себя десять раз, пока не раздается в ответ: — Ты будешь чай? И Джисон готов поклясться, что улыбка, которой одаривает Чэнлэ в ответ на его частые кивки, абсолютно искренняя. И очень красивая. Разговор начинается сам собой, Джисон сидит на диванчике возле фортепиано с горячей чашкой в руках, а Чэнлэ — на табурете возле пианино. — Они каждый день, по телевизору, в интернете везде повторяют "оставайтесь дома", — начинает Чжон тихо совсем, не глядя на Пака, отчего тот напрягается и наклоняется чуть вперед, — им легко говорить... — Чэнлэ останавливается, шумно втягивая воздух и сцепляя пальцы в замок. — Не когда границы закрыты, а ты заперт тут... Один... Чэнлэ замолкает совсем, хмыкает, прячет руки, но Джисон все равно замечает — снова дрожат. — Ты ведь из Китая, да? — кивок. — Из какого города? — Шанхай. Родители верят, что у меня все хорошо, а я боюсь так... Так страшно, что я не знаю, когда увижу их теперь вообще... О боже, прости, — бормочет Чэнлэ, когда слезы все-таки брызжут из глаз, и он спешно стирает их рукавом кофты, — я не хотел тебя грузить всем этим... — Чэнлэ, — тихо перебивает его Джисон, и Чжон дергается от упоминания собственного имени. Отросшая челка прикрывает глаза, и сквозь нее китаец видит, как Пак поднимается с дивана, отставив чашку и приближаясь к нему. У Джисона что-то щемит в сердце, потому что Чэнлэ сейчас напоминает маленького напуганного зверька. Пак присаживается на корточки и аккуратно сжимает кончики пальцев Чэнлэ, с какой-то особой теплотой отмечая, какие, оказывается, у парня небольшие по сравнению с ним ладони. Чэнлэ, кажется, даже не дышит, наблюдая за парнем напротив. — У меня родители живут в Тэгу, — грустно улыбается Джисон, нарушая молчание и встречаясь с чужими глазами. — Так что... Я немножко, быть может, понимаю тебя. По крайней мере, в нынешней ситуации. Чэнлэ молчит, не сводя взгляда с Джисона, пока тот так и не расцепляет их рук. Пак не знает, может, своими действиями и словами он обидел Чжона, но отойти боится, будто разрушит нечто очень важное прямо сейчас. Его руки сжимают чуть крепче. Пак едва не задыхается. — Ты хороший, Джисон, — все, что только и говорит Чэнлэ, но Пак из этих трех слов слышит гораздо больше. Или видит в темных омутах, слегка блестящих от слез. Джисону немного неудобно сидеть в таком положении, но они так и продолжают смотреть друг на друга еще какое-то время — Пак не знает, сколько, — пока Чэнлэ осторожно не высвобождает свои ладони: — Хочешь еще послушать? — и кивает на пианино. Джисон мнется секунду, и Чэнлэ начинает вновь взволнованно бормотать: — Я не настаиваю, ты, наверное, устал и спать хочешь... — Эй, — Джисон мягко прерывает его, не сдерживая улыбки, — я-то не прочь послушать, но... Боюсь, что усну прямо тут у тебя на диванчике, — и неловко смеется, тихо-тихо. Чэнлэ прищуривается, склонив голову набок, а затем хмыкает: — Тогда... Я могу играть тебе, пока ты будешь засыпать у себя, — китаец слегка облизывает губы, бросив эту фразу, и Джисон не знает, у кого из них сейчас более смущенный вид. Но отказаться от предложения просто невозможно, и Пак засыпает уже на своей кровати через какие-то десять минут. В душе надеясь, что хотя бы сегодня Чэнлэ сможет тоже немного отдохнуть.

