can i help you not to hurt anymore

Чонгук пьян. Это заметно по белкам его глаз: в грязно-матовом свете жёлтого фонаря кажется, что они подёрнуты красной пеленой. Это заметно по его тёмным и пугающе расширенным зрачкам, полуприкрытым тяжёлыми веками, и по тому, как небрежно он навалился на раздражённого сотрудника полиции, подпирающего мальчишку плечом, словно они старые друзья или того лучше — собутыльники, которые, пошатываясь, выбрались на ночную улицу после шумного празднества. Перевалило за полночь, и когда в дверь позвонили, Чимин, как всегда измученный и уставший, дремал на диване, мучительно пытаясь выбросить из головы воспоминания — выхватить причиняющие боль кадры, не глядя, чиркнуть спичками и поджечь к чертовой матери. — Что случилось? — интересуется Пак. — Он сцепился с другими ребятами из Пенхъяна, — отвечает блюститель порядка, придерживая подростка за плечо. Чимин щурит глаза, обшаривая тело перед собой сосредоточенным взглядом, и замечает ссадины, кровоподтёки, небольшие синяки на отёкшей щеке и красную серповидную царапину над левой бровью. Его черная футболка с порочной надписью на груди безнадёжно растянута и порвана на шее, из уха вырвали серьгу и оно кровоточит. — Ты в порядке? — спрашивает Чимин у злого и всклокоченного Чонгука. — Пошел ты к чёрту! Чимин кривит губы — они виделись не так давно, и с тех пор ничего не изменилось: Чимин всё так же разбит. Сердце — в хлам, душа — вдребезги! — Так вы ему не родственник? — спрашивает офицер, приподняв в недоумении брови. — Нет, — качает Пак головой, трёт пальцами глаза, пытаясь собраться с мыслями. Таблетки от бессонницы пропели ему прощальную колыбельную, и в разлетевшейся на осколки тишине — мрачной и гнетущей, как и вся его жизнь — кажется, что всё это происходит словно под водой. Сон запоздало прокрадывается в сознание, тревожа веки щекочущим раздражением и вялостью. — Он сказал, что Пак Чимин его… отец. Я не уверен, но, судя по данным центра, Пак Чимин — это вы. — Ха! Он, типа, отказался от меня, — с горечью исправляет Чонгук, досадливо поджав губы. — Я его отчим, — поясняет Чимин. — Точнее, был… — Был… — повторяет полицейский и выговаривает это так, словно минуту назад испробовал тухлой тайской еды, и теперь сверлит виновника-повара угрожающим взглядом. Офицер высокий и крупный — а иначе ему и не удалось бы удержать широкоплечего и хорошо сложенного подростка, который к тому же к своим семнадцати годам вымахал под метр восемьдесят. — Выглядите молодо — как его ровесник. — Я был женат на его матери, будучи моложе её на десять лет, — признаётся Пак. — И где она? Его мать. — Послушайте, офицер, я не думаю… — Она умерла, — презрительно бросает Чонгук. Поднимает внушительную ладонь с аккуратными тонкими пальцами и опускает самолетиком по наклонной, при этом изображая свист, а потом шипит сквозь стиснутые зубы, имитируя падение и взрыв. — Ба-бах! — Заткнись, Чонгук! — А ты заставь меня! Толстые пальцы крупного полицейского крепче сжимают напряженную от злости руку мальчишки, готовые на случай чего подавить чужую вспыльчивость. — Спокойно, сынок. — Я вам не сынок, — огрызается тот, тщетно пытаясь вырваться из железной хватки на свободу. — Никому из вас не сынок. Даже собственному отцу, как оказалось. Мужчина складывает брови в грозную линию, собирая гармошку на лбу, легонько прижимает юное тело к дверному косяку, чтобы задержанный не размахивал руками, и поворачивается к соблюдающему тишину свидетелю с горящим на лбу вопросом. — А где его отец? — Не знаю, — Пак оборачивается к агрессивно вырывающемуся и рычащему ругательства Гуку. — Где Донсук-щи? Чонгук в миг теряет запал, обмякает и отрицательно пожимает плечами: — Уехал в Пусан. — А Юри? — С ним, — фыркает он. — Тебя оставили одного? — Всего на две ночи. Они завтра возвращаются. — Кто такая Юри? — вмешивается вопросом офицер, перетягивая канат чужого внимания. — Жена его отца. Полицейский выглядит раздраженным, словно у него от этой мыльной оперы уже голова раскалывается. Его пейджер призывно мигает, рация бесшумно тарабанит вибрацией, взывая к посту, и тот тут же готовится уйти. Чимин хочет его остановить, хочет все ему объяснить, доказать, что все не так хреново, как кажется, но понимает, что тому это нисколько не интересно и вообще не его чёртово дело. Поэтому он просто остается на месте — стоит как вросший в землю, точно как какое-нибудь старое дерево, пустившее корни глубоко в асфальт. — Так парень здесь не живёт? — уточняет офицер, сворачивая обратно. — Сейчас нет, — поясняет Чимин потерянно. — Этот дом мы купили с его матерью еще три года назад. — Послушайте, — устало произносит патрульный — мужчина средних лет, с седеющей гусеницей усов и утомлёнными глазами. — Что бы он там ни пил, я ничего подозрительного не нашел. Моя смена вот-вот кончится, меня вызывают на пост, и мне совсем не хочется тратить еще час, оформляя бедолагу за глупую драку на стоянке. У меня самого трое сыновей. Сейчас-то он бычится и храбрится, крутого из себя корчит, но в патрульной машине плакал и просил отвезти его сюда, именно к вам. Так-то я могу забрать парня в участок и записать на него пару-другую правонарушений, чтобы неповадно мальцу было. Или же вы впустите его в дом и пообещаете мне, что больше это не повторится. Чонгук нравоучения полицейского слушает вполуха, морщит нос и угрюмо таращится на отчима, давящим взглядом безумных глаз с мрачной вязью вместо радужки, словно это Пак во всём виноват. Словно это он её убил. — Больше это не повторится, — обещает Чимин, судорожно прочистив горло. — Хорошо. Блюститель правопорядка отпускает Чонгука, который резко отдёргивает руку, бросается в дом и взбегает по лестнице в свою комнату, посмотрев на отчима с нескрываемой ненавистью, пронзившей жирный бок чужого ступора, словно гарпун. — Спасибо вам, констебль, — мычит он. — Он вообще-то хороший парень. Просто у него выдался трудный год. — Так-то оно так, — произносит мужчина и задумчиво трёт подбородок. — Но он уже не в первый раз попадается. — За что? Тот пожимает плечами. — Да как обычно. В основном за драку с мальчишками. Ну, и мелкое хулиганство. Да и с алкоголем, как видно, явно знаком не понаслышке. Бедолага, такими темпами сойдет на дурной путь. Я не знаю всю вашу подноготную, но кто-то должен повлиять на него, поговорить с ним и, может быть, отвести к психологу. — Я скажу его отцу, — тяжело вздыхает Чимин. — Сейчас я отпускаю его, но в следующий раз на парня будет заведено дело. — Понимаю. Ещё раз спасибо. Напоследок офицер скептически смотрит на молодого парня почти схожего с подростком лет, и Чимин вдруг отчетливо видит себя его глазами — растрёпанного, неопрятного, слабого, сонного и опухшего. Его скептицизм можно понять. Знал бы он, что ему вовсе не двадцать пять, как могло бы показаться, и даже не двадцать семь. Тридцать — внушительная цифра для того, чтобы восприниматься полицейскими всерьез. — Примите мои соболезнования. Гибель жены — это большое горе, — говорит он. — Да, — отвечает Чимин, закрывая за ним дверь. — Это большое горе для всех нас. Большая дубовая дверь оттеняет чужую спину, и спустя минуту Чимин слышит глухой рев мотора и шумный лязг затвора. Он грузно дышит, с трудом выталкивая из себя воздух вкупе с горечью. Голова пульсирует привычной болью, непрошенные мысли роем пчёл заполняют голову. Чимину не привыкать забивать подобными мыслями черепную коробку. А еще сочащимися ядом воспоминаниями. Ведь не знаешь, когда тебе суждено умереть, но, быть может, какая-то часть тебя на клеточном уровне осознает, что пошёл обратный отсчёт, и строит планы, потому что в последнюю свою ночь Сора облачилась в чёрное обтягивающее платье, чем несказанно Чимина удивила. Она как будто знала, что должно случиться, понимала, что это последняя их ночь вместе, и была полна решимости не превратиться в блеклое воспоминание. В тот вечер он не мог оторвать от неё глаз, взгляд дольше обычного задерживался на глубоких глазах и очертаниях её тела, всё еще стройного и сильного, несмотря на рождение ребенка и почти сорок прожитых лет. Чимин разглядывал мягкие ямочки на щеках, её шелковистую белую кожу и хотел видеть её такой всю свою жизнь, как редко хочешь видеть женщину, с которой живёшь вот уже три года, но не делишь с ней постель. Должно быть, они разговорились и вновь ощутили ту былую связь, вспыхнувшую когда-то давно, еще когда Чимин только прощупывал почву, и она буквально искрилась светом, окутывая пространство словно шлейф волшебной пыльцы: когда они спустя некоторое время вошли в дом, шумно смеясь над Чиминовой шуткой, Чонгук остановил видеоигру, насмешливо посмотрел на них, покачал головой и посоветовал не сильно шуметь на кухне. — А мы уже покушали, — ответила мать, схватив мужа за руку, и потащила по ступенькам наверх. — К тому же, зачем нам кухня, когда есть спальная. — Какая пошлость! — скривился мальчишка. Объявив недовольным голосом свой приговор, он вернулся к игре и продолжил равнодушно истреблять монстров на экране. И все же, вопреки Чонгуковым ожиданиям, они всю ночь проговорили, прижавшись друг к другу на кровати, словно это был их последний шанс.

***

Наверху Чонгук забрался под одеяло в темноте просторной комнаты, где ему посчастливилось провести три самых лучших года своей жизни. Здесь всё осталось таким же, как и до его ухода: ни в этой, ни в других комнатах за год, что прошёл со смерти Соры, его матери, Чимин, пожалуй, ничего не трогал. Дом похож на стоп-кадр из прошлой жизни, сделанный за секунду до того, как всё пошло по наклонной строго вниз — стремительно, без остановок. Пак гипнотизирует чужую кровать, стоя, как вкопанный в коридоре, не решаясь войти, в спину ему бьёт свет и тонкая тень падает на складки и изгибы одеяла подростковой кровати. Призрачная решимость тает в воздухе, пока тот безуспешно пытается придумать, что сказать этому странному, сердитому мальчишке, к которому вроде как должен испытывать родственные чувства. — Я слышу, как ты дышишь, — доносится сердитый и приглушенный голос из-под одеяла. — Извини, — отвечает Пак и входит в комнату. — Так из-за чего ты подрался? — Какая разница? Эти уроды просто начали залупаться. Они сами напросились. — Они из твоей школы? — Нет, парни были взрослые. — Думаю, драться будучи пьяным — не лучшее решение проблем. Соджу — не уменьшит твоей боли. Он переворачивается на спину, поднимает голову и кривит тонкие губы в усмешке: — Ты что, всерьез полагаешь, что обязан прочитать мне лекцию о вреде алкоголя, Чимин-щи? Чимин прикрывает глаза. — Вот и я так не думаю, — произносит Гук, перекатывается обратно на подушку и ложится лицом на сложенные, будто в исламской молитве руки. Пальцы, давящие на веки, слегка подрагивают. — Послушай, у меня была чертовски долгая и трудная ночь, поэтому, если ты не про… — Я тоже её потерял, — говорит он, перебивая того на полуслове, и вскоре до него доносится странный звук — непонятно, то ли насмешливый фырк, то ли глухой и отчаянный всхлип. — Закрой дверь с той стороны, — яростно шепчет Чонгук, скрипя зубами.

***

Практически каждый день на лужайке перед домом резвятся белки. Бурые зверьки с белыми пятнышками на спине и похожими на клочки ваты пучками пышной шерсти на хвосте. Или, точнее, почти каждое утро у Чимина на лужайке резвятся те самые дворовые белки. Потому что теперь нет Соры, которая тайно за ними ухаживала — вот уже год как нет. Иногда Чимин забывает об этом, что странно — ведь обычно он ни о чем другом не может думать. Это ведь их дом. Их лужайка. Их, черт подери, белки. Наверное, подобное звучало бы круто, сними он это в рекламе — неопровержимое доказательство того, что вы выбрались из городского смога на разреженный деревенский воздух захолустного края. Неважно, что одних минивэнов и внедорожников хватит, чтобы забыть о природе; не важно, что вокруг одни величественные особняки, построенные восемьдесят лет назад, окутанные километрами оптоволоконного кабеля, которого хватило бы, чтобы задушить целую планету. Неважно. Ведь картина не всегда передаёт истину. Хвансан в точности таков, каким и должен быть пригород, где обитает верхушка среднего класса. Здесь всё так же, как описано во множестве книг и показано во множестве фильмов. Исторические кирпичные домики, построенные в колониальном стиле, — пристанища распадающихся браков: в глазах рябит от кризиса среднего возраста. По утрам в каждом квартале появляются толпы школьников. Милые соседи стригут лужайки, выращивают цветы, ухаживают за высокими живыми изгородями. И только Чимин злится на свою жизнь. Непонятно почему. Вроде уже должно отпустить. Но он всё равно злится, потом огорчается, что разозлился, потом злится на свою грусть, и в конце концов его жалость к себе, не в силах упустить такой случай, включается, словно электричество, и так до бесконечности — порочный круг. Чимин вздрагивает, когда звонит мобильник. Это мама. Наверняка, хочет уточнить, придёт ли он на семейный ужин в честь грядущей свадьбы его младшей сестры Сыльги. — Ты придешь на ужин, — заявляет мама, без приветствий. Ничто в мире не заставит его прийти на этот чёртов ужин. — Не знаю, — отвечает он, не пытаясь скрыть в твёрдом голосе уверенность в обратном. — А что тут знать? Разве ты чем-то занят? — Мне не очень хочется праздновать. Сыльги выходит замуж за Джесока, младшего брата его лучшего друга. Черин празднует годовщину свадьбы с тем самым лучшим другом — Чон Хосоком. Ей посчастливилось встретить его в доме Чимина, когда он приходил его поддержать вместе с Сокджином и Юнги, хотя Чимин не собирался никого впускать изначально. Чон Хосок, который учился с ним в младшей и средней школе, приносил на уроки комиксы про Бэтмена, они прятали их между страницами своих старых учебников, и во многом для Чимина это стало ознаменованием долгой и крепкой дружбы. Хосок с тех пор всегда был рядом. И в тот день, когда Чимин вместе с Чонгуком стоял на кладбище и смотрел, словно с высоты нескольких тысяч метров, как гроб жены и матери на двух ремнях опускают в глубокую яму. И в последующие — тоже. Пак тогда не слышал ничего, кроме тихих скрипов дерева, задевающих каменистые стенки земли; будто издалека доносился глухой стук мягких комков почвы о сухое дуплистое дерево, когда гроб стали закапывать. Она была под землёй. Его жена лежала глубоко в рыхлой проталине, в зияющей ране могилы, на кладбище Оджонсук, расположенном за водохранилищем, почти в километре от бульвара Тэкхо, куда они частенько приезжали осенью полюбоваться разноцветными листьями. Чонгук в шутку называл это место «почти рай», и это словечко вошло в их семейный обиход. — Это не праздник, — говорит мать, возвращая его в реальность. — Это просто вечер в кругу семьи. — Прости, — отвечает он, не отрывая взгляда от пёстрых белок за окном. — Этого мне тоже не очень хочется. Она досадливо вздыхает, и по тому, как она это делает, Чимин представляет себе висящее над её головой плохо пропечатавшееся слово «вздох» в белом пузыре, как в комиксах. — Чимин-и, — с расстановкой произносит она. — Ты не можешь скорбеть вечно. — Только не начинай, мам, пожалуйста. — Прошёл уже год. Тебе не кажется, что пора бы перестать? — Ты права, мам. Прошёл всего лишь год. — Но ты совсем не выходишь из дома. — Мне здесь нравится. Чимин не знает, как ей еще объяснить, что такое скорбь и жалость к себе. Это либо есть, либо нет. У всех по-разному. Мать, например, пьёт таблетки, такие маленькие желтенькие пилюльки: перекладывает их в облезлый пузырек из-под валерьянки и всегда носит его с собой в сумке. Чимин не знает, что это за таблетки, а мать ни за что не признается, потому что для неё лечение — семейная тайна за семью печатями, которую нужно хранить любой ценой, чтобы не узнали ни соседи, ни дай Боже дети. Черин прозвала эти пилюли «рьянами», потому что слог «вале» от частого употребления давным-давно стерся с этикетки. Бывало, они с Черин таскали «рьяны» из маминой сумочки и запивали их соджу, чтобы заснуть. Если мать когда и замечала, что таблетки кончились, она никогда ничего не говорила. Отец сам выписывал рецепты, тогда он ещё работал в больнице, и у матери был неограниченный запас. — С тобой невозможно разговаривать, когда ты так себя ведешь, — категорично заявляет она. — И всё-таки ты разговариваешь. — Что ж, суди меня тогда, — огрызается она, не терпя такого поведения. — Согласен на запрет в судебном порядке. Смеётся: — На земле нет власти выше материнской любви. — Хорошо-хорошо. Как там папа? — Слава Богу, неплохо. — Ну и прекрасно. — А как поживает Чонгук-и? — Я его не видел несколько дней. Чимин трёт переносицу, пряча невысказанное «ни разу с тех пор, как патрульный полицейский привёл его в стельку пьяным, в крови и злого как черт» в недрах черепной коробки. — Бедный мальчишка, наверняка ему одиноко. Если хочешь, возьми его с собой. — Взять его с собой куда? — На ужин. О чем мы, по-твоему, говорим? Чимин недовольно ворчит что-то неразборчивое под нос, передразнивая мать, совсем как в детстве, и продолжает: — Я думал, мы уже забыли об этом. — Это тебе давно пора кое о чем забыть. — Ага. Вот так возьму и прямо сейчас обо всём позабуду. Всё, мам. Пока. — Если ты не придёшь, Сыльги очень огорчится. Что уж говорить о Черин? — Ну, я думаю, они это как-нибудь переживут. Чимин слышит вздох и тяжёлое дыхание — следом. — Просто обещай мне, что подумаешь. Это всё, о чём я прошу.

***

Столкнувшись с ним лицом к лицу, все его знакомые непременно произносят три слова, и Чимин каждый раз отчаянно надеется, что они не скажут эти три глупые банальности, от которых неизменно сводит желудок. И хотя он уже более-менее привык, но все же услышав их, он с трудом давит желание проорать в ответ что-нибудь нецензурное и занести кулак, чтобы вмазать прямо по жалостливому лицу — почувствовать, как кости хрустят под кулаком. «Соболезную твоей утрате». Вся ирония в том, что после такого подразумевается, что ты тут же должен ответить: «порядок». Хотя всё совсем не так. Ничего отнюдь не в порядке, никаким порядком тут и не пахнет, но какая-то глупая частичка заставляет тебя утверждать обратное. Но больше Пак не любит, когда у него спрашивают «Как твои дела?». И снова первое побуждение — отречься. Губы готовы произнести: «нормально», и от тебя ждут, что ты именно это и скажешь. Все очень надеются, что ты прохрипишь: «неплохо», — может быть, устало и грустно пожав плечами. Зачем спрашивать, если им и без тебя известно, что все совсем не «нормально». Все чуть более чем хреново. Ты теряешь аппетит и разговариваешь сам с собой, плачешь над совместными фотографиями, часами сидишь, глядя в пространство, изводишь себя, снова и снова думая о том, «что было бы, если бы…», чувствуешь, что полностью опустошен, зол, раздражён — или все сразу. Хочется обо всем забыть, но для этого надо забыть о самой потере, а ты не хочешь забывать, и поэтому ты не забываешь ничего. Именно поэтому Пак стискивает зубы и в очередной раз говорит «нормально», затем — дышит глубоко, пока не пройдет мгновенное побуждение убежать. А еще есть всеми любимое «я могу тебе чем-нибудь помочь?». Интересно, что они хотят услышать? «Да, раз уж вы хотите помочь, то вернитесь в прошлое и помешайте Соре сесть в тот тупой самолет». Это они хотят услышать? Смешно. Кому, как Чимину не знать, что скорби не нужна компания. Нет ничего хуже, чем то незнание, с которым они это произносят — незнание того, что это горе затмевает всё, и Паку нет дела до чужих актов милосердия. Прошел уже год, и, похоже, все его знакомые, включая мать, считают, что срок скорби истёк, как будто нужно лишь, чтобы сменились четыре времени года, после чего можно наливать новое вино в старый сервиз, и ты готов снова начать жить. Чимин потягивается, щурится и чувствует себя разбитым. Небо просто издевается над ним. За окном один из тех навязчиво-чудесных весенних дней, которые словно из кожи вон лезут, чтобы быть ещё прекраснее — настолько, что хочется хорошенько проблеваться. Небо ярче, чем имеет право быть: оно оскорбительно, невыносимо голубое — такое, что остаться дома значит смертельно согрешить. Как будто ему есть куда пойти. Соседи, как один, стригут газоны и подравнивают изгороди, отовсюду доносится механическое шипение приборов. Чудесный безоблачный день, и Пак Чимин тратит его на чёртову уборку. Он выносит мусор, когда на обочине тормозит темная раздолбанная «тойота» с тонированными стеклами. Сквозь приоткрытую дверцу машины несется энергичный хип-хоп, из салона в клубе почти рассеявшегося сигаретного дыма вылезает Чонгук. Он высокий и потрясающе красивый, как его мать, на нём мешковатые шорты и линялая футболка с рисунком из «Star Wars». В руке — айпод. На прощание приятели хлопают его по спине, перекрывая музыку, кричат вслед ободряющие словечки. Из открытого окна задней двери вылетает жестянка из-под колы, сок льётся на тротуар, как кровь на месте преступления. Гук хмурится и кивает — видно, что ему некомфортно; «тойота» трогается с места и лихо заворачивает за угол — так, что шины визжат. Чимин бросает на прибывшего строгий взгляд — Чон явно попал в дурную компанию: катящиеся по наклонной придурки с подёрнутыми пеленой глазами и пирсингом в бровях, с татухами на руках и фальшивыми, вероятно, документами, парни, которые ночь напролет бесцельно гоняют на машинах, ищут на свою голову приключений, тусуются на пустынных стоянках, надираются дешёвым пивом и перемывают кости говнюкам из соседней школы. Чимин думает, что должен что-то с этим делать, особенно в свете инцидента с полицией, который произошел несколько дней назад, но скорбь и жалость к себе истощили все его жизненные силы, а делать несколько дел сразу у него не получалось никогда. — Хён, — говорит Чон с нескрываемым сарказмом, направляясь по лужайке к нему. Он вытаскивает из ушей наушники и вешает их на шею. Слегка обросшие нечёсаные волосы — чёрные, как у матери, — падают на большие тёмные глаза, словно бархатная вуаль. С того случая с патрульным прошла почти неделя, и от порезов на лице и шее у него остались лишь тонкие, едва заметные линии. — Привет, — невесело вторит ему Пак. — Прости за ту ночь, — продолжает Гук. — Я был слегка…пьян. — Я не думал, что наутро ты уйдешь. — В девять ты еще спал, — поясняет он, пожимая плечами. — Это твой сотовый, хён? — Случайно уронил. — В мусорку? В смысле, если ты целился туда, то все окей. — Не твоё дело, — сердито рычит Пак. Чонгук приподнимает брови и смотрит на него пугающе пристально — этот взгляд ощущается на рецепторах чем-то холодным и давящим. — Хорошо. Пытаясь скрыться от напряжения и неловкости, Чимин разворачивается и шагает обратно в дом, на ходу засовывая в карман останки мобильного. — Ты разве не должен сейчас быть в школе? — И что? Ты теперь будешь изображать отца? — Я просто спросил, — цедит Чимин сквозь зубы. Чонгук вновь смотрит на него — мрачно и задумчиво. Смотрит и будто вычленяет разом все органы наружу. — Я бы с радостью тебе ответил, честно. Но ты лишился права задавать подобные вопросы, когда выгнал меня, — получается со скепсисом и желчью. — Мне жаль, что так вышло. Но Донсук твой отец. Я ничего не мог поделать. — Да что ты такое говоришь, хён! — фыркает Чон. — Отец меня ненавидит. Он был бы счастлив, если бы ты меня забрал. — Ты знаешь, что это не так. — Ты знаешь, что это так, — рикошетит Чонгук, и добавляет под конец злое: — Хён. Чимин помнит это грубое и пропитанное презрением «хён». И понимает — при любых, даже самых лучших, обстоятельствах озлобленный подросток с трудом идёт на контакт. А как еще относиться к человеку, который спит с твоей матерью и моложе её на десять лет? Чимин знает, это совсем другой уровень сложности. Когда он только переехал к ним, Чимин полностью осознавал: придётся порядком попотеть, чтобы поладить с пятнадцатилетним сыном Соры, чтобы она не чувствовала себя неловко. Если бы у него ничего не получилось, вышло бы так, словно она бросила своего ребёнка. Чимин, естественно, не хотел проблем. Поэтому он прикинулся отличным парнем и поладил с Чонгуком довольно быстро — отвозил его в школу и на встречи с друзьями, время от времени по выходным ходил с ним в кино, проверял его контрольные работы, а в последнее время учил его водить на своём стареньком «ниссане». Будучи ребёнком сам Пак был ленив, да и сейчас тот еще лентяй; вся прелесть ситуации была в том, что Чимин совершенно не собирался заменять тому отца, и от этого благоразумного решения все оказались в выигрыше. Как только мальчики выяснили, что им не нужно друг от друга ничего, кроме взаимно комфортного совместного обитания без каких-либо условий, они нашли общий язык. Но чего Чон от него ждал после гибели матери — заявления об опеке? Чимин не понаслышке знал, Донсук не сахар, но и Чимин — тоже. Ради всего святого, ему только тридцать, он мрачен, ленив и зол, пьёт виски по выходным и надеется, что рано или поздно у него хватит духу продать дом и свалить из этого безызвестного миру уголка ко всем чертям собачьим. Ежели ему придется заботиться о мальчишке, он попросту не сможет этого. Так Чонгуку будет лучше, очевидно. Парень получит несколько тысяч долларов от авиакомпании и страховой — тоже, поэтому ему нужно просто остаться с отцом до того, как ему стукнет девятнадцать: тогда он уже не будет нуждаться в опеке. — Ты бы только слышал, что творится в этом «борделе», который отец зовёт домом! — хмыкает Чонгук. — Я, конечно, знал, что он озабоченный козел, но, хён, я живу, словно в порнофильме. Они как уложат спать этого мелкого Хенджина, моего братца, тут же начинают трахаться и делают это часами. Моя комната прямо под их спальней; у меня такое ощущение, что они не останавливаются никогда. А пока они наслаждаются, Юри кричит всю эту чушь — типа, «сильнее, еще сильнее», а я сижу и смотрю, как трясется потолок, и думаю о том, что, если он трахнет её еще сильнее, пол провалится и они оба рухнут ко мне на кровать. Поверь, с меня и без этого хватит потрясений. Он проводит рукой по всклокоченным вороньим волосам, отбрасывает их с овального лица, и Чимин замечает у него на шее яркое пятно. — Что это у тебя? Татуировка? — спрашивает он, изо всех сил стараясь не выдать своей тревоги. — Да, — тут же подбираясь, с вызовом отвечает Гук и отворачивается. — Когда ты её сделал? — На той неделе. — Покажи. Он сужает глаза, превращая их в щёлки, и его взгляд похож на взгляд опасного хищника. Он минуту топит Чимина во тьме своих зрачков, и спустя секунду размышлений, поднимает ворот, и Пак видит на его шее похожую на головастика синюю загогулину, со всех сторон охваченную оранжевым пламенем, как в комиксах. Чимин знает, что не стоит из-за этого расстраиваться, знает, что сейчас татуировки — нечто вроде украшения, аксессуара, как кольца на большой палец или браслеты. Актеры и певцы — лауреаты «Оскара» выкалывают на спине вязью цитаты из буддийских текстов. У любой девицы в джинсах с заниженной талией на заднице есть татуировка — бабочка. Но все-таки у Чимина сжимается спазмом горло при мысли о чём-то столь постоянном на теле этого грустного и злого семнадцатилетнего ребёнка. Но сделанного не воротишь, и ему не остаётся ничего, кроме как ободрить парня. — Красиво, — говорит Чимин нерешительно. — Я вижу, что тебе не нравится. — Почему же? — Откуда мне, черт подери, знать? — Ладно. Прости. А что это? — Комета, — произносит Чонгук и бережно потирает татуировку указательным и средним. — Это комета Sora. Я знаю, что по-настоящему пишется иначе, — продолжает он смущенно, — но, понимаешь, мне просто понравился образ. Комета Сора. Она всегда расстраивалась из-за того, что на китайском я пишу ее имя с ошибками, так что это своего рода компромисс. У Чимина захватывает дыхание. Ему одновременно хочется кричать, рвать, метать и обнять ребёнка, пойти и тоже сделать себе татуировку. Но сейчас у него ни на что из этого не хватит ни сил, ни уверенности, поэтому он просто отворачивается и говорит: — Круто. Ей бы понравилось. — Она бы вопила, рыдала и потом год меня бы пилила. — Возможно. Но в глубине души ей бы понравилось. — Нет, — настаивает Чонгук, качая головой. — Не понравилось бы. Как и тебе. На мгновение Чимин задумывается — воспоминания лавиной обрушиваются на плечи — потом медленно кивает. — Наверное, ты прав. Но я все-таки считаю, что это прекрасная дань её памяти. — Я сделал это, потому что знал, что ей бы это не понравилось. Чимин пытается принять глубокомысленный вид — как парень, который действительно знает, о чём говорит: — Ну, даже если сейчас ты этого не понимаешь, это всё-таки дань памяти. — Хён. — Что? — Какой же ты дурак. Чимин обиженно хмыкает. — Ты думаешь, я сам не знаю? Чонгук ухмыляется, приподнимая уголок тонких губ, цепляет пальцами невесть откуда взявшуюся сигарету, а потом ищет в карманах зажигалку. — Ты не мог бы не делать этого при мне? — морщится Чимин. — Почему это? — Потому что я твой отчим, и это безответственно. — Интересно, — насмешливо произносит Чонгук, растягивая гласные. — Ты сохраняешь это право, несмотря на то, что не отстоял его? Я имею в виду, мама умерла, и с точки зрения закона мы здесь вроде как на нейтральной территории. Будь ты моим официальным опекуном… — Хорошо, — сдается Чимин, обреченно закатив глаза. — Закуривай. Только не читай мне нотаций, прошу. Чонгук закуривает и затягивается так глубоко, что Чимин отчетливо слышит потрескивание тлеющей оранжевым бумаги. Они мирно сидят рядышком, словно на семейной и праздничной открытке «Холлмарк», — я и мой любимый пасынок. — Знаешь, — спустя несколько минут говорит тот задумчиво, — если вдуматься, Донсук — мой отец лишь потому, что когда-то оставил матери частичку своего грёбанного днк. — Точно. Понимаешь, я изо всех сил стараюсь об этом не думать. — Я про то, что лишь с точки зрения биологии он мне отец, а по факту ты имеешь на опекунство такие же права. На самом деле даже больше, так как морально он явно подкачал. — Да уж, — прыскает Чимин. — Из твоих слов я прямо-таки образец добродетели. Именно поэтому ты сейчас куришь прямо у меня на глазах? Он пожимает плечами и бросает окурок на асфальт, тут же придавливая его кроссовком. — Просто ты другой. — Я меньше мудак, чем он, хочешь сказать? — Возможно, и не меньше, — многозначительно произносит Чон, обнажая ровный ряд зубов в призрачной и мрачной улыбке. Чимин знает, что он всего лишь поддразнивает его, но всё равно чувствует себя уязвленным. Что тут скажешь? Чимин по натуре очень обидчив. В попытке примирения, Чон протягивает Чимину косяк, но он качает головой. — Это отрава. — Как и все, что нас окружает, — наставительно произносит он. — Я спёр его у тебя, вообще-то. В гараже лежала пачка. — Чонгук-и, — мягко произносит Чимин, поворачиваясь и заглядывая в бездну чёрных глаз. — Если ты меня так сильно ненавидишь, почему так часто сюда приходишь? И почему той ночью ты попросил копа привезти тебя сюда? Чон скашивает глаза, чтобы поймать Чиминов взгляд, но Пак, не выдержав давления тёмных омутов, отворачивается. С тех пор как Сора умерла, он не мог никому смотреть в глаза — ни знакомым, ни незнакомцам. Но с Чонгуком, пожалуй, так было всегда. Его взгляд с первой встречи пускал по коже табун мурашек и слегка пугал. Чимин не знает, почему, но это так. Чонгук качает головой и, насупившись, пытается сдержать дрожь в теле. — Это был мой дом, — неоднозначным тоном отвечает он. — Моя мать тоже вложила часть денег, покупая его. А ты просто взял и лишил… — его голос срывается, и он продолжает не сразу: — Черт. — Он отворачивается. — Чонгук… — Забудь, — говорит он. — Я просто зашёл извиниться за ту ночь. Больше это не повторится. Хён. — Я не собираюсь ничего забывать, — Чимин протягивает к нему руку, но мальчишка резко отворачивается, встает с крыльца и с омерзением отшвыривает ещё полную пачку. — Что с тобой творится, Гук-и? — Ничего. Что еще может со мной твориться? У меня же не жизнь, а мечта, чёрт подери. Мне пора идти. — Тебе лучше остаться, ты не в себе. — Конечно, — рычит он, спускаясь по ступенькам. — Когда мы в последний раз получали то, что для нас лучше? Он зло и гневно бьёт стену и трусцой сбегает по грунтовой дорожке, на ходу надевая наушники, чтобы заглушить звуки мира яростным саундтреком своей жизни, и всё, что Чимин может сделать, — то, что он и так делает двадцать четыре на семь, корить себя, страдать и провожать его взглядом. Высокая сгорбленная фигурка становится все меньше и меньше. Чонгук идет по улице и думает о комете Sora, которая пылает на его коже; наверное, ему было очень больно, когда ее кололи, думает Чимин. Он смотрит ему вслед, пока он не скрывается из виду, а потом поднимает глаза и не моргая глядит в ясное голубое небо — такое же нелепое, как и он сам.

***

Примерно в полдень приходит Хосок и приносит Чимину кимпаб. После катастрофы Соры друзья стали по очереди навещать его, хоть он давным-давно убедил всех, что больше не надо приходить, но Хосок, которому достались вторники-пятницы, не сдавался. Войдя в дом, он ставит еду в холодильник, обнимает недовольно пыхтящего младшего и треплет волосы — грязные и слипшиеся. — Выглядишь не очень, — признаётся он, отстраняясь, но не отпуская и словно невзначай прижимая к подставленному плечу. — Я рассматривал фотографии… Знаешь, я думаю вернуть Чонгука в дом. Чимин не хотел этого говорить, но так уж получилось. Когда друг позвонил в дверь, он валялся на полу, разглядывал старые фотографии, которые лежали в коробке из-под обуви — они так и не собрались вставить их в альбом, — и ждал, пока в окне погаснут лучи назойливого солнца. — Твоё право, — произносит Хосок и снова обнимает его. Они сидят в тишине еще десять долгих минут, прислушиваясь к уличной жизни соседей. Где-то на одиннадцатой минуте дыхание Чимина ломается. — Извини, — бубнит он, нехотя освобождаясь из тесных объятий. — Я сегодня неважно себя чувствую. — Я могу тебе чем-то помочь? — спрашивает друг. На его лице горит легкое беспокойство, он взволнованно оглядывает гостиную. — Нет. Думаю, я просто поем твой кимпаб и лягу спать. — Слушай, тебе не обязательно оставаться здесь одному, — продолжает Хосок, поглаживая складки на собственном лбу. — Хочешь, я останусь ненадолго? Чимин качает головой. Хосок говорит что-то еще про «ты мой близкий друг» и «можешь на меня положиться», и заканчивает робким «ты же знаешь, да?», и Чимин невпопад ему отвечает, что «да, знаю», но одновременно с этим он все еще за пределами этих стен — он не успевает уследить за всеми этими словами. Ощущение такое, будто одновременно слушаешь радио, болтаешь по-мобильному и паришь в невесомости. — Нет, всё в порядке, — уверяет он бодрым, как ему кажется, голосом, и кивает для пущей уверенности. Хлопнув друга в плечо, он провожает его до двери. — Правда, все нормально. Мне просто нужно выспаться. — Я могу побыть ещё, — предлагает тот искренне, и Чимин спиной чувствует его взгляд. — Все хорошо. Спасибо. Но я хочу побыть один. Мне еще нужно продумать план, как вернуть Гука без последствий. У порога он снова обнимает старшего, и на этот раз он треплет волосы Хосоку, до смешного гордый тем, что не поддался искушению расплакаться и попросить всё же остаться. Он никогда не выказывал ни перед кем слабости — скорее потому, что как-то не было случая, чем из принципа, — но что-то подсказывает ему внутри, что сейчас не самый лучший момент. — Спасибо тебе, дружище. — Если тебе что-нибудь понадобится… — начинает тот, многозначительно глядя в глаза. — Да. Я сразу же позвоню тебе. Его улыбка — открытое признание в том, что Хосок о нём печется больше нужного, боится оставлять одного, и это нужно просто принять. Глядя на то, как он отходит к остановке и спустя минут десять садится в старый автобус, Чимин чувствует легкий укол сожаления. Хосок ему — старший брат, его друг, внутренний голос поддержки и жилетка для невыплаканных соплей. Он был первый, кому Чимин позвонил, когда погибла Сора. Была глубокая ночь, ему только что позвонили из авиакомпании и сообщили о катастрофе. Чонгук спал в соседней комнате. Чимин не помнил, как набрал номер друга. — Алло, — ответил Чон хриплым со сна и густым, как сироп, голосом. — Алло? — повторил друг спустя вечность молчания, и Чимин отчетливо слышал темноту в собственной комнате — гнетущую, давящую на барабанные перепонки. — Чимини, это ты? Что случилось? Он не мог говорить. Заговорить значило впустить ледяную струю действительности в замедленный кровоток, которая замерла и больше не двигалась в незыблемом пространстве вокруг. — Алло, — повторил Хосок ещё раз, потом тихо добавил: — Я сейчас приеду, — и повесил трубку. Сора умирала, когда он беззаботно посапывал в подушку. Где-то там, в открытом пространстве, наверное, дымились обломки самолёта, повсюду лежали ошмётки кровавых тел, остатки багажа и обугленные, искореженные куски металла. И где-то посреди этой бойни умирала Сора, которую он и Чонгук обняли на прощанье всего день назад — та же копна густых черных волос, те же длинные руки, которыми она хлопала сына по спине, те же большие умные глаза, курносый нос и сжатые в линию губы. Все это было там, в каком-то неизвестном, случайном месте — безжизненное, горящее, среди ненужной груды железа. Судорожно схватившись за отброшенный телефон, Чимин инстинктивно набрал номер мобильного жены, не понимая, на что надеется. Тут же включился автоответчик. «Привет, это Сора. Сейчас я занята, оставьте сообщение, и я перезвоню вам, как только смогу. Спасибо, всего хорошего». Он прикрыл глаза. Она записала это сообщение как-то утром на кухне, торопясь на работу, и фоном было слышно, как он и Чонгук смеются над какой-то китайской телепередачей. За последние несколько лет Чимин столько раз слышал это сообщение, что уже давно по-настоящему перестал его воспринимать. В тот день он вслушивался в её усталый и звонкий голос, в рассеянную интонацию, с которой она торопливо проговаривала слова, в свой еле слышный смех на заднем плане, сливающийся с Чонгуковым низким. Она не могла вот так умереть. Не могла. Нет. Чимин вздрогнул, когда телефон звонко брякнул, и тогда он осознал, что сейчас автоответчик записывает его сообщение. — Сора, — произнес он глухо, но больше не смог выдавить из себя ни слова и повесил трубку.

***

Чимин был ребёнком, о котором учителя всегда говорили: «Он способный мальчик, жаль, что не старается», ребёнком, который никогда не кичился на других и не нарушал дисциплину в классе. Его родители так часто слышали о его инертности на родительских собраниях, что, в конце концов, вообще перестали на них ходить, решив сосредоточиться на выдающихся достижениях его сестры. Черин была редкостной истеричкой, но ей хватило ума поступить в Сеульский университет и получить ученую степень по клинической психологии. Потом она удивила семью, выйдя замуж за его лучшего друга. Для университетов Лиги Плюща Чимин не годился и со скрипом окончил Университет Пусана, получив степень бакалавра по корейскому языку. Его знаний не хватало абсолютно ни на что из того, что помогло бы заработать на жизнь. Так что пока его друзья как один разорялись на выпивку и девчонок, Чимин сменил несколько агентств, где писал лишенные логики пресс-релизы и откуда его выпирали за отсутствие креативности. Все шло наперекосяк, пока он не встретил её. В то утро он вошел в свой тесный кабинет в «Дохокчо», а за рабочим столом сидела и плакала Сора. «О», сказал Чимин ей то, что обычно говорят, обнаружив у себя за столом прекрасную незнакомку в слезах. Она подняла на него полные солёной влаги глаза, высморкалась в скомканный платок и спросила: — Вам не будет трудно вернуться через несколько минут? Она была заместителем директора отдела рекламы, Чимин — зелёным новичком, редактором, и их пути редко пересекались. Но Пак знал, кто она, и даже успел слегка и ненадолго ею увлечься. Все-таки она была красавица, хоть и старше, и занимала в компании руководящую должность. Но сейчас она рыдала за его столом, и ничто так не действует на спрятанное добродушие, как вид плачущей женщины. Поэтому он вышел из кабинета и на обратном пути купил два разливных кофе с аппарата. «Вот», — произнес он, поставив перед ней дымящуюся чашку и прислонился к стене. Она улыбнулась сквозь последние слезы: — Спасибо, — проговорила она признательно и сделала глубокий глоток. — Кто вы? — Я Чимин, — ответил он. — Пак Чимин. — Хван Сора. Они через стол пожали друг другу руки. Ее ладонь была маленькой и мягкой, на обкусанных ногтях не было лака. — Простите меня за вторжение. Мне сегодня утром что-то не везет. Чимин махнул рукой. — Жаль, я не знал, что вы придёте. Иначе купил бы сладких пирожных. И несколько салфеток. Она ухмыльнулась. И эта ухмылка у нее была общая с сыном.

***

Вообще, Чимин твердо решил не ходить на этот семейный ужин, но буквально два дня назад к нему незваным гостем заявилась Черин вместе с Хосоком, и за эти дни пребывания вместе, она снова стала верховодить. Не слушая никакие доводы и возмущения, она затолкнула младшего брата в машину, забыв спросить его мнения, и Хосок, на минуточку, её поддержал. Предатель! А как же кодекс мужской дружбы? Обиженный Чимин всю дорогу молчит, даже если желание отчитать сестру растёт в геометрической прогрессии, потому что Черин за рулем — это тихий ужас. Она со свистом сворачивает на тротуарную дорожку к дому, словно ничего не происходит и это не она нарушает правила дорожного движения. Она резко тормозит в нескольких сантиметрах от заднего крыла «hyundai» их матери и заливисто смеется в унисон протестующему дребезжанию шин. На заднем сиденье, рядом с Чимином, касаясь его бедра своим, сидит Чонгук, который поехал лишь потому, что это всё равно лучше очередного вечера в компании отца и его пассии. Весь путь до дома Чимин сидел как на иголках. Не то чтобы ему было некомфортно, а скорее наоборот — тепло Чонгука согревало обледеневшее нутро, щекоча приятным запахом шампуня рецепторы в носу. Гук подставил ему плечо, когда Пак случайно задремал, и сейчас не торопился его убирать. Черин глушит мотор и брат нехотя отстраняется от подставленного пасынком плеча, с шумом выдыхает и произносит: «чёрт, едва не убились». В том, что касается ругательств, он настоящий лингвист: у него слово может значить всё что угодно. Сейчас он произнес «черт» с облегчением, потому что сестра их не угробила и изматывающая езда закончилась, вместе с непонятными мыслями о Чонгуке. — Если тебе не нравится, как я вожу, езжай домой на автобусе, — заявляет та и, обернувшись, треплет рассмеявшегося Чонгука по голове. — Как будто в этом захолустье ходят автобусы, — ворчит Чимин в ответ, не успевая понять, что делает — он отталкивает её руку. На секунду его одолевает ступор. В то самое мгновение ему просто не понравилось, что Черин уделяет слишком много внимания его пасынку. — Ты его смущаешь, — оправдывается он, беспощадно краснея на глазах. В его тоне слышится сложная смесь горчащей на языке зависти и слабого презрения. Как будто он чем-то недоволен. Как будто… он ревнует. Но кого? Уж явно не Черин. Получается, Чонгука? Да не может такого быть! Глупость какая! — А на чём, по-твоему, сюда соседи добираются? — ёрничает Черин, дразня брата. — Смотрите, — говорит Чонгук, спасая положение и указывая за окно, — ваш отец играет в бейсбол. На лужайке перед домом отец бросает об стенку плотный резиновый мяч и ловит его старой потертой бейсбольной рукавицей. Из одежды на нём черная футболка, черные шорты до колен, черные найковские кроссовки и такого же цвета носки. В лучах освещающего его сзади предзакатного солнца он похож на чёрное привидение. Отец сильно закручивает мяч, как питчер из высшей лиги. Когда он бросает, его вялые, обвисшие мускулы трясутся, словно желе, седые волосы прилипли ко лбу, на котором едва заметно выступила испарина. — Привет, пап. Отец видит Чимина и его лицо проясняется, улыбаясь во весь рот, он неуклюже подходит к нему, бросает рукавицу на траву и крепко обнимает — он никогда так не делал до того, как его хватил инсульт. Он пахнет потом и травой; Чимин чувствует ладонью его сгорбленную спину. — Чимин, — произносит мужчина, сжимая так сильно, что у того перехватывает дыхание, — что ты тут делаешь? Теперь он всегда встречает его этими словами — неподдельное любопытство, остроумно маскирующееся под приветствие, потому что отец зачастую понятия не имеет, что происходит и какой сейчас год. Иногда кажется, что он всё понимает, потом он опять решает, что Чимин ребёнок и вернулся после школы домой. В этом есть свои положительные стороны: теперь он его всегда обнимает. Отец отстраняется, не убирая рук с плеч. — А где Сора? — спрашивает он. Чимин отворачивается, чтобы он не увидел, как его лицо мгновенно искажает вселенская печаль. В мире, где он проснулся сегодня утром, Паку еще двадцать семь, а Сора еще жива. — Она скоро придёт, — уклончиво отвечает Черин. — Привет, милая, а ты что здесь делаешь? — Приехала повидать вас, — поясняет она. — Ты же знаешь, мама обзванивает с утра всех. Усталое лицо выражает недоумение, хмурится. Лоб бороздят глубокие морщины: он пытается что-то вспомнить, но воспоминания теряются в хаосе бесконечных мыслей, бушующих хороводом в туманной голове. — Точно, — произносит он, печально глядя себе под ноги. — Кто это? — интересуется отец, оценивающе глядя на подростка, который робко стоит в стороне. — Это Чонгук, — поясняет Чимин. — Помнишь его, сына Соры? — Ну конечно, помню, — отвечает папа, подходит к мальчишке и обнимает его. На изумленном лице того отражается борьба чувств, словно он не знает, остаться ему или сбежать: мужчина крепко стискивает его в потных объятьях, но мальчишка сохраняет хладнокровие и даже похлопывает того по спине — в духе типичных Корейских драм девяностых годов. — Привет, доктор Пак. Отец отступает на шаг и оглядывает мальчишку с головы до ног: — Ты уже совсем взрослый. Гук-и, ты играешь в бейсбол? — Иногда. Мужчина бросает ему мяч. — Будешь питчером. Чонгук смотрит на Чимина, ловит оценивающий взгляд, ухмыляется и поднимает с земли рукавицу. — Бейте, — говорит он.

***

Мать на своём кухонном посту: она сидит на высоком табурете у стола посередине кухни, около неё полупустая бутылка оливкового масла. Она обсуждает с Сыльги различные свадебные тонкости, время от времени что-то в приказном тоне рявкая в ответ. Разделочный стол накрыт, словно для фотографии в традиционный ресторан. — Чимин-и, — произносит она, приподнимая голову и ставя чашку с чаем на мраморную столешницу. — Дорогой. Она наклоняется и целует сына невесомо в лоб, стараясь не смазать многочисленные слои помады, покрывающей ее губы, словно грим. — Привет, медвежонок, — привычным образом приветствует он Сыльги. Она, как всегда, безупречно выглядит: к обеду надела короткую черную юбку, бирюзовый свитер и уложила волосы в высокую прическу. Сыльги чертовски красива, как точеная статуэтка, но лучше бы она иногда ходила с распущенными волосами и выглядела не столь безупречно, не так, как кукла, будто слепленная из форфора. — Ты пришёл, — безэмоционально говорит она. — А с чего ты взяла, что я не приду? — Потому что ты всегда игнорируешь мои звонки. Я уже подумала, что ты меня ненавидишь. — Чего ты, конечно нет, — опровергает он и тут же бросает: — Ты что, похудела? Сыльги всегда была худой, почти анорексичной, и мать её в этом радостно поддерживала. — Нужно влезть в платье, — наконец, улыбается она. — Сыльги выглядит великолепно! — резко прерывает мать. — Лучше расскажи, как твои дела. — Так же, как и всегда. — Я не смогла вчера до тебя дозвониться и очень волновалась. — Я в порядке, мам. Она смотрит на сына поверх чашки, и в её взгляде явственно читается: «Тебе меня не одурачить». — Ты привёз Чонгука? — Он во дворе, играет с папой в бейсбол. Она удовлетворённо кивает и отворачивается, но тут очень кстати появляется Черин. Ее волнистые волосы небрежно обрамляют круглое лицо, и рядом с Сыльги она выглядит слегка неряшливо. — Привет, мам, — грубовато приветствует она, одновременно целуя её в щеку и забирая из рук чашку. — Где Хосок? — спрашивает мать. — Ему пришлось задержаться на работе. — Привет, медвежонок, — говорит она Сыльги, улыбнувшись. — Как идут приготовления к свадьбе? — Неплохо, но я боюсь за здоровье отца. — Ладно тебе, — тихо говорит Черин. — Он давно не жаловался. Что может случиться плохого? И в этот момент в окно влетает бейсбольный мяч. Мать визжит и бросается под стол, прикрывая голову, Сыльги роняет чашку с чаем, и она разбивается об импортную плитку кухонного пола, а осколки оконного стекла разлетаются точно на блюда, выставленные на столе. Слышно, как истерически верещит Черин, и мгновение спустя, в окне появляется потное, озадаченное лицо отца. — Вы там в порядке? — спрашивает он, слегка запыхавшись. — Все в порядке, пап, — потрясенно отвечает Чимин. Мать медленно встаёт на ноги и отряхивается, тихонько поминая всех святых. Рядом с отцом у окна появляется взъерошенный Чонгук; он выглядит потрясающе красиво с бусинками пота на висках и слипшейся челкой, зачёсанной к затылку. Он смотрит на Чимина испуганно, виновато и чуточку взволнованно. — Чёрт, — произносит хрипло. Взгляд отца останавливается на бейсбольном мяче, угнездившемся посередине тарелки с салатом с рисом; отец переводит взгляд на сына. Чимин всё понимает без слов. Он отходит к столу, достает мяч из салата, стряхивает рисинки и бросает его в окно. Отец ловит мяч рукавицей и благодарно улыбается. — Парень-то неплохо бьет, — говорит он, кивая на перепуганного мальчишку, и исчезает во дворе. Как только они садятся за стол, отец волшебным образом меняется буквально на глазах. Он сидит во главе стола и распоряжается, он красив и элегантен. На нём костюм в тонкую полоску, густые седые волосы зачёсаны назад. Через очки в золотой оправе отец изучает карту вин. Он авторитетно общается с будущим мужем Сыльги, — Джесоком — расспрашивает, какого года урожая то или иное вино. — Дорогая, — признаётся он матери, целуя ей руку, — ты выглядишь так же великолепно, как в день нашего знакомства. — Ты так говоришь только потому, что это правда, — парирует мать, но она улыбается, и в глазах у неё стоят ностальгические слезы. До инсульта он никогда открыто не выказывал своих эмоций, всю жизнь был флегматичен, и поэтому так странно слышать звучащее в его голосе искреннее удовольствие. — В первый раз мы поцеловались в подвале дома её родителей, — рассказывает отец, повернувшись к Джесоку. Тот краснеет и, похоже, не знает, как реагировать. Чонгук фыркает в стакан с виски, отобранный у хёна, на что тот гневно пихает локтем его в плечо. — Ладно, милый, — вмешивается мама, сжимая руку отца. Он поворачивается к ней. — Мы поставили одну из пластинок Битлз, которые были у твоего отца. Мать улыбается и берет его за руку. — «I’ll Follow The Sun», — кивает она. — Ты любишь её сильнее всего, — хрипло поет отец и снова целует ей руку. — Пожалуйста, давайте сменим тему, — со смехом просит Черин. Отец согласно кивает. — Ну, — произносит он, обращаясь к гостям, — Я хочу предложить тост за счастливую пару. Все, кроме Чонгука, поднимают бокалы с алкоголем: мальчишка же смотрит на внимательно наблюдающего за ним хёна, поднимает брови и демонстративно берет вместо виски стакан воды. Чимин одобрительно улыбается. — Сыльги, — продолжает отец, обернувшись к ней. — Ты моя маленькая дочурка, и это всегда будет так — где бы ты ни была и сколько бы тебе не было лет. Скоро твоя свадьба, и я хочу, чтобы ты знала, что мы с мамой очень тобой гордимся — не потому, что ты многого добилась, но потому, что ты замечательный человек. Я до сих пор помню, как ты в розовой пижамке с цветами лежишь, свернувшись калачиком, у меня на коленях и поешь мне песенку о крошечном динозаврике. Я помню всё, словно это было вчера…

***

Ужин идёт, как обычно проходят такие вечера. Все переговариваются между собой, и только у Чимина нет никакого желания раскрывать рот. Чонгук следит за ним краем глаза — внимательно, пристально — и в наглую ворует белое вино, ром с колой и, порой, виски. Чимин понимает, что с одной стороны — это попытка его растормошить, вырвать из оцепенения, привлечь внимание, спровоцировать на поток нравоучений. Чимин не понимает зачем, но ему приятна пусть и завуалированная, но забота младшего. Он отводит взгляд со стены, когда Чонгук извиняется и говорит, что на минутку отлучится, отсутствует минут пятнадцать и возвращается с терпким запахом никотина и травы. — Тебе непременно нужно было курить именно сейчас? — шёпотом спрашивает его Чимин.— Неужели это так необходимо? — Потребность организма, прости. Я просто немного подзарядился. — Это семейный ужин, а ты мало того что пьян, еще и обкурился. — Да ладно тебе, мне просто нужно было расслабиться. Сам-то тоже сидишь как на иголках — такое чувство, будто к столу примотан кусок динамита и ты ждёшь, когда же он рванёт. Раз уж притащил сюда, то и не наезжай без причины. — Я тебя насильно не тащил. Ты сам напросился, помнишь? — Надо было меня вышвырнуть, как ты обычно и поступаешь. — Я тебя не вышвыривал, Чонгук, — с глубоким нажимом. — Только давай без этого, хён. Ты знаешь о чём я. Не притворяйся идиотом. — Ну прости, что я неспособен тебе ничем помочь. Такой вот я жалкий отчим. Чонгук в ответ на такую желчь в чужом голосе фыркает: — Я понимаю, что ты всегда в себе, в своём коконе горя, и ничего за пределами не замечаешь, но приписывать мне свои мысли — перебор. Заметь, я ничего такого не говорил, ты сам назвал себя жалким. — Да как ты… Где твое уважение? — Причём тут вообще оно? И почему ты вспомнил об уважении именно сейчас? Ты меня не усыновлял. Помнишь? У тебя попросту нет надо мной власти, чтобы требовать уважения. — Боже мой, Чонгук! Может, хватит уже напоминать мне об этом? — Не волнуйся, хён, это последний раз. К тому же, я сейчас «обкурен и пьян», — он рисует в воздухе кавычки пальцами и картинно закатывает глаза, — поэтому можешь приписать всё на это и не париться — как ты обычно и делаешь. Он глубоко и чувственно вздыхает, не сводя настойчивого взгляда от старшего. — И вообще, я… курил, чтобы набраться смелости. Хотел признаться в чувствах. — Какой смелости? — Пак непонимающе щурится. — Какие ещё чувства? Только не…только не говори, что…ты о Сыльги? — он смотрит ошарашено, как смотрят на людей, которым ты верил, к которым поворачивался спиной, зная, что надежнее не будет, а они в эту самую спину вогнали нож по рукоять, и взгляд этот выдрал из сердца Чонгука приличный кусок. — Ты с ума сошёл? Ты понимаешь, что она выходит замуж? Чонгук отфыркивается чужой глупости и только. Даже не отрицает. Чимин хлопает глазами и чувствует себя до неприятных спазмов странно. Будто сердце разрывается немного, и желудок наливается свинцовой тяжестью непонятно почему. То ли разочарование, то ли еще что. Они никогда не были особо близки, но после смерти Соры Чонгук все чаще маячил перед глазами, собственноручно пытаясь вручить себя ему, и если честно, Чимин тоже скучает по нему, сам толком не понимая, почему: как можно скучать по тому, кто никогда тебе не принадлежал? Чонгук ведь, хэй, никогда не был ему как сын. Его лицо неприязненно морщится. — Забудь, проехали. Такой придурок, как ты, ничего дальше своего носа не видит. Вот взгляни на себя! Жизнь идёт вперёд, ничто не стоит на месте, а ты всё застрял на одном месте. Только и знаешь, что себя жалеть. Я понимаю, это сложно — я сам до сих пор оплакиваю мать. Но тебе не кажется, что хоронить себя — глупо. Уверен, она не хотела бы этого. Пришло время её отпустить, перестать жить прошлым и, наконец, взглянуть на настоящее. — Я не хочу слышать подобное именно от тебя, ясно?! — Ты не должен топить себя. — Заткнись, ты, мелкий эгоистичный ребёнок, — срывается Чимин, и голова Чонгука едва заметно дергается, словно от пощечины. Он молчит — видит, как начинают дрожать пухлые губы и заставляет себя остаться на месте. Честно говоря, он тоже устал. У него уже нет сил помогать, спасать, втолковывать что-то, себя бы лучше спасти, пока не поздно, но ему неймётся. Пусть даже Чимин собственноручно губит себя, тянет вниз, захлестывает волнами жалости, и он недостаточно рыба, чтобы суметь выплыть. Пусть сам Гук уставший от всего, и ему бесконечно трудно биться лбом в закрытые двери и ждать, что ему откроют. Пусть всё дерьмово и попахивает пиздецом. Всё равно Чонгук хочет помочь. Он чувствует, что может — потому что он другой, в отличие от хёна: сильный, смелый, более зрелый. Только, пожалуйста, Чимин-хён, разреши, открой дверь, впусти. — Что такое? — вопрошает Черин, заметив заминку на противоположной стороне, но слишком поздно. Если она хотела, чтобы брат был со всеми милым, не надо было привозить его сюда. — Ты думаешь, что смерть Соры была частью великого Божьего замысла?! Думаешь, она там теперь счастлива?! Думаешь она отпустила бы меня, будь на моем месте?! Откуда ты, блять, знаешь?! Может она несчастна тем, что ей не удалось побыть вместе с нами дольше?! Может она хочет, чтобы я скорбел и никогда её не забывал?! Ты не знаешь, так что прошу, замолчи, Чонгук! Никогда больше не… — Чимин! — через стол шипит мать. — Прекрати так себя вести! — Может, вам двоим лучше выйти? — вмешивается Сыльги. — Может, тебе лучше заткнуться нахрен? — Не выражайся, сын! — обрывает отец, щелкая пальцами. — Ты просто скотина, — всхлипывает сестра и выбегает из-за стола. — Отлично, — громко произносит Чонгук. Чимин окидывает его уничижительным взглядом, решив, что это все алкоголь, но тут Чонгук начинает смеяться. Смех становится громче и вскоре переходит в истерику, Чонгук трясется, захлебываясь от хохота; по его лицу текут слезы. — Никогда больше что? Не показывайся мне на глаза? Не приходи в мой дом? Не появляйся в моей жизни? Это ты хотел сказать, хён? — Чонгук, — с нажимом хрипит Чимин, рассерженно пихая его под столом ногой, — прекрати немедленно! Но мальчишка только громче смеется и в исступлении бьёт стиснутым до побеления костяшек кулаком по своей груди: — Отлично! — кричит он во все горло, бешено скалясь, — я исчезну! — и выбегает во двор. Чимин провожает его спину. В голове всплывают картины — тысячу картин. Где Чонгук улыбчивый и беспечный. Хохочет над его глупой шуткой, отмахивается по-доброму, мол, ну тебя, и ставит на стол две огромные дымящиеся кружки сладкого ароматного какао, доверху наполненного крохотными зефирками и посыпанного шоколадной стружкой. От горячих кружек тут же тает тонкий слой нападавшего за утро снега, и на столе, словно блюдца появляются белые комки, а Чон несется за профессионалкой, ведь это сфоткать нужно, понимаешь? Красиво же, ну, хён! Красиво, думает Чимин, ты — красивый, как и твоя мать. И улыбается в объектив, когда тот возвращается обратно и носится туда-сюда, старательно выбирая лучший ракурс.

***

Поздним утром, спустя неделю после того злополучного ужина, Хосок будит Чимина от сладкого сна. Прежде ему не снилось ничего подобного: он и Сора едут куда-то на машине и слушают радио, в оранжевой дымке несется куда-то разноцветная листва. В его снах всегда осень. Вскоре вместо жены появляется совершенно другая фигура. Чонгук. Его черные волосы треплет поток теплого воздуха, глаза все так же смотрят куда-то глубоко в душу. Чонгук ему что-то говорит, но он не может понять ни единого слова, хотя отчетливо слышит голос. Он минуту лежит в постели и чувствует, как его охватывает реальность, и следом — пустота. Конечности наливаются кровью, задворки сознания очищаются, дымка постепенно рассеивается. Когда он только-только просыпается, короткое время до полного бодрствования — считанные драгоценные секунды — он чувствует себя собой, как раньше, а потом сознание проясняется. И отчаяние. Отчаяние. Пустота. И еще раз — отчаяние. Мрачные и густые, они затапливают его целиком и полностью. С головы до ног. Чимин вновь жмурит глаза и пытается заставить себя заснуть, чтобы вернуться в сон, но сознание, будто электричество, зажигается, и выключить его уже не удается. — Ты видел время? — спрашивает Чимин, закрывает глаза, откидывается на подушку и протяжно вздыхает. Спустя минуту он говорит: — Ты не мог бы прийти попозже? — Нет. Не мог бы, — в такт его тону отвечает Хосок и стаскивает с друга одеяло. — Сегодня пятница, — усмехается он, бросая обратно стянутое одеяло. — Ну что, ты готов? — К чему? Его взгляд открыт и полон решимости. Он улыбается широко, словно они вернулись в прошлое — на два года назад: — К жизни! Чимин в недоумении смотрит на него красноречивым взглядом: — Что ты несешь? — То, что ты хочешь услышать. — Я сам не знаю, чего я хочу. Как ты можешь знать? Друг откровенно смеется: — В этом-то вся прелесть: у тебя есть лучший друг, который знает тебя лучше, чем ты сам. Понимаешь? Поэтому сейчас я разделю с тобой свое драгоценное время, пока твое сердце не начнет биться так же, как и раньше. — Что? Нет, правда, ты сейчас серьезно? — Ты должен полностью мне довериться и согласиться делать все, что я скажу. — Ага, щас. — Ты так погружен в себя и свое горе, что тебе некогда думать о чем-то еще. Но умом ты понимаешь, что пора снова начать жить. Будь умницей: разреши тому, кому ты доверяешь, сделать все за тебя. — Прости, что…? — от удивления Чимин захлёбывается слюной. Снова этот набивший оскомину разговор. Он привстает на локтях и, сползая к стене, подпирает спину. Нет, он не убегает, просто… Просто… — Я не сдамся. Ты меня знаешь. Они долго смотрят друг другу в глаза. Как всегда, Чимин отводит взгляд первым. — Ну и что ты задумал? — спрашивает он, капитулируя. — Две вещи, — отвечает Чон легко и просто. — Первая — самая трудная. — И что же это такое? Он пододвигается ближе, садится почти вплотную, буквально придавливая его к стене, и кладет по-хозяйски руки на плечи. — Ты должен мне сказать вслух, что Чонгук прав! Да-да, Черин мне все рассказала о произошедшем. И должен признать, что хочешь вернуться, согласен меньше грустить, намерен жить дальше и тебе просто нужна помощь, чтобы начать. Что ты готов, по крайней мере, допустить, что когда-нибудь снова будешь счастлив. Чимин пыхтит, как паровоз, начинает кашлять, и Хосок подает ему бутылку с водой. — Это что, сеанс психотерапии? — ворчит он, принимая воду. Делает глоток, и надобность говорить отпадает на некоторое время. Пак пытается уловить, не прикидывается ли его друг и не играет ли на жалостях роль его няньки. Вряд ли, конечно, это не в его стиле. Но от излишней нервозности этот довод не избавляет. У того такие проницательные глаза, как будто он не отступится. — Просто скажи это. — Зачем? — Потому что тебе нужно это услышать. От самого себя. — Не нужно… — он отворачивается. Конечно, это — ложь. Они оба об этом прекрасно знают. — Пожалуйста, — получается с нажимом. — Ладно-ладно, только чтобы ты отстал. Чонгук прав. Я хочу вернуться. Я хочу снова быть счастлив, по крайней мере, иногда. Если честно, я не знаю, что будет дальше… — у него перехватывает горло, но он пересиливает себя, — и я не знаю, что делать, но я хочу вернуться. Хочу…не знаю. Чтобы все было хорошо. Хён улыбается — не торжествующе, а просто радостно — и быстро отворачивается, чтобы сгладить впечатление. Чимину вдруг действительно становится легко и его затапливает благодарность. — Ты сказал, что мне надо сделать две вещи. Что за вторая вещь? — Натягивай на свою тощую задницу джинсы и дуй в старшую школу Аджу. — Какого черта? — Оттуда звонили час назад. Чонгук снова подрался. Его на время исключили из школы. — Черт. Почему же ты раньше не сказал? — Вопрос был на повестке дня. Теперь и до него дошла очередь. — А почему они не позвонили Донсуку? — Ладно, — раздраженно говорит Хосок, потирая глаза. — Начинаем сначала. Тебе звонили из школы, потому что Чонгука временно исключили. Хотят, чтобы ты за ним приехал. Ты едешь, или мне повторить? Он сверлит Чимина свирепым взглядом. — Да, я еду, — отвечает он, чувствуя как сердце тревожно сжимается. Чонгук ведь в порядке? — Правильный ответ, — бросает Хосок, направляясь к двери. — Ведь нетрудно, правда?

***

Чонгук осторожно отдирает с правой руки влажное окровавленное бумажное полотенце, и Чимин видит израненные, кровоточащие костяшки его пальцев. Левый глаз полуприкрыт; правая щека — от уголка глаза до скулы припухла и переливается красным и лиловым. Левая щека вся сплошь в мелких царапинах и рваных ранках. Воздух застревает в легких, а камень, что последнюю неделю едва колотился за грудиной, расходится тонкой сетью трещин. Чимин подходит ближе, сталкивается взглядом с черными безднами вместо глаз и умирает, кажется. Пыль все так же кружится на солнце, оседает на черных Чонгуковых волосах, и хочется, невыносимо хочется стряхнуть ладонью, вцепиться крепче, заставить закинуть голову и … Чимин стряхивает ненужные мысли и понимает: он достиг-таки стремительно летевшего ему навстречу дна. Приехали! — Впечатляет, — говорит он. — Как же тогда выглядит твой противник? Чонгук смеряет его холодным взглядом и отворачивается. — Хочешь, расскажи мне об этом. Тишина. — Он первый напросился? И снова — тишина. Чимин чувствует, как надо правильно. Но ему страшно, почему-то. Чонгук настороженный, обиженный, не простивший еще, очевидно. Чимин кладет дрожащую ладонь ему на спину, боясь, что мальчишка поднимется и уйдет раньше, чем он успеет все сказать. — Прости меня. Не очень красиво, смазано, слишком неуверенно, и если он промолчит в ответ, если не поверит, не захочет или не сможет, Чимин, наверное, расплачется. Вот прямо тут, коленями в землю, и будет ли смысл быть дальше без него? Мальчишка смотрит пристально, вздыхает, выпуская изо рта невидимый пар злости, и бормочет устало: — Обычная глупая драка. Не нужно начинать всю эту волынку, как будто ты — мой папаша. Чимин облегченно выдыхает сгусток нервов. Они сидят на стульях, составленных по четыре в ряд в коридоре у кабинета школьного психолога. — Ну что, мне нужно пойти поговорить с вашим психологом? Чонгук безразлично кивает. — Она тебя ждет. — Я думал, придется говорить с директором. — Покойная мать — гарантированный талон к школьному психотерапевту. — Понятно. Мимо них, покачивая бедрами, проходят три смазливые девицы в миниатюрных, обтягивающих бедра юбках и коротких футболках, открывающих живот. Девицы смеются и болтают со скоростью километр в секунду. Ни Чимин, ни Чонгук не обращают на них внимания — не поворачивают голов и не провожают пожирающим взглядом. От этого старшему становится тепло. — Ни разу не был у школьного психолога, — признается Пак. — Как и я, — хмуро соглашается тот, глядя в пол. Чимин смотрит на него — избитого, всего в синяках ребёнка, который до сих пор молчаливо оплакивает свою мать, но, в отличие от него, каждый день пытается найти в жизни что-то хорошее, пусть и вынужден общаться с неприятными людьми, обречен драться в безучастных школьных коридорах; а вечером дома его ждет скупой на чувства отец. — Мы нечасто с тобой общаемся, правда? — решается Чимин исправить прошлые ошибки. Чонгук приподнимает в удивлении бровь и поднимает на хёна глаза. — Нечасто. — Наверно, в этом моя вина. — Наверно. Он пожимает плечами и протягивает свою кровоточащую руку к лампе, пристально разглядывая содранную кожу. — Отец и Юри переезжают в Тэгу. — Что? Он угрюмо кивает: — Они сообщили мне эту потрясающую новость вчера вечером. Город радости и солнца, ну ты понимаешь. Это даже не удар под дых, это металлическими цепями вокруг запястий и в противоположные стороны на скорости сто двадцать в минуту. Так бывает, когда только надеешься на лучшее, старательно собирая себя заново, и вот он ответ — фиг тебе! Чимин глупо моргает, в голове только набатным колокольным звоном — что делать? Что делать? — Черт, и когда? — После весенних праздников. Чимин не знает, что ему делать с этой новостью. — А что они, черт возьми, забыли там? — Не знаю, работа, кажется, или что-то вроде того. После слова «Тэгу» я вроде как оглох. — Ты поедешь? — А у меня есть выбор? — гневно отвечает Гук, смерив старшего взглядом. — Мне же больше негде жить, так? Чимин вздыхает и закрывает лицо руками. — Все не так-то просто, Гуки. — А по-моему, все просто. — Послушай, — произносит Чимин, чувствуя собственное бессилие. — Он твой отец, твой единственный законный опекун. Я не имею права диктовать ему, что делать. — Ну что ж. Ты в этом не одинок. Я вообще ни на что не имею права. Нужно начать разговор, спрашивать, убеждать, но Чимину нечего сказать. Он вздыхает, откидывается назад, на спинку не особенно удобного стула для посетителей, и давит пальцами на виски, пытаясь прогнать так некстати обосновавшуюся в голове боль. В коридоре сумрачно и пусто — как будто кому-то, кроме них, могло прийти в голову тратить день на разговоры с психологом. Но он должен. Густого, как масло, желтоватого света, льющегося из люминесцентных ламп, недостаточно, вот и приходится щурить глаза, напряженно вглядываясь в сидящего рядом пасынка. — Давай я просто пойду и поручусь за тебя, а потом мы поедем перекусить и все обсудим, хорошо? — Поручишься? Ты? Ничего ты не сделаешь, что тут говорить. И обсуждать ничего с тобой я не намерен. — Тогда мы поедим молча, — не сдается старший, поднимаясь. — Не бойся, я привык к этому. — Хён, — вдруг окликает его младший, когда Чимин открывает дверь кабинета. — Ты сможешь поговорить с моим отцом? Он серьезно смотрит на него, широко раскрыв уцелевший, но красный правый глаз, и у Чимина в этот момент рвутся снаряды в груди, сердце дымит, душа стонет, а следом стонет и грудная клетка, переполненная самыми разными эмоциями к этому грустному запутавшемуся подростку. Неожиданная дрожь подсказывает, что какая-то часть его сердца еще способна чувствовать любовь. Чонгук ему давно уже стал близок. — Постараюсь, — соглашается Пак покорно и думает, как всегда, когда речь идет о разговоре с отцом Чонгука, что ничего хорошего из этого не выйдет. Школьный психолог, мисс Хо, моложе, чем Чимин ожидал. У нее прямые каштановые волосы и молочно-белая кожа. — Мистер Пак, — произносит она, пожимая руку. — Спасибо, что пришли. Она подгибает под себя ногу и жестом показывает на стул перед собой. — Итак, — спрашивает Чимин, садясь, — в чем дело? — Дело в том, что сегодня утром Чонгук подрался с половиной футбольной команды, и, как видите, ему досталось больше всех. — Все на одного? — спрашивает в бешенстве Чимин, чувствуя, как живот сводит от жгучей ярости. — По словам очевидцев, один из ребят что-то ему сказал, и он на него набросился. Другие просто хотели его оттащить. Но, к несчастью для Чонгука, школа нетерпимо относится к применению силы. Так что его в принудительном порядке на три дня исключили из школы. — Видите ли, я не являюсь законным опекуном Чонгука. Он живет с отцом. — Да, — произносит она медленно, в задумчивости покусывая губу и оценивающе глядя на него. — Когда он в прошлый раз подрался, Донсук-щи приходил ко мне. — А это случалось и раньше? Она смотрит на него с любопытством. — Сейчас это случается практически регулярно, — поясняет она. — В общем, Донсук-щи произнес довольно внушительную речь о том, что дети должны сами между собой разбираться и что его сын не так воспитан, чтобы пасовать перед хулиганами. Чимин кивает и бросает взгляд на прозрачное стекло в двери, выходящую в коридор, где, унимая дрожь в руках, сидит Чонгук. При первой встрече с Донсуком, Чимин уговаривал себя не бросаться на него с кулаками, когда тот попытался отобрать у них дом. Он смотрел на рассеянный взгляд Гука и был готов сорваться с места и набить тем придуркам со сборной морду хоть сейчас, даже зная, что в итоге его уделают. Никогда и ни за кого прежде Чимину не хотелось вступиться, кроме, разве что, Соры. После её смерти, он всю жизнь считал себя жертвой обстоятельств, и не привык к тому, что кто-то другой мог нуждаться в его защите, а теперь в нём теплело новое чувство, будто что-то переворачивалось с ног на голову. Так странно быть кому-то нужным. Чонгук с его конституцией, конечно, не нуждается в его физической силе. Он бы скрутил двух-трёх придурков узлом и сам, если бы только захотел. Но у Чимина, каждый раз, когда их взгляды пересекаются, возникает странное чувство, что он должен сделать что-то важное для него, что он должен хоть как-то за него вступиться, может быть, не так, как сделали бы другие, а по-своему. Усилием воли Чимин заставляет себя вернуться в кабинет школьного психолога, но даёт себе одно обещание, которое должен исполнить, если только он не тряпка. Мягкий женский голос прерывает его внутренний монолог: — Так что на этот раз я решила пойти по другому пути. Мальчик очень хорошо о вас отзывается. — Неужели? Она ухмыляется и поднимает руки: — Ну ладно, может, я прочитала это между строк. Понимаете, с парнем вроде Чонгука по-другому нельзя. Он не очень-то разговорчив. Но из той малости, которую он рассказывал, я могу сделать вывод, что вы для него не чужой. Он вас любит. И я не уверена, что как родителя, судя по тому, как часто он говорит о ваших общих проблемах. А еще, я надеюсь, вы меня за это простите, я хочу сказать, что в этом нет ничего плохого, и… — она на секунду умолкает. — Ладно. Не обращайте внимания. Это к делу не относится. — То есть? — ошарашенно спрашивает Чимин. — Если уж начали, то говорите до конца. — Не хочу переходить границы. — Разве для вашей профессии это не нормально? — Вы ранимы и наделены тонкой интуицией, — произносит она с одобрительной улыбкой, качая головой в немом ответе на предыдущий вопрос. — Вы остроумны и печальны, но сейчас вы производите впечатление озлобленного человека. — Озлобленного? — повторяет он за ней. — И на кого же я злюсь? — Выбирайте сами. На весь свет за то, что с вами произошло, или на Бога, если вы верите в него. А может, на свою жену за то, что посмела умереть, или на самого себя за то, что не остановили её перед взлётом. И еще на то, что ваша душа пытается освободиться от оков и находит эту свободу в семнадцатилетнем подростке. — Вы проводите со мной сеанс психоанализа на основе слов Чонгука? — То, что он начал говорить, уже само по себе довольно показательно. Чимин вновь отворачивается — то ли в попытке сбежать от проницательного взгляда женщины, то ли от собственных мыслей «Зачем Чимин вообще пришел? Разве он не мечтал все это время, чтобы все оставили его в покое?». Его пасынок нервно сжимает край своей футболки с тривиальной надписью «Haters gonna hate» и переминается с ноги на ногу, будто это какой-то экзамен, от которого зависит вся его жизнь. — Давайте все-таки поговорим о Чонгуке непосредственно. — Но я и говорю о нём, — парирует она, не обращая внимания на отстранённость мужчины и его слегка враждебный тон. — Когда мы злимся и печалимся, мы зачастую подсознательно отталкиваем всех и вся, что так или иначе связано с человеком, которого мы потеряли. И трагедия в том, что вы оба испытываете одно и то же. Он так же зол, печален, растерян и одинок, как и вы; кроме того, он еще подросток, а это значит, что даже в лучшие моменты его жизнь — полный ужас. Ему нужен кто-то, с кем можно поговорить, кто поможет ему справиться с этим, и именно вас он хочет видеть в лице своего спасителя. — Вы хотите сказать, что я отталкиваю Чонгука? — переспрашивает он раздраженно. — Вы ни черта обо мне не знаете. — Вы правы, — соглашается она, подаваясь вперед. — Я знаю одно: от отца он не дождется необходимой помощи и передо мной тоже полностью не раскроется. Он даже не назвал вашего имени. Я лишь покопалась в личных документах и предположила, что это вы, и, как видите, оказалась права. Он хороший парень, вы это знаете. Немного замкнутый, но очень смышленый и добрый. И когда такой ребенок начинает притворяться плохим и лезть в драки, это, в сущности, значит, что он пытается привлечь чье-то внимание, и будьте уверены, не отца. Чимин хмурится. Он просто…никогда об этом не задумывался. Никогда не думал о Чонгуке, никогда не пытался анализировать его поведение. Никогда не пытался его понять. Ему и собственных проблем хватало. — Чимин-щи, — окликает его Мира немного погодя, и он понимает, что на какое-то время перенёсся в себя. — Что? — Вы злитесь. — Вы мне об этом уже рассказывали. — Нет, я имею в виду сейчас. На меня. — Немного, — соглашается Пак тихо и неуверенно, пораженно оглядывая женщину с головы до пят. От новых открытий он пребывает в некотором шоке, что даже не может придумать какую-нибудь ложь, и тут же выдает себя с потрохами. — Но вы правы — я отдалился от него. Я хотел помочь ему, но не помог. — Это не ваша вина, — успокаивающе говорит она. — Вы страдали. И, мне кажется, еще не поздно. Просто протяните ему руку. Дайте ему понять, что хотите ему помочь. Покажите ему, что он все еще нужен кому-то. — Они переезжают в Тэгу, — голос Чимина становится тише и почти исчезает на последнем слове. Она широко раскрывает глаза и удивленно приоткрывает рот, так что губы складываются прелестным кружочком «что?». — Город радости и солнечного света, — повторяет он тупо за Чонгуком. — Я каждую неделю вижу его. И он ни словом не обмолвился ни о чём таком. — Он сам только что узнал об этом. — Ну, это объясняет сегодняшнюю драку, — вздыхает психолог, откидываясь на спинку стула. — Господи боже мой! Никто моложе пятидесяти не переезжает в Тэгу. — Ну, они вот переезжают, — замечает Чимин понуро, и они несколько секунд смотрят друг на друга, в напряжённом молчании. Точнее, мисс Хо смотрит, пристально и не отрываясь, будто раздумывая над услышанным, а Чимин то отводит глаза, то стучит пальцами по исписанной лакированной столешнице, то ёрзает на стуле, как будто сидение набито гвоздями. — Если бы вы меня спросили, как раз и навсегда испортить парню жизнь, знаете, что бы я вам ответила? Чимин поднимает глаза. — Увезите его от близких, заберите из родного города, отнимите воспоминания о матери, отправьте с нелюбимым отцом в чужую местность. И что вы намерены делать? — Не думаю, что смогу что-то сделать. — Я почему-то так и думала, что вы это скажете, — вздыхает она, вытаскивая из нижнего ящика письменного стола одну шоколадную пластину, и принимается мучительно медленно разворачивать фольгу, как будто боясь, что после этого уже не сможет ничего сказать. — Чимин-щи, — нерешительно начинает она нарочито мягким тоном, огибая стол и подходя ближе. — Не вы придумали скорбь. Мой психолог однажды мне об этом рассказал, — протягивает шоколад. — Да ну? Ваш психолог рассказал вам обо мне? Она смеется — глубоко, громко, мелодично, абсолютно раскованно. — Дело в том, что люди начинают относиться к скорби как к своей собственности, практически ею гордятся. Им хочется верить, что никто никогда не испытывал ничего подобного. Но это не так. Мира сочувственно улыбается. — Спасибо, — хрипит он, принимая сладость и подавая ей руку. — Но я думаю, мне уже пора. Спасибо за разговор, или сеанс, или что это ещё было.

***

Когда Чимин, полный смятений и страхов, выходит в коридор, Чонгук поднимает на него глаза. До сих пор Чимин боится, что застанет того обиженным и злым, что тот набросится на него с обвинениями, обзовёт мудаком или еще что-нибудь в этом роде. Это было бы, конечно, не очень приятно, но разговаривать так, по правде говоря, было бы проще. Ведь он и есть мудак. Ведь он неспособен ему ничем помочь. — Ну? — спрашивает Чон. — Как все прошло? — Совсем не так, как я ожидал. — Понятно. Ходить к ней в кабинет каждую неделю — да ради этого, пожалуй, стоит быть идиотом. — Ты не идиот. Ты самый умный подросток из всех, кого я знаю. Чонгук удивленно таращится и расплывается в ухмылке: — Я единственный подросток, которого ты знаешь. Чимин понимает, что мальчишке приятно слышать такое. Он любит, когда его хвалят — Пак помнит это. — Значит, ты умный по умолчанию. Пояснение выходит, конечно, не очень, больше смахивает на сарказм, права на которое у Чимина нет от слов «совсем» и «вообще». Но что поделать. Видимо, Гука такая постановка слов тоже достаточно сильно удивляет, потому что он издает сухой смешок и разводит руками в стороны: — Ну и ладно, — пожимает плечами. — Меня исключат? — Да. — Чудесно, — говорит он и улыбается как-то неуместно и лукаво, будто вот-вот готов рассказать какой-то секрет, но еще не уверен, стоит ли. Он тарабанит пальцами по коленям случайный, приглушенный плотной тканью, ритм. — Потрясно, — выходит не особо расстроенно. Он встает с лавочки, поднимает руки над головой и потягивается: — Поехали отсюда, хён. — Куда именно? — Не знаю. Но я за рулем.

***

Небо заволакивают тяжёлые пепельно-серые грозовые тучи, и пока Чонгук регулирует сиденье водителя и зеркала, на ветровое стекло опускаются первые капли дождя. Старший со вздохом прикрывает глаза и задерживает дыхание. После серьёзного разговора в кабинете психолога больше всего хотелось вернуться домой, забраться под теплое одеяло и отдохнуть в полном одиночестве. С собственными демонами Чонгук вполне справится и без него, но Чимин знает, что из этого может выйти. Очередная драка. Если его не будет рядом, чтобы напоминать о требованиях реального мира, мальчишка проведёт за стопкой соджу часы, а то и дни, едва ли отдавая себе отчёт в потребностях собственного организма или в том, что творится вокруг. — Проверь зеркала, прежде чем трогаться с места, — поучительно говорит он. — Проверил уже, хён, — доносится возмущённое сопение в ответ. — Ты не посигналил. — Никто не сигналит, перестань беспокоиться, хён! — Пожалуйста, держись за руль обеими руками. — Одной я вожу лучше. — А я езжу лучше, если у водителя обе руки на руле. Осторожно! Какой-то фургон резко сворачивает, чтобы не въехать в высунувшийся на дорогу капот Чиминовой машины, и яростно гудит, покрикивая ругательства. Чон и бровью не ведёт — небрежно показывает ему из окна средний палец. — Я его видел, — поясняет он, глядя испуганному Чимину в глаза. — Ну конечно. Тусклое и словно картонное солнце не греет кожу, запуская косые лучи, с трудом пробивающиеся сквозь тяжелые облака, в непричесанные волосы Чонгука, в опасно глубокие глаза, в рукава черной футболки, и даже в потрепанные прорези на джинсах. — Поедем по шоссе? — Разумеется. Только сначала не забудь остановиться на красный. Чон бьёт по тормозам: машину заносит, и когда она останавливается, обоих с силой бросает вперёд, так что ремни безопасности натягиваются, до боли впиваясь в эпидермис. — Она очень милая, правда? — спрашивает Чонгук, поглядывая на хёна боковым зрением. Он закусывает нижнюю губу, и Чимин буквально кожей ощущает, как становится неловко. Чимин почти видит эту неловкость в порхающих под дневным светом пылинках и чувствует её на зудящих губах. Может быть, ему просто кажется, что Чонгук на секунду тревожно хмурится, а может быть, это едва уловимое действие действительно что-то значит. Но отвечает Чимин однозначно и уверенно: — Знаешь, я был так поглощен её рассказом о том, как тебе надрали задницу, что мне некогда было обратить на неё внимание. Из-за чего хоть побили? — Он стебался над моей татуировкой. — И что же он сказал? — Всего я не расслышал. — Но ты набросился на него! Причем первым. — Он сам напросился. Загорается зелёный, и Чонгук слишком сильно давит на газ, так что Чимина опять отбрасывает на сиденье. — Аккуратно. Дождь усиливается, капли барабанят по ветровому стеклу. Мальчишка включает дворники и сворачивает на мелкую улицу. — Ты когда-нибудь раньше ездил в дождь? — спрашивает хён. — Не беспокойся, — отвечает Чонгук, выруливая на шоссе, и даёт полный газ. — Тебя я никогда не подвергну риску. — Следи за скоростью, — переводит Чимин тему, намеренно оставляя последнюю фразу без ответа. Ему становится странно и лицо заливает предательский румянец. — Я слежу за дорогой, — ухмыляется Чон, ловко перестраивается в левый ряд и сбрасывает скорость до шестидесяти. — Куда мы едем? — Увидишь. Впереди по средней полосе ползёт пикап с прицепом, из-под его колес летят целые фонтаны тяжелых капель. Мальчишка увеличивает скорость, пытаясь его обогнать, но тот начинает медленно сворачивать в их ряд. — Давай же, шевелись! — в сердцах произносит Чон, сигналя ему. Впереди шоссе поворачивает налево — на повороте младший давит на газ и осторожно обгоняет пикап, так что тот грохочет совсем рядом с пассажирским окном, окатывая лобовое стекло волной дождевой пыли из-под огромных колёс, вкупе с клочками грязи. — Чонгук! — Все под контролем, — успокаивает он. Чимин чувствует, как колёса скользят по мокрому от дождя асфальту: на повороте машину заносит, и Гук проезжает в нескольких сантиметрах от пикапа, едва его не цепляя. Долговязые грязевые щитки щелкают, как кнут, рёв гудка заглушает шум и вопли возмущённых водителей. Но тут, за миг до столкновения с вырулившей из стоянки KIA, Чонгук выравнивает машину и стремительно обгоняет замерший пикап, что гудит и слепит дальним светом. — О боже! — выдыхает Чимин, не в силах оправиться от ужаса перед столкновением. — Да, фигня получилась, прости, — соглашается мальчишка с круглыми от испуга глазами. — Но зато мы теперь точно знаем, что тебе уже не хочется умирать, правда?! — Очень смешно. Чонгук виновато скалится и включает правый поворотник — перестраивается, чтобы свернуть с шоссе на безопасную улочку. — Куда мы едем? — повторяет Чимин вопрос. Чонгук смотрит на бледноватое, но безумно красивое лицо хёна и улыбается: — Сообщить маме хорошую новость.

***

Чимин уже давно понял, что ходить на кладбище — это не лучшее занятие для неплохо начавшегося дня. Он никак не мог отделаться от мыслей об отвратительной телесности всего происходящего. После смерти жены он на протяжении нескольких недель старался привыкнуть к собственному одиночеству: приходил и сидел на лужайке у её могилы, снова и снова начиная неуверенный монолог, но так и не смог заставить себя поверить в то, что его кто-то слушает. Чимин просто не имел никакого понятия, зачем разговаривать с могилой. Если жизнь после смерти есть и покинувшие люди — близкие и не очень — всё слышат, то, уж наверно, слышат в любом месте, вне зависимости от локации. В чём тут смысл: разве разговаривать с умершим можно только в пределах какого-то пространства, как по сотовому, а если уехать слишком далеко, связь перестанет ловить? Чимину этого не понять, будь он сам умершим духом, в последнюю очередь его можно было бы застать у собственной могилы, наблюдающим, как гниет некогда живая плоть. В любом случае, все походы на кладбище Оджонсук кончались тем, что он сидел, согнувшись в две погибели, и пялился на траву, представляя себе в двух метрах под землей лакированную поверхность гроба, некогда отполированную и блестящую, как его «ниссан», сейчас облепленную грязью. В общем, вместо того чтобы вспоминать Сору при жизни, он неизбежно возвращался к тому, что рисовал в воображении отвратительные останки того, что когда-то было его потрясающе красивой женой. Он отчётливо понимал, что после падения самолёта от неё могли остаться лишь жалкие куски — страшное оплавленное месиво из обуглившейся плоти и волос. Но сейчас всё немного по-другому — они с Чонгуком, как и в день её похорон, мрачно и торжественно стоят под дождем в окружении белых и серых надгробий, которые, насколько хватает глаз, торчат из земли, точно кривые пики мелких гор. Они упорно вглядываются в гравировку на памятнике жены тире матери, словно надеются, что с тех пор, как они были здесь в последний раз, надпись была откорректирована и исправлена. — Не верится, что прошло уже больше года, — произносит Чонгук тихо. — Иногда кажется, что прошла неделя, иногда — что это было так давно, что даже не вспомнишь, как мы жили, когда она была жива, — бормочет Чимин на одном дыхании. — Ты часто сюда приходишь? — спрашивает он, погодя. — Когда есть, кому меня отвезти. — Ты меня никогда не просил. Мальчишка кивает. От дождя его вороньего цвета волосы спутались и прилипли ко лбу. — Я не хотел тебя расстраивать, — признается он, дрогнувшим голосом. — Это было бы не так-то просто, учитывая, как я сейчас себя чувствую. — Ты разговариваешь с ней, хён? — Её голос звучит в моей голове с утра до ночи. Чонгук оборачивается к нему с вопросом в глазах: — Но ты разговариваешь с ней или нет? Чимин потерянно хлопает глазами, убирает с глаз влажную чёлку и решает не врать: — В общем, нет, — признание выходит скомканным. — Нет. — Ну, надеюсь, ты не будешь возражать, если я поговорю с ней сейчас. — Конечно же, нет. Чонгук благодарно кивает и делает шаг вперед, смахивает остатки листьев с низкой прямоугольной изгороди в ногах еще будто свежей могилы, встает на колени, кладет голову на серое надгробие и закрывает глаза. Мелкие пряди порывисто дергаются на ветру; глаза, опушённые густыми ресницами, пестрят едва заметными прожилками медового на фоне черного. Эти правильные и вместе с тем необыкновенные черты Чимин может разглядывать часами, пытаясь понять, в чём же кроется их загадочная особенность. В движениях мальчишки нет и следа его обычной самоуверенности. Чимин следит за сменой разных эмоций, и вдруг понимает, что слышать, как он говорит с матерью, выше его сил. Он отходит на несколько шагов назад, поворачиваясь к нему спиной. На другой конец кладбища к этому моменту прибывает похоронная процессия, и Пак глазеет на скромное шествие красных и черных зонтов, которые, покачиваясь среди могил, движутся за гробом по остро-очерченному рельефу блестящих надгробий. Какое-то время Чимин наблюдает за похоронами чужого человека, пока не слышит за спиной резкий звук. Встревоженно дергаясь, он оборачивается и видит, что Чонгук горько рыдает на надгробии своей матери. Его точёное лицо искажено отвратительной мукой, он раскачивается из стороны в сторону, словно от невидимого штормового ветра, настигшего его внезапно с головой. — Хэй, — зовёт Чимин, подходя к нему. — Все в порядке. Но, разумеется, это не так, и Пак это прекрасно понимает. Чонгук безутешно вцепляется в камень, отчаявшись почувствовать что-то, кроме холодного, мокрого гранита. Чимин наклоняется, не зная, как к нему подойти, но стоит ему невесомо тронуть того за плечо, как Чон валится на него, тянет вниз, и Чимин падает на колени в мокрую от дождя траву. Чонгук прячет лицо в сгибе чужого локтя, сжимает хёну руку и издает долгий дрожащий рык. Его уверенное и сильное тело содрогается от плача, под прядью его чёрных волос виднеется край татуировки — кометы Сора — переливающейся на влажной коже ярким знамением. Рисунок словно с укором смотрит прямо на Чимина, и он решает, что ему давно пора сделать то, что велит сердце. Нужно поговорить с Донсуком — вне зависимости от того, есть загробная жизнь или нет, и вернуть Чонгука в дом.

***

Медведи при встрече с противником встают на задние лапы, издавая страшный вопль, волки — рычат и принюхиваются к резкому запаху, а мужчины, в большинстве случаев, раздумывают о том, кто кому надерёт задницу, если не складывающийся разговор дойдёт до драки. Вскоре после того, как Чимин и Сора переехали в новый дом, Донсук, на правах бывшего, объявился на пороге — познакомиться поближе, и этот вопрос как-то решился сам, без споров. Донсук был высокий, — в этом Чонгук явно пошёл в отца — настолько высокий, что Чимин чувствовал себя коротышкой. Его вид категорически выводил Пака из равновесия. Рассказывая о нём, Сора как-то забывала упомянуть о его внушительных габаритах, о подбородке супергероя, пропорциях борца, медвежьем телосложении и крупных узловатых пальцах, которые, словно тиски, сдавили Чимину ладонь, когда они пожали друг другу руки. Тонкие выпуклые вены змеились по его предплечью, как узкие проселочные дороги на карте, и сходились на бицепсе, огромном, точно Каннамская вышка. Первым побуждением Пака было помериться с ним силами, но для этого надо было обладать хоть какой-то силой, и поэтому он просто тяжело вздохнул. Будучи достаточно умным, Пак решил действовать прямо и не дать Донсуку вовлечь себя в эту чушь про «настоящих мужиков». Но потом благоразумно подумал, что в таком случае получается, будто он слабак, и постарался так напрячь руку, чтобы, не сжимая тому ладонь, она оставалась крепкой и не поддалась давлению извне. В общем, в конечном итоге, он проиграл рукопожатие. Вскоре Чимин понял, что несказанные слова — единственное, что имеет значение в общении с бывшим мужем своей жены. — Как дела? — спросил Донсук, самодовольно кивая. Он смерил Пака оценивающим взглядом и смотрел на него сверху вниз с нелепой надменностью. Я тобой полы вытру, хрен моржовый. — Прекрасно, — ответил Чимин, скривив губы. Может, твое рукопожатие сильнее, но я делю ложе с твоей бывшей женой. Вот и считай, верзила. — Вы теперь живете здесь? В доме, который должен был быть моим, черт подери? — читалось на лице. — Вроде того. Нечего было зевать, неудачник. — Ну, может, вы тут кое-что почините и тут станет уютнее. Ты не отличишь один инструмент от другого, даже если я запихну их прямо в твою тощую задницу. — Вряд ли меня можно назвать мастером на все руки, но я справлюсь. Если бы ты хоть раз заплатил алименты, Сора смогла бы отремонтировать хотя бы свой автомобиль, кусок дерьма. — Когда в доме растет ребенок, нужно уметь кое-что подремонтировать. Он отличный мальчик. Мой ребенок — это мой ребенок. Так что берегись и держись от него подальше. — Я знаю. Уж твоей-то в этом заслуги точно нет, урод. Их разделяла пропасть из невысказанных слов и мыслей; они пялились друг на друга, улыбаясь, как два придурка. Они бы сцепились в неравном бою, если бы Сора не была рядом, или будь они школьниками, старший Чон сделал бы Чимину в столовке подножку и искупал в туалете. Сейчас же всё иначе. На дворе — осень, Сора мертва, и ничто их больше не связывает. Донсук непонимающе щурится. Мимо проходят две длинноволосые девушки в обтягивающих джинсах, и тот мгновенно вытягивает шею, чтобы рассмотреть их сзади, пока они идут вглубь небольшого кафе. Народу тьма, но отец Чонгука ухитрился занять столик и уселся у стенки. По телефону, предлагая тому встречу, Пак подумывал зайти к нему в офис, но он уже закончил работу и сказал, чтобы Чимин приходил сюда, в «Лотто». Может, он решил, что здесь они встретятся по-приятельски, может, ему просто нравится глазеть на студенток, которые, кажется, составляют восемьдесят процентов посетителей. Но Чимин подумал: не подмажешь — не получишь согласия; поэтому он пришел сюда пораньше и до прихода Донсука успел пропустить два стакана колы. На Донсуке сейчас военного кроя штаны цвета хаки и рубашка-поло с короткими рукавами, которая обтягивает его твёрдые бицепсы и широкую грудь — взаимодополняющие, казалось бы, вещи. Его волосы, когда-то тёмно-русые и густые, седеют на висках. Под глазами — серые мешки, морщинистые, как кислая лимонная корка. Румянец сошел с его щёк: они стали слегка рыхлыми и бледными. Прямая и жесткая линия челюсти, доставшаяся в наследство сыну, начинает расплываться — в силу возраста. Но всё-таки Донсук ухитряется выглядеть здоровым, высоким и красивым: он похож на футболиста, который еще не успел вылететь в список запасных. — Мы с вами, кажется, никогда толком не могли поладить, — произносит он. — Думаю, вы правы. — Если подумать, причина одна. Потому что ты тот еще придурок? — читает между строк Чимин. — И какая, по вашему мнению? Тот кивает и делает глоток пива: — Сора, — отвечает он. — Ситуация была щекотливая. Она была вашей женой и моей бывшей. Я не сомневаюсь, что она вам наговорила обо мне кучу гадостей и вы еще до знакомства со мной относились ко мне с предубеждением. — Если вам от этого будет легче, — признается Чимин, — то, вероятно, вы мне всё равно бы не понравились. Бывший муж Соры рассматривает чужое гладкое лицо, прикидывая, насколько сильно Чимин его раздражает, и легонько фыркает — совсем как сын. — Мило. Жалкий говнюк. Вот что получается, когда им с Донсуком приходится изображать дружелюбие. Чимин знает, тот ненавидит его, потому что расценивает любовь жены и сына к нему как личное оскорбление, несмотря на то, что с Сорой они познакомились уже после их разрыва, а Чонгук просто напросто нуждался в заботе. Так же и Чимин: он воспринимает как личное оскорбление то, что Донсук в своё время изменил Соре, хотя это случилось задолго до того, как Чимин появился на её горизонте. Хронология должна была бы свести на нет или хотя бы смягчить взаимную неприязнь, но у Чимина помимо всего имеется обида за Чонгука. Но в виду воспитанности и всего прочего, им с Донсуком приходится сдерживать естественную и понятную неприязнь, сидеть сложа руки, чувствуя, как нутро распирает от ярости, которая мутит душу, не находя выхода. — Вчера мой сын ночевал у вас? — почти миролюбиво спрашивает старший. — Да. — Так я и думал. Он осушает стаканчик с пивом и запивает его колой. — Запри я Гука на засов в его комнате, он все равно ухитрился бы улизнуть из дома. Кажется, его это скорее забавляет, чем расстраивает, поэтому Чимин просто молчит. — Он говорил вам о переезде в Тэгу? — Он упомянул об этом, — отвечает Пак, потягивая приторный напиток. — Он не очень-то рад. — Точно. Донсук хмуро кивает. — У брата Юри там свой бизнес — они делают зимние ставни. Не думаю, что это так уж сложно. Вероятно, он прав. Отец Гука привык наживаться на чужом горе. Он — типичный адвокат, навязывающий свои услуги людям, пострадавшим от несчастных случаев, стервятник, занимающийся преимущественно составлением исков по телесным повреждениям для многочисленного иммигрантского населения. Чимин помнит, что тот годами всучивал свои визитки множеству подённых рабочих, каждый день приезжающих в их забытый людьми край. У него есть свои люди во всех пунктах первой помощи; обычно он всегда на слуху, когда происходит небольшая сумятица. Он пользуется чрезвычайными обстоятельствами, договаривается со страховыми компаниями, а в редких случаях, когда дело может дойти до суда, за определенный процент передаёт его более квалифицированным адвокатам. Донсук не выступает в суде. — Думаю, мальчику придется нелегко, — говорит Чимин, приподнимая брови. — Если честно, мне кажется, в конце концов, ему так будет лучше. — Вы полагаете, после всего, что Гуку пришлось пережить за последний год, ему пойдет на пользу переезд в другой город, перевод в новую школу, расставание со всеми, кого он знает? А как же друзья? А как же мать, она ведь здесь похоронена? Донсук хмурится, поднимает кружку с пивом и рассматривает её на матовом свету, словно ищет ответ на вопрос, а потом делает большой глоток. — Он связался с плохой компанией. Школьный психолог говорит, что он прогуливает уроки и учится из рук вон плохо. — С плохой компанией он может связаться в любой школе, — качает головой Чимин на неудачную попытку оправдаться. — Точно, — соглашается Донсук, оборачиваясь и разглядывая стайку проходящих мимо девиц. — Так какая разница? — Донсук-щи, послушайте, он страдает. Он все еще оплакивает мать, ему нужно смириться с её гибелью. Если вы увезёте его в Тэгу, это лишь добавит ему причин для злости. Разве вы с Юри не можете чуть-чуть подождать? Через несколько лет он поступит в университет, и вы сможете уехать куда захотите. — Мы и так уже отложили отъезд из-за его выпускных. Мы собирались поехать еще в том году. Все было решено. Но потом умерла Сора… — Какая досада, — злободневно бросает Чимин и крепко сжимает кружку, жалея, что не способен расколошматить её о голову сидящего напротив. Вероятно, он в ответ забил бы Пака до смерти своими кулачищами, а потом подал на его окровавленный труп в суд. Чертовы адвокаты. Чувствуя накал, Донсук примирительно поднимает руки. — Ладно, я не так выразился. Я имел в виду, что так как Сора умерла и я принял опеку над Гуком… нам с Юри было нелегко свыкнуться с такой переменой. — А каково бы вам было, если бы ваша мать погибла в авиакатастрофе? Как быстро вы свыклись бы с этой переменой? Грузно выдыхая клочок плотного воздуха, тот опускает голову и делает быстрый глоток пива; когда он поднимает голову, Чимин видит у него на кончике внушительного носа пятнышко пены. — Не надо учить меня морали, Чимин. Сора годами настраивала мальчика против меня, и ты это знаешь. Думаешь, так просто взять к себе в дом, к своей жене и маленькому сыну ребёнка, который привык тебя ненавидеть? Мой первый брак распался из-за меня, и знаешь что: я не хочу, чтобы и второй развалился по моей милости. — Поэтому вам наплевать на Чонгука? — Разумеется, это не так. Но Юри и Хёнджин для меня тоже кое-что значат, — он делает глубокий глоток. — Я всё-таки не подлец. — Конечно. Вы, чёрт подери, герой. Донсук с грохотом опускает кружку с медовой жидкостью на стол, он так сильно сжимает ручку, что у него белеют костяшки пальцев. Лицо багровеет от ярости, от прежней маски вежливости не остается и следа. — Послушай, ты, говнюк, — угрожающе произносит он низким голосом. — Я делаю скидку на твоё горе, но ты начинаешь действовать мне на нервы. Я с этим мальчишкой немало дерьма хлебнул и не собираюсь терпеть взбрыки всякой срани вроде тебя. Я люблю Гука, но хочешь не хочешь, у меня есть жена и еще один сын, о которых я должен заботиться, а с этим раздолбаем одни проблемы, которые не должны их касаться. Ты ни черта не знаешь о моей жизни, ты просто приперся сюда, и чёрт меня подери, если я позволю тебе меня судить. Ты не член нашей семьи, ты лишь жалкий её обломок, и до сих пор болтаешься у нас под ногами только потому, что ещё не решил, куда податься. Чон и Пак пристально смотрят друг на друга через стол, и Чимин отчетливо видит неприкрытую ненависть, которая, словно дикий зверь в клетке, бешено бьётся в его чёрных глазах. Не удивительно — он два года жил с женщиной, которую Донсук некогда любил, и с его ребёнком, в доме, который принадлежал Паку и Соре. — Я не осуждаю вас, Донсук-щи. — Черта с два. — Дело не в вас и не во мне, — поясняет он мягко. — Я думаю о том, что будет лучше для Чонгука. Донсук смотрит на юного с виду мужчину долгим взглядом. — Если вы думаете, что это так просто, почему же вы тогда не возьмете его? — Что? Донсук пожимает плечами: — Пусть живет у вас — и проблема решена. — Он не мой сын. — А мог бы им быть. Чон Донсук откидывается на стуле и допивает пиво, тут же доливая себе из кувшина. — Меня можно в расчет не принимать. Как вы и сказали, я лишь обломок. — А вы сказали, мы здесь обсуждаем, что будет лучше для Гука, — самодовольно ухмыляется старший. — Похоже, мы оба несем чушь, да? — Ради всего святого, он ваш сын! Вы не можете вот так просто его отдать. Тот откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову и напрягает бицепсы, чтобы придать себе уверенности. — Юри несчастна из-за Гука, мой сын тоже несчастен из-за неё, — говорит он. — Моя задача — сделать их обоих счастливыми, и, как мне кажется, есть лишь один выход из ситуации: ваша помощь. Я знаю, что только лишний раз подтвержу всеобщее мнение о том, что я отвратительный отец, но, в конце концов, главное — чтобы сыну было хорошо, и неважно, как это выглядит в глазах грёбанного общества, правда? — Вы полагаете, что отдать сына в чужие руки — благородный поступок? — Я не отдаю его. Я просто вручаю ему то, что он хочет. Дарю ему свободу. Чимин удивлённо раскрывает рот и смотрит на мужчину перед собой в мокрой от пота рубашке-поло, уверенного в том, что он одержал победу, и вспоминает, как Гук плакал на надгробии Соры. Представляет отчётливо и ярко, как он лежал в промозглом подвале у Донсука дома и слушал, как тот трахает свою жену. Он думает о том, как Чонгук все же одинок: одиночество, точно раковая опухоль, опутывает его всего, лишая твердой почвы. В голове петардой взрывается голос Хосока, но Чимин уверен, что слышит, как говорит это сам: — Отлично. — В каком смысле «отлично»? — В смысле, я согласен. Пусть живет со мной. Я его заберу. Если Донсук и удивляется, то ничем этого не выказывает. Он просто произносит: «Ладно», и протягивает Чимину через стол руку для рукопожатия, как будто только что продал ему машину за двойную цену. Сам не понимая почему, Пак пожимает ему руку, идиотски улыбаясь. — Гук может приезжать к нам в Тэгу на каникулы, — предлагает старший. — Он будет счастлив это услышать. — Вот и отлично, — заключает Донсук, поднимаясь на ноги. — Пускай Гук поживет с нами до марта, пока мы не уедем. Может, если он узнает, что ему уже не надо ехать с нами, он успокоится и повеселеет, получше сойдется с Юри и своим братиком. — Звучит неплохо, — соглашается Пак. — Ладно, — подытоживает второй, протянув руку и похлопав по плечу. — Хорошо поговорили. А потом он уходит, протискиваясь сквозь толпу, чтобы скорей добраться домой и сообщить семье хорошую новость. Наверняка он рассчитывает, что за это сегодня ночью Юри будет с ним особенно ласкова. Чимин усмехается. После его ухода он долго сидит в кафе, уставившись в пространство и не обращая внимания на людей вокруг. Он рисует невидимые контуры языком по гладкому краю прозрачной кружки. В музыкальном автомате играет старая песня Билли Мура: мне снова пятнадцать, и я только что разбил свои мечты. Чимин прикусывает язык и, почувствовав вкус крови в горле, встряхивает головой.

***

Проблема с центром в Хвансан в том, что этот островок единения с природой не так-то велик. Из-за маниакального стремления городских властей сохранить в городе сельскую атмосферу ближайший деловой район находится в шести километрах к западу, где Сеул становится маленькой версией себя в прошлом, с воздухом, насыщенным кислородом, и одним единственным торговым кварталом на всю округу: «PizzaHut», «Sushi World», несколько на удивление заурядных ресторанов, семейный магазинчик канцелярских товаров, офисы четырех конкурирующих агентств недвижимости, расположенных по соседству друг с другом, парикмахерская «Dream High». За углом магистральной улицы находятся «Nature Republic» и видеосалон «Шут». Следовательно, практически невозможно пройти по центру Хвансан, не наткнувшись на какого-нибудь знакомого. Потому что, так или иначе приходится идти мимо «Старбакса», и всегда кто-то из знакомых входит или выходит из кафе. До гибели Соры Чимин об этом как-то не задумывался, поэтому обычные походы в магазин за продовольствием превратились в изнурительное преодоление полосы препятствий в виде жалости и навязчивого внимания знакомых и соседей, которым не терпелось пожать руку, обнять или спросить, как дела. Но сейчас послеобеденное время, и Хосоку почему-то не терпится выпить чашку крепкого «iced americano» или чего-нибудь еще, поэтому они спорят, но заходят в «Старбакс». Толпа служащих уже схлынула, сейчас в кафе сидят женщины, возвращающиеся из спортзала, и кучкуются молодые семьи. Чимин неловко кивает нескольким мимолетным знакомым — они улыбаются, кивают в ответ и тут же отводят глаза. — Что я здесь делаю? — бормочет он другу в ухо, стиснув зубы. — Я даже кофе-то не пью, — не успевает он толком возмутиться, как в кафе, слегка запыхавшись, заходит Чонгук. Сердце Чимина замирает и тут же ускоряется, колотясь разрозненно и бешено, едва не разрывая грудную клетку. — Привет, — здоровается он, подходя к старшим и пожимая руку. — Извини, что опоздал, хён. Утром нужно было подать записку в школу. — Опоздал? Куда? — недоумевает Чимин и, секунду спустя, пихает Хосока локтем, чтобы выяснить суть происходящего. — Просто поболтай с ним, — шепотом отвечает друг, улыбаясь ему самой ослепительной из своих улыбок. — Постойте-ка, — недоумевает подросток. — Хоби-хён сказал, что ты хочешь встретиться со мной здесь. Чимин беззвучно стонет: — Он солгал. Он всегда врет. — Это правда, — признается Хосок, довольно ухмыляясь, и ведёт их к свободному столику. — Но все во благо, конечно же. Чонгук неуверенно кивает, видно, что ему неловко. — Ну, раз уж мы оба здесь, может, выпьем по чашке кофе? — спрашивает Чонгук, заинтересованно щурясь. — Я вообще-то не пью кофе. — Господи, Чимин, — произносит Хосок, в отчаянии качая головой. — Просто закажи себе что-нибудь другое! Старший медленно выдыхает, пораженно кивая: — Я выпью зелёного чая. Чонгук улыбается — не торжествующе, а просто радостно — и быстро отворачивается, чтобы скрыть своё смущение. Чимина охватывает патологическая нежность. Определение «дружба» применительно к тому, что он испытывает к подростку, кажется смехотворно бледным. Скорее «родство», во всей своей ипостаси. Он хмурится и воспоминания кадрами всплывают в памяти. Женившись и переехав в Хвансан, Чимин познакомился с людьми, разительно отличавшимися от его Пусанских приятелей с университета, которые были моложе, больше пили и вели разгульную жизнь. Все мужчины, которых он встречал в кругу Соры, либо были женаты, либо имели детей — одни были в расцвете сил, другие же неспешно причаливали в тихую заводь зрелости. Эти мужчины плыли по течению — чуждый Паку прообраз их жизни складывался из браков и вторых браков, детей и алиментов, романов и любовниц, пособий женам, учителей, платы за обучение и бесконечной череды тайных вечеринок. А на себя им оставалось несколько часов по выходным, когда они не вкалывали, как проклятые, чтобы все это безобразие оплатить. Пак всю жизнь полагал, что люди, живущие в красивых особняках за чертой мегаполиса, богаче его и круче, и только попав к ним в компанию, он понял, что все это не более чем сложная и продуманная разновидность банкротства. Огромное количество денег уходит на выплату ипотеки и кредитов на новую кухню и обустроенную ванную, два или три раза в месяц нужно платить за дорогущую машину. Сами того не осознавая, люди тратят сотню тысяч, не успевая и куска хлеба себе отрезать. Проклятие среднего класса, черт бы его драл. Они так живут, потому что хотят жить по голливудским рождественским фильмам. Жалкое существование, строящееся на шатком представлении навязанных клише. Со временем Чимин начал понимать, что идиллические улочки Хвансан — всего лишь иллюзия. Понятно, что даже самые стойкие мужья, обязанные эту иллюзию поддерживать, рано или поздно прогнутся под тяжестью рутины. И вот уже они поседели и с лица пропал румянец, веки набрякли, юмор прокис. Некоторые из них были жизнелюбивы, остроумны и на удивление приятны в общении, с такими можно было вечерком пропустить стопку мартини и даже слегка перебрать, решая мировые проблемы. Но все-таки они до смерти Чимина пугали: ведь теперь он теоретически был одним из них, хоть и сбоку припека, казалось, ему ничего не остается, кроме как стать таким, как они. Но Чимин не хотел седеть, толстеть и влезать в долги ради британских машин и полов из редких видов дерева с лучистым отоплением. И то, что он не бросил все это и не свалил обратно в Пусан к молодым приятелям, в уютную и безопасную прежнюю жизнь, — лучшее доказательство его любви к Соре. Вместо этого он просто не ходил на встречи с друзьями своей жены, предпочитая этому вечер в спортзале и игру в баскетбол с Чонгуком на дворе их дома. Он хоть и был значительно младше, но понимал все его шутки и умел поддержать разговор. Иногда они наедались чипсами и потешались над старыми толстяками на экране новеньких кино. Если речь шла о том, чтобы посмотреть какую-нибудь фантастику или боевик, которые Сора смотреть категорически не хотела, или напиться и потрепаться о какой-нибудь экзистенциальной лабуде, которая спьяну кажется важной, — и тут Гук спасал положение. Тусуясь с ним в дни беспробудной скуки, Чимин ощущал себя моложе своего возраста: раньше он и подумать не мог, что это важное условие для дружбы, а не родительства. Когда Сора умерла, именно Чонгук проводил с ним тихие часы одиночества, подставляя твердое плечо и оказывая немалую поддержку. Он оказался хорошим и верным спутником, и при обычных обстоятельствах Чимин бы с радостью принял его в семью. Но обстоятельства изменились, они уже не были обычными. Обстоятельства, по сути, испортились до неузнаваемости — Чимин был слишком труслив для борьбы, и Чонгук остался за бортом. Так что он просто был обязан поговорить в тот злополучный вечер пятницы с его отцом. Отряхнувшись от воспоминаний и непрошенных мыслей, Чимин поднимает глаза — сознание постепенно проясняется, возвращая его в действительность. Чонгук сидит напротив и пьет кофе — с обезжиренным молоком, без кофеина, как будто от этого что-то изменится, — а Чимин мелкими глотками потягивает сок. Чонгук задумчиво крутит пальцем по картонному ободку стакана на вынос, не зная о чем говорить в присутствии Хосока. Чимин неловко чешет кончиком пальца нос, избегая встречаться с другом взглядом, пожимает плечами и бормочет что-то вроде «я поговорил с твоим отцом», и «ты можешь вернуться, как только твой отец и Юри уедут в Тэгу» или еще какие-нибудь отводные фразы, спасающие их от откровенного разговора о настоящих чувствах, клокочущих внутри.

***

Хосок много говорит. Чимин смотрит на свои руки — они мерзнут постоянно и, кажется, Чонгук выпил уже весь кофе, что назойливый бариста ему всучил вкупе со своим телефоном на обратной стороне стакана, чего подросток явно не заметил в виду того, что был отвлечен болтовней. Кофе для Пака — мерзость, пропитанная оседающей на дне турки жижей, от которой желудок, вероятно, напоминает дуршлаг. Если он и пил, — обычно когда Сора готовила его самостоятельно — то клал и корицу, и сахара больше, чтобы не сбивало с ног одуряющей горечью, лил завалявшийся бренди, получившееся смутно напоминало кофе, но, по крайней мере, после него удавалось уснуть. Чимин не знает куда смотреть. Провокационная по своей сути идея белоснежных рубашек под серыми блейзерами в школьных формах кажется самой прекрасной и ужасной идеей в мире. Чимин поражается собственным мыслям, — сколько раз он ещё погладит взглядом широкую грудь и массивные плечи, зацепит кончиками ресниц узловатые длинные пальцы, прежде чем здравый смысл покинет его навсегда, — с каких это пор он стал засматриваться на подобные мелочи. Это кажется неправильным. Хосок встаёт с места: — Мне вообще-то пора. Я обещал Черин сходить по магазинам. Чимин резко поднимает глаза. Встречается с веселящимся Хосоковым и скашивает вниз, туда, где черная вязь чертит круги вокруг расширенного зрачка, словно мох, обхватывая несоразмерно большой диск. Его глаза так похожи на её и в то же время совершенно отличаются. Выдержать пронзительный взор мальчишки всегда было немного трудно, и Чимин быстро возвращает внимание на друга: — Мы тоже пойдём, — решает он, тут же вскакивая с места. — Подвезешь? Хосок немного ступорит — он ждал, что друг с пасынком останутся наедине и, наконец, поговорят по душам. Решат все внутренние проблемы — недосказанности, размолвки и придут к одному общему консенсусу. Он вопросительно косится в сторону подростка, не зная, чего именно ожидая — просьбы задержать Чимина или наоборот. Чонгук словно чувствует эту неопределенность, кивает и медленно выбирается следом за отчимом, обходя острый угол стола. Он бы конечно остался и поговорил. Но сейчас Чонгук настолько оглушен и ошарашен обрушившейся как снег на голову информацией, что мыслить на пределе умственных способностей — это последнее, на что он способен. Не то чтобы он сомневался, что Пак сможет, просто, сколько бы он не доказывал обратное, отец все же являлся законным опекуном, беспрепятственно лишившим его пристанища, обменяв его на жилье, которое и не дом вовсе, так — берлога, переночевать, большего и не нужно. Просто Пак настолько был предан собственному горю, что Чонгук и не ждал по-настоящему, что тот влезет собственноручно в его разодранную лоскутами реальность. И словно сон, не реальность — то, что хён подзывает его к машине, машет из заднего салона и просит сесть. Оранжевый закат стекает по горизонту, словно мазут, каплями приземляясь на плечо синхронно с треплющими пальцами старшего. Чонгук вздрагивает. Чимин кивает — мы на месте. Выбирайся. Чонгук вываливается наружу комком оголенных нервов, с трудом воспринимая реальность, медленно утрамбовываясь в настоящее. Чимин салютует другу и тот заводит мотор. Машина исчезает за первым поворотом. И только сейчас Чонгук замечает, что они перед его домом, которого он не так давно лишился. А еще — они вдвоём. Одни. Вся округа полна приглушенных звуков пригородного вечера — стрекота сверчков, мелодичного лязга собачьих цепей, еле слышного бренчанья воздушных компрессоров и эха шлепков кожи о кожу, когда бейсбольный мяч приземляется в плетеные ладоши потрепанных рукавиц соседских детей. Обычно для Чимина это полночь — пора дня, когда его охватывает ощущение абсолютной пустоты жизни, и, как правило, он садится на крыльце, успев сделать три-четыре глотка безвкусного пива из жестянки. «Мне просто нужно немного времени, чтобы все обдумать!» — из окна доносится бесплотный голос соседки — полуплач, полукрик. — Звучит скверно, — произносит Чимин, наблюдая за брошенным мячом вдалеке. Тот со звучным шлепком «вжик-шмяк» приземляется в рукавицу ликующего подростка. Кажется, они счастливы. Их улыбки еще не тронул вязкий след горечи утраты. — Точно, — соглашается Чон и пристально следит за Чимином, неосознанно ища подтверждения происходящему в чужом выражении лица. Он жмурится и искренне надеется, что не проснется в отцовской квартире, свернувшись в своей части комнаты в кокон из одеяла, и вместо Чимина будет серый потолок и очередные стоны Юри. Вжик… шмяк — как отблеск реальности. Детский смех. Чонгук распахивает глаза — голос старшего действует на него как отрезвитель. Чимин стоит на месте. — Не знаю. — Вжик… шмяк — как отблеск реальности. Детский смех. — Похоже на эпидемию. «Джунки, прекрати со мной торговаться! Мы не в Средневековье. Брак не сделка» — раздается из дома слева. — Как ты думаешь, вы с мамой остались бы вместе, если бы она была с нами? — Хочется надеяться. Мы были счастливы вместе. — Это точно. Но все-таки у вас были недомолвки последний год. Детский смех звучит отдаленно — почти неслышно. На мгновение Чимин задумывается. — Наши отношения не были идеальными, — говорит, улыбаясь остатками, вывернутыми из души. — В смысле, иногда мы ссорились. Твоя мама любила, чтобы все лежало на своем месте, а я немного неряха и больше разгильдяй. Иногда ее смущало, что она старше меня на десять лет, и мне не всегда удавалось ее успокоить. Иногда я даже подтрунивал над ней из-за этого. — Почему? — Потому что я не самый хороший человек, — Пак пожимает плечами. — Не знаю. Пожалуй, мне нравилось думать, что такая женщина, как она, боится меня потерять. Вжик…шмяк — как отблеск реальности. — Наверное, это ее раздражало, — вздыхает Чимин. — Думаю, просто огорчало, — исправляет Чонгук и ловит в себе непонятное, едва знакомое чувство, когда хён вздрагивает. Будто желудок ухает вниз к ногам и тянет остальные органы за собой. Ощущения из прошлого всплывают, как потонувшие корабли во время шторма, никак не могут сгнить уже на дне океана и перестать о себе напоминать. Чонгук снова жмурится. Вжик…шмяк — как отблеск реальности. «Ты думаешь, мне это нравится, Джунки? Думаешь, однажды утром я проснулась и сказала себе: «Сегодня чудесный день, чтобы испортить себе жизнь»?» — всхлипывает женский голос. — Мне кажется, мы хотя бы попытались построить семью, — признается Чимин. — У твоей матери уже был за плечами неудачный брак, и, казалось, она знала все подводные камни. Наши отношения могли закончиться, только если бы я все испортил. Он смотрит на розовую полосу горизонта и пытается вспомнить, когда именно к необыкновенно красивым цветным закатам появилось пугающее равнодушие. Что-то шевелится в памяти… Может, когда Сора оставила его одного справляться с безжалостной реальностью? Или еще раньше?  — И в этом было ваше преимущество, да? — спрашивает Чонгук. — Верно, — тихо соглашается он и внезапно чувствует себя так, будто из него выпустили весь воздух. Он не рассказывает ему, что иногда смотрел на неё и, к своему стыду, думал о том, каково ему будет, когда ей исполнится пятьдесят, а Чимину всего тридцать девять, захочется ли ему быть с женщиной старше, когда она состарится. Он также не рассказывает ему, что время от времени — даже сейчас — испытывает смутное облегчение от того, что ему больше никогда не удастся испортить те крепкие отношения, что Сора ушла до того, как по его милости все неминуемо пошло бы прахом. Ведь он портил все и всегда. Он не рассказывает ему, что до сих пор изо всех сил пытается забыть, как она иногда на него смотрела, будто видела впервые и не могла понять, как же ее угораздило так сильно его переоценить. Как в такие моменты он не то что не думал, а знал, что в один прекрасный день она захочет от такого идиота отделаться. Есть вещи, о которых не говорят вслух, даже наедине с собой — грешные мысли, которые можно лишь хранить в душе в надежде на отпущение в далеком будущем. Все, что Пак сейчас может, — побороть отчаяние, которое готово обрушиться, словно внезапный ливень, и приглашающе похлопать своего пасынка, пытаясь не думать о меняющихся к нему чувствах. Мальчишка, встрепенувшись, усмехается и высоко бросает банку из-под пива, которую Чимин легко ловит; слышно только, как стрекочут сверчки, мяч шлепается о рукавицы, да время от времени закричит соседка. Все-таки приятно перебрасываться словами, стоять плечом к плечу и чувствовать чужое тепло. И тишина кажется пронзительно красноречивой: они вверяют друг другу сокровенные мысли, не обозначая их словами. «Джунки, я кладу трубку! Нет! Я кладу трубку!» — Спасибо, что поговорил с отцом, — хрипло произносит Гук. — Мне намного легче, потому что я знаю, что скоро перееду сюда. — Не за что. — Я впервые чувствую себя чуточку лучше с тех пор как… ты и сам знаешь… С тобой мне всегда было комфортно. — Я рад это слышать. — Так что, похоже, ты теперь опять мой отчим. — Похоже на то. — И как тебе это? На секунду Чимину хочется сказать «я не хочу быть тебе просто отчимом». Сердце предательски сжимается. Если это когда-нибудь будет произнесено вслух, Чимин думает, что умрёт от одной только мысли о том, что это была ошибка, но эти мысли вспыхивают неоном снова и снова, и, может, это не так уж и преступно, произнести это вслух? — Нормально. Вжик…шмяк — как отблеск реальности. Чимин чувствует, как сердце ускоряет ритм и бьется болезненно высоко. Еще никогда он не был настолько близок к черте, переступать за которую было бы большой ошибкой.

***

Заливистое пение утренних пташек рвется в гостиную через окно и проносится сквозь открытую дверь в комнату. Это первое, что слышит Чимин, когда начинает приходить в себя после тяжелого сна. Оно, а потом другие звуки: скрип кухонной утвари и то, как кто-то самозабвенно помешивает что-то ложкой, звонко стучась о керамические края. За этим следуют голоса. Бархатистый Черин, певучий и нежный из-за того, как она растягивает слова, и другой — не растерявший подростковую легкость и очень приятный. — Я назвала ее Фредом. В честь Фредди Меркьюри. Но собака эта долго не прожила. По характерному звуку можно было понять, что кто-то поставил чашку на большой кухонный стол. — Это была девочка? — второй голос, тот, что был приятный и очень знакомый, окрасился удивлением. — Почему тогда не Фредерика? — Люди слишком сильно подвержены гендерным условностям. — Это да. Я тоже так считаю. Тело постепенно начинает чувствовать давление реальности. Сначала оно чувствует бьющую в ноющий бок струю прохладного воздуха от кондиционера. Потом ощущает на лбу липкую дорожку от капли пота, прилипшую челку и влажные пряди на висках. Сон действительно был не из приятных. — Вот у Чимина были проблемы с именами. Знаешь, как он назвал своего хомяка в пятнадцать лет? Судя по шороху, тот, кого спрашивают, мотает головой. — Вилка! Ты только представь! Полное отсутствие воображения. Чимин открывает глаза и промаргивается. Он лежит у стены напротив кухни, прямо под подвешенными к потолку абажурным светильником. Кровать тоже слегка влажная — пропитавшаяся потом. — Чимин всю жизнь был немного неправильным. Чимин привстает с кровати и скашивает глаза вправо. Черин сидит лицом к нему. Рядом, на придвинутом к ее боку, располагается его пасынок — прямо с ногами на стуле, подтянув расставленные колени к подбородку, как будто он большой коршун, или еще кто-то, но точно не человек. На его ногах под темными джинсовыми шортами виднеются царапины и ссадины. Черная толстовка несоразмерно велика и почти висит мешком. Чимин фыркает. Он поднимается на ноги, подбирает попутно футболку и на ходу натягивает ее, не забыв и про спортивные брюки. Вернувшись на кухню, он видит, что для него предусмотрительно оставлено место, а Черин и Чонгук, вдруг прекратившие разговор, молча едят мясной рулет. — Ладно, — произносит он. — Откуда еда? Чонгук резко поворачивает голову в его сторону и тут же улыбается, не так натянуто, как вчера, а еще зачем-то машет рукой, как будто они были лучшими друзьями и всегда так приветствовали друг друга. — Обрати внимание на этот взгляд! — Черин указывает на него облизанной дочиста вилкой. — Впечатляет, правда? Растерянный и невинный. Аж мурашки по коже от того, что в действительности в нем дремлет та еще стерва. И тут они оба теряют самообладание, стучат по столу, хохочут, как ненормальные, до слез, и Чимину ничего не остается, как, сощурив глаза, недовольно прохрипеть что-то невнятное и опуститься на свободный стул. — Хватит обсуждать меня при мне же, — хмурится Пак. — Откуда все это? — он тычет пальцем на пирог и другие сладости — кимчи и соевую пасту с рисом. — Твоя соседка Хёджин. — Если она так же хороша в постели, как в готовке, то я готова стать лесбиянкой, — произносит сестра, пододвигая к Чимину тарелку. — Рулет просто объеденье. — Она все не унималась и спрашивала, где ты, — говорит Чонгук, и они опять заливаются смехом. Только Гук веселым отчего-то не кажется — он буравит его пристальным взглядом, далеким от радости, и сжимает напряженные, судя по натянувшимся рукавам, пальцы. — Послушай, — спустя некоторое время продолжает Черин, отвлекая обоих, — нет ничего плохого в том, чтобы обращать внимание на симпатичных женщин, но мне кажется, что тебе пора искать себе подходящую партию. Целенаправленно. — И ты тоже в этом участвуешь? — спрашивает Пак, обращаясь к Чону. Сердце сбивается с ритма и замирает в ожидании ответа. Чимин и сам не понимает, чего он ждет. Отрицания? Подтверждения? Глупо отрицать, что их притягивает друг к другу. Но ведь в этом нет ничего такого? Он сын его бывшей жены — и это нормально испытывать теплые чувства к родному человеку. Или нет? Чимину рядом с младшим комфортно и легко, Чонгуку рядом с ним — как дома: естественное, закономерное, само собой разумеющееся состояние физического организма и его душевных компонентов. Чонгук молчит. Медленно и задумчиво отрезает себе еще один кусок рулета. Плечи его остаются напряженными. Неприятное чувство скребет внутренности. Чимин теряется окончательно. — Итак, результаты моего масштабного исследования показали, что лучшая партия для тебя — Мин Юнджи. Ты ее знаешь? — интересуется Черин, отвлекая брата от тяжелых размышлений. — Нет. — Вот и хорошо. Тогда это будет свидание вслепую. — Нет уж, спасибо. — У тебя нет выбора. Ты согласился меня слушаться, так будь добр. Просто согласись. — А твое масштабное исследование учитывает информацию помимо той, что ты себе навыдумывала? — Эта женщина — космос. Она работает с Хосоком в компании. Она знает толк в деталях. — С чего ты взяла, что эта Юнджи вообще захочет пойти со мной на свидание? — У тебя нет бывшей жены и детей. Ты закален случившейся трагедией, и у тебя все волосы целы. Ты молод, красив и печален. Поверь мне, — заканчивает она, дожевывая кусок засохшего хлеба, — ты прекрасен. — Молод, красив и печален, — повторяет Чимин. Черин откусывает кусок мясного рулета и кивает. Чонгук внимательно смотрит на него острым и немигающим взглядом, прежде чем отвернуться. Старший уверен, чует каким-то шестым чувством, что тот против — исключительно из-за него, исключительно чёрт знает, почему. — А ты к этому как отнесешься? — вопрос вырывается сам по себе. Чон задумчиво жует губу, а потом решительно бросает: — Мое мнение в этом вопросе не так уж и важно. — Нет, серьезно, — говорит Черин, поддерживая брата, — я тоже хочу знать, как ты отнесешься к тому, что Чимин начнет ходить на свидания. Чонгук откидывается на стуле и смотрит совершенно нечитаемо. — Моя мать была классная, правда? Тебе понадобится немало времени, чтобы найти женщину, которая сможет хоть в чем-то с ней сравниться. Чимин с трудом проглатывает огромный комок, вставший поперек горла.

***

Хвансан всегда славился своими домами и одной из лучших старших школ в стране. Тут были богатые библиотеки, красивые парки, чистые улицы, образцовые жители, отличные магазины. Но чего нет нигде в округе, так это ни одного достойного стриптиз-клуба. Несколько лет назад кто-то пытался открыть один, но ничто так не будоражит провинцию, где обитает верхушка среднего класса, как угроза сисек и задниц. Местные адвокаты бесплатно предлагали свои услуги домохозяйкам по подаче ходатайств в суд, представители религиозных организаций буйными толпами осаждали заседания совета по зонированию, чтобы удостовериться, что заявления о постройке клуба и все последующие апелляции будут отклонены. Теперь по иронии судьбы те же самые мужья, выступавшие против жён, которые не жалели времени и денег на то, чтобы не допустить появления в городе стриптиз-клуба, вынуждены сорок восемь минут ехать до черты Сеула, когда им хочется полюбоваться, как полуобнаженные девицы вертят задом. Даже до женитьбы Чимин не любил ходить в стриптиз-клубы. Не в силу каких-то высоких моральных соображений и не потому, что это низводит танцовщиц до положения подстилок — Пак верит в право женщины выбирать, быть ей или нет подстилкой, — а скорее потому, что не может перестать думать о том, каким он выглядит в их глазах: холодной бессловесной жертвой, слишком жалкой, чтобы самостоятельно завести знакомство. После смерти Соры все её друзья-женатики сочли его идеальным оправданием для такого рода похождений. Пойти в стриптиз-клуб считалось проявлением пренебрежения своими жёнами, но стоило им взять с собой Пака, как это превращалось в благотворительную миссию, доказательство истинной дружбы и сострадания, встречу мужчин, которые хотят подбодрить грустного одинокого вдовца. Оправдание довольно слабое, но когда дело касается голых женщин, это все, что нужно мужчине. Чимин обычно всегда отказывал, потому что знал, что от общества женатых мужиков средних лет, болтающих на интимные темы с обнаженными танцовщицами, которые извиваются у них на коленях, Паку станет только хуже, но иногда было проще согласиться и потерпеть, чем все это им объяснять. Так что однажды вечером его, словно талисман футбольной команды, затащили в один из таких маленьких клубов. Сначала Чимин решил, что просто посидит у барной стойки или на диване, напьется в хлам, постукивая по полу ногой в ритм мягкой музыке, и отключит мозги, пока все не кончится. Но не тут-то было. Уже с порога Чимин почувствовал, что клуб этот не такой, как раньше. Само название «Врата в Рай» несло в себе какой-то посыл. Пока они переходили дорогу, пытаясь встать в очередь, Чимина не покидала навязчивая мысль, что тут что-то не так. В этой очереди, среди парней и мужчин в латексе, в обтягивающих майках и джинсах, в ботинках на платформе и с напомаженными волосами, в галстуках на голое тело и с татуировками разбитых сердец на груди Чимин чувствовал, что сильно выделялся. Друзья хитро улыбались, в то время пока он жался в тень, поближе к обшарпанному кирпичу стен. Клуб этот оказался смешанных направлений. То есть тут попеременно танцевали и женщины, и мужчины. Намджун по-умному назвал его би-клуб. С первых же секунд Чимин заметил, что клуб огромный. Он простирался на три этажа и был заполнен до отвала. Люди были повсюду. Даже лестничный проход не был свободным — спускаясь наугад на нижний этаж с барной стойкой, Пак во все глаза смотрел на них. Они сидели на лестнице в обнимку и целовались, они смеялись и обнимали друг друга, чокаясь бокалами и сползая вниз по расписанным граффити стенам, увешанным фотографиями полуобнаженных парней Чонгукового возраста. Некоторые тянули друг друга куда-то, рвали друг на друге одежду, возникали на пути из ниоткуда и норовили отдавить ноги и наставить синяков. Они изгибались, танцевали и подмигивали друг другу. Почти все они были парнями и мужчинами. Что за чертовщина? Это что какой-то розыгрыш со стороны его друзей? Первые часы Чимин прикладывался к бутылке и непонимающе косился по сторонам, чувствуя, что недостаточно пьян. В какой-то момент он вдруг обнаружил, что кричит на мужиков из своей компании, бросающих девушкам и — о Боже — парням деньги, уговаривая показать небо в алмазах, а потом отбивается от настойчивых заигрываний стриптизерш, которые почуяли наживу и готовы выжать из ситуации по максимуму. В какой-то момент вакханалия прекращается и Чимин вскоре вместе с другими парнями уже сидит на длинном угловом диване в мягком полумраке. Джухон направляется к бару, чтобы предъявить карточку члена клуба, и останавливается поглазеть на двух парней, танцующих у шеста, тогда как другие танцоры, работающие в этой комнате, кружат вокруг, словно хищные птицы. Спустя несколько минут Чимин не чувствует отторжения. Собственно — что в этом плохого? Мужчины тоже красивы. Особенно тот, что посередине на сцене — похож на … на… Чимин качает головой, пытаясь отогнать из головы образ своего пасынка. В это время Намджун вытаскивает пачку денег и покупает первый танец на коленях. Весь клуб мгновенно облетает слух о мальчишнике, и вскоре их окружает больше танцоров, чем нужно. Хаджон хватает высокую блондинку и отправляется в комнату для шампанского, не переставая трепаться по телефону, а остальные довольствуются танцем на коленях прямо на кушетке. — Эй! — кричит Чонин, выглядывая из-за своего стриптизера с миловидным лицом, который сидит у него на коленях спиной к нему, вращает бедрами и трется о его промежность. — Кто-нибудь, позаботьтесь о нашем вдовце. — Я в порядке, — лопочет Чимин, поднимая бокал. — Сегодня все по-другому. — Мальчишки здесь хоть куда, — улыбается Тэмин. — Джун, найди ему кого-то. — Я сейчас немного занят, чувак, — отвечает тот. Он полулежит на кушетке и пожирает сладострастным взглядом миниатюрную фигуру перед собой. — Ничего, парни, — говорит Пак и быстро встает. — Я сам о себе позабочусь. Заплетающимися ногами он идёт к барной стойке в дальнем конце зала и заказывает виски с колой. — Привет, — доносится справа и Чимин поворачивает голову. Когда двоящийся мир складывается в одну картинку, перед глазами образовывается фигура мускулистого парня лет двадцати трех — двадцати пяти. Коротко стриженый симпатяга в футболке с геометрической фигурой и легкой куртке с загнутыми по локоть рукавами, с квадратной сережкой в левом ухе, потягивает из высокого стакана что-то вроде виски или рома с колой. Он широко улыбается, отчего на одной его щеке появляется неглубокая ямочка. Чимин почему-то снова вспоминает Чонгука. Они чем-то похожи. — Что пьете? — спрашивает он и, касаясь его плеча, боком садится на стул рядом. — Я Хесу. — Привет, Хесу, — здоровается он. — А тебя как зовут? — Чонсу. Он первый солгал — думает Чимин. Он чувствует себя очень странно, категорически неестественно, и это началось не прямо сейчас, а какое-то неуловимое время назад, может быть, сегодня, а может быть, вчера, но совершенно точно не до того, как он позволил Чонгуку вытеснить мысли об одиночестве. Наверное, это неспокойное состояние, подавляемая взвинченность и готовность обжечься как-то связаны с нежеланием осознавать вещи, называть их своими именами и в мыслях о них доходить до конца. Ведь если начать так делать, то получалось, что то, что Чимин слишком часто думал о своём пасынке в ином ключе, чем следовало бы, означало, что Чимин может считаться… считаться… — Хочешь пойти со мной в комнату для вип-клиентов? — Нет, спасибо. — А как насчет танца? Чимин не отвечает. Он закрывает глаза и вспоминает: он и Чонгук, крепко обнявшись, стояли на улице в тени дома, пока телефон разрывался звонками о соболезнованиях. От него пахло чистотой, как от душистого мыла, волосы были в беспорядке, что Чимин подавлял в себе желание пригладить их. Пак до сих пор помнит, как сильно был влюблен в его мать, как было невинно, возбуждающе и замечательно целовать красивую женщину, какими они тогда были цельными, наивными — ни один удар судьбы не обрушился на их головы. И как все было просто, потому что все это должно было длиться вечно. Именно эти объятия в тот вечер поселили в голове Чимина странные мысли. Такие, о которых думать хотелось никогда. Но он думает и думает, и вспоминает все те разы, когда мальчишка был рядом. Внутренности пожирает ужасное желание, от которого скручивает кишки в тугой узел, слепой волной подгоняя к горлу, а сердце болезненно подрывается то вверх, то вниз. — Эй, — тихо окликает его симпатяга. — Что? — спрашивает Чимин, открывая глаза. — Ты плачешь. — Аллергия, — отвечает он, вытирая лицо тыльной стороной руки. Мальчишка — Хесу — наклоняется, так что его лицо оказывается в паре сантиметров от Пакового, и он видит тонкий выпуклый шрам над его бровью. Он почти незаметен, скорее всего, он получил его еще в детстве. Чимин отдаленно гадает, как же он ухитрился пораниться, и представляет себе Чонгука и его шрам, о котором Сора рассказывала ему в слезах. Наверняка, Хесу тоже было больно, как и его матери. — Извини, — говорит Чимин, и тот даже не может себе представить, за что он просит прощения. — Тебя не цепляет моя внешность, — отвечает он, — что-то не так? И, не успев опомниться, Пак признается ему: — Я думаю о другом, — выпаливает он так резко, что они стукаются лбами, когда мальчишка придвигается ближе. — Я думаю о нем так часто, что у меня словно шлакоблок в груди, который давит на легкие с такой силой, что я не могу дышать от мысли, что это неправильно. Оказалось, что смерть моей жены — это не самое печальное, что есть в моей жизни, и от этого еще грустнее, а мне уже надоело страдать, понимаешь? Я просто хочу снова дышать. Я устал засыпать каждую ночь, страшась проснуться, но я боюсь перестать страдать, потому что это будет значить, что я обо всем забыл и живу дальше, при этом заменив её — её же сыном. Когда он умолкает, Хесу проводит ладонью по его щеке, касаясь длинными узловатыми пальцами колючей щетины, и тихо прижимается лбом к его лбу. Минуту они сидят так, пока затихают последние такты песни. — Чонсу, — нежно произносит он. — Что? — отвечает Пак, глядя в его широко распахнутые черные глаза. И не успевает он заговорить, как Чимин уже знает, что он скажет. — Хочешь пойти со мной в комнату для вип-гостей? Я станцую только для тебя.

***

Когда Чимин отстраняется от мальчишки, начавшего было рассуждать на тему того, как именно он бы утешил его в той самой вип-комнате, если бы тот проследовал за ним, Хесу не сразу понимает, что происходит, и по инерции хватается за чужой рукав. Чимин отрицательно качает головой и тонкие пальцы послушно разжимаются, позволяя тому уйти. Чимин не знает, как доходит до диванчиков, оккупированных его друзьями. Он буквально