***

Джемин вновь устраивает им вечерние онлайн-посиделки за просмотром фильма, но Джисон то и дело отвлекается, застряв в своих мыслях, и терпение друга окончательно лопается. Он отправляет Джено спать и предлагает посекретничать как в старые добрые времена. Взгляд Джемина давит на Пака даже сквозь экран ноутбука, и он сдается, вываливая на друга все подробности их знакомства с Чэнлэ и историю с той мелодией на пианино. Друг слушает очень внимательно, не хихикает, к удивлению Джисона, а потом так же серьезно заявляет: — Тебе не стоит его оставлять одного, Джисон. Нет, даже не так — вам обоим не стоит оставаться поодиночке. Я очень переживаю за тебя, ведь это... — Джемин качает головой. — Вся эта пугающая ситуация с эпидемией действительно страшная, плюс я не могу прямо сейчас обнять, мне правда жаль... Вы с ним очень похожи, и прямо сейчас, я думаю, вам стоит держаться друг за друга. — Но... Джемин, — осторожно говорит Джисон, сбитый с толку заявлением друга, — мы практически не знаем друг друга. Ты же не думаешь, что... — В отличие от тебя, я думаю мало, — отмахивается Джемин, — я говорю, что вижу. Джисон теряется, но обещает подумать над словами друга, когда тот прощается и желает сладких снов. В комнате душно, теплый влажный воздух тянет с улицы, и Джисон глубоко вздыхает. На часах вновь почти полночь, и он привычно прислушивается к звукам из квартиры Чэнлэ. И Пак не знает, радоваться или печалиться абсолютной тишине с той стороны. В душе слабо плещется какое-то липкое, неприятное чувство, которое парень всеми силами пытается отогнать. Чэнлэ не начинает играть ни через час, ни через два. Джисон не знает, что и думать, но на всякий случай убеждает себя, что Чжон, быть может, давно уснул, и этому надо порадоваться. И тут же хмыкает с горькой иронией: без привычной мелодии у него теперь сна ни в одном глазу. Забавно, но он так привык к этому странному маленькому ритуалу, и вроде бы радоваться нужно, что раз Чэнлэ не играет, значит, он спит и не чувствует себя одиноко. А Джисон... Джисон как-нибудь должен справляться сам. Не маленький же, в самом деле. Забытый уже плейлист для сна Пак открывает нарочито медленно, в глубине души все еще надеясь на что-то и тут же обрывая себя — нельзя так, это глупо и эгоистично. И снова "I Need Some Sleep" в ушах, и снова Джисон наблюдает за ползущими тенями на потолке. Очень холодно, но тело снова каменеет — до одеяла просто не дотянуться. И последним аккордом этой невеселой песни становится внезапная подстава от телефона, который, разрядившись, выключается, бросая Джисона один на один с вязкой тишиной. Паку бы рассмеяться, не будь ему так больно, одиноко и тоскливо. "Оставайтесь дома", раздается голосом Чэнлэ в голове. Дом далеко. Да где вообще этот дом? В Тэгу ли, где семья? Или здесь, но чтобы шумные Джемин и Джено под боком? Часы показывают пятнадцать минут пятого, когда на его щеках появляются влажные дорожки от слез.

***

Джисон заставляет себя делать домашнее задание каждый день, наконец-то снова выбирается в сквер, врет Джемину, что купил снотворное, и отказывается рассказывать, как у них с Чэнлэ дела. Никак у них дела. Чэнлэ не играл ни в ту ночь, ни в следующие две. И ровно столько же ночей не спит сам Джисон. Джемин требует включить видеосвязь и порывается наплевать на карантин и приехать к нему в гости, только чтобы дать по шее и уложить спать, но Пак отмахивается, мол, все нормально. Он каждый раз после прогулки в сквере стоит подолгу на пороге своей квартиры, глядя в чужую дверь, и каждый раз останавливает себя. Нельзя навязываться, нельзя грузить своими проблемами. Раз Чэнлэ не играет больше, значит, все хорошо. Может быть, он снова ночует у друга, и ему совсем не нужно знать, что из-за него, точнее, из-за его отсутствия, как бы двусмысленно это не звучало, Джисон страдает. Чэнлэ хороший, Джисон совсем не хочет, чтобы тот, чего доброго, расстраивался из-за какого-то соседа по лестничной клетке. Пак угрюмо хмыкает, когда осознает, что думает о парне даже чаще, чем об этой пресловутой пандемии, родителях... О доме. Осекается. Чувствует себя слишком глупо. Нет-нет, это все от одиночества он внезапно привязался к соседу. Точно. И вот снова полночь, он снова один. Джемин хотел просидеть с ним всю ночь, прямо через видео-связь, Джисон наотрез отказывается. Он не должен никого заставлять мучиться и жертвовать своим сном для него. Тем более, онлайн это все... Не то. Хотелось безумно какого-то физического тепла. Кажется, наступает последняя точка отчаяния, когда он решается послушать ту композицию, что исполнял Чэнлэ, на телефоне. Первые же ноты заставляют Джисона протяжно взвыть. Как же это неправильно, чуждо, искусственно. Это такой жестокий обман, фальшивка, которую Пак раскусывает сразу. Глупо было надеяться, что это поможет. Нет, стало только хуже. Приходится признать очевидное: он привязался не просто к музыке, он привязался к самому Чэнлэ. Смешно ли, но их действительно "музыка связала". Что делать дальше, Джисон откровенно не знает. Сколько таких ночей он еще выдержит? Он вздрагивает от звука какого-то удара. Выдергивает наушники, выглядывая в прихожую. Сердце вновь ускоряет свой ритм, и Джисон было думает, что ему опять что-то померещилось, как стук повторяется. Стучат в дверь. Пак смотрит на часы и не на шутку пугается. Кого принесло к нему в третьем часу ночи? Он даже не глядит в глазок, только чувствует, что дышать вдруг стало совсем тяжело. Ладони снова влажные и дрожат слегка, когда он с силой распахивает дверь. Черт. Джисон невольно хватается за ручку, чтобы не упасть. — Привет, — выдыхает Чэнлэ. У Джисона готова взорваться голова, потому что он не понимает ничего. Почему Чжон не спит, а если не спит, то почему не играет на пианино, как обычно? Но он не говорит ничего, стоит истуканом, уставившись на парня, что закутался в одеяло и совсем тихо шмыгает носом. — Чэнлэ, — наконец, хрипло произносит Джисон вместо приветствия, а затем голос совсем покидает его. — Можно я посплю с тобой? — Чжон выпаливает это так быстро, что Паку приходится несколько раз моргнуть, чтобы понять, что ему не показалось. Черт возьми, ему правда не показалось сейчас?! Глаза Чэнлэ распахиваются, и в следующее мгновение он едва не срывается с места, когда Джисон, наконец, отмирает, приходит в себя. Хватает Чжона за запястье и тянет на себя, крепко сжимая в объятиях и совершенно не думая о последствиях своего действия. Джисон закрывает глаза, грохот его сердца прячется в складках одеяла Чэнлэ. Китаец не дышит несколько секунд, а затем слегка копошится в своем коконе, просовывая руки под лопатки Пака. Кладет голову на плечо и глубоко дышит куда-то в ключицу. — Это значит "да"? — шепотом спрашивает Чэнлэ спустя еще пару минут. Джисон так и прижимает его к себе, но Чжон совсем не вырывается. Джисон поднимает голову и совсем по-дурному улыбается ему в ответ, а затем, чуть отстранившись, пропускает Чэнлэ в квартиру. Тот озирается с легким любопытством, пока Джисон легко перехватывает его ладонь и проводит к себе в комнату. Они не говорят ни слова, пока Пак ложится поближе к стене и хлопает по месту рядом с собой. Его кровать достаточно узкая, а значит, Чжону придется лечь к нему почти вплотную, но Чэнлэ не колеблется и секунды. Джисон убирает телефон и наушники, ждет, пока Чэнлэ устроится прямо у него под боком, а затем осторожно обвивает его талию со спины. Чжон задерживает дыхание, и Пак чувствует, как тот весь напряжен. Хмурится, пытается убрать руку, но Чэнлэ вдруг снова начинает моститься, в итоге поворачиваясь лицом к Джисону. Между ними лишь несколько сантиметров, и Джисон чувствует чужое дыхание. Чэнлэ смотрит на него внимательно, а затем придвигается чуть ближе, почти подныривает под руку Пака. Джисон едва не задыхается, обнимая Чэнлэ, и смотрит-смотрит в глаза того. Может, он наконец уснул, и это все ему снится? — Почему ты мне не сказал? — вдруг спрашивает Чэнлэ, и Джисон теряется, понимая, что совсем не слышал вопроса. Чэнлэ повторяет еще раз. — Почему не сказал, что не можешь спать, когда я не играю тебе? Джисон шумно сглатывает, но под пытливым взглядом открывает рот: — Ты говорил, что играешь, только когда тебе грустно... И я не хотел, чтобы ты не спал из-за меня. Чэнлэ грустно улыбается: — Я и так не спал из-за тебя. Думал, что смогу все-таки уснуть, да и нехорошо же по ночам играть, соседей разбужу, — хмыкает он, — но... Ничего не вышло. Джисон слушает парня неверяще, но чужое частое сердцебиение подсказывает, что все это взаправду. — Знаешь... Я смог поспать хорошо только после той ночи, когда ты приходил ко мне, — даже в почти полной темноте Пак замечает, как краснеет Чэнлэ, и не может сдержать довольной улыбки. Чэнлэ быстро облизывает губы и совсем тихо добавляет: — Мне так спокойно только дома раньше было, в Шанхае. А теперь, кажется, и с тобой тоже... — он прижимается своим лбом ко лбу Джисона, пытаясь что-то еще сказать. Но слова не идут, а Джисон, наконец, поняв все, сам заканчивает фразу: —... как дома. Джисон почти на грани обморока, пульс, наверное, все двести, но он улыбается слишком ярко, а зрачки Чэнлэ расширяются. Пак крепко прижимает парня к себе, слушая сбившееся чужое дыхание и с какой-то особой радостью и теплотой слыша у себя то же самое. — Все будет хорошо, — шепчет Джисон куда-то в макушку, гладит парня по волосам. Пак соскальзывает губами вниз по лицу Чэнлэ, мажет ими по виску. Это точно как дома, как в детстве, и это правильно. Дыхание постепенно выравнивается у них обоих, а стены перестают давить своей чернотой, когда они так и засыпают в объятиях друг друга. Прохладно-розовые рассветные лучи впервые не ловят чужие слезы, когда они оба нашли друг друга. Нашли дом друг в друге. Пока они остаются дома. И это дает надежду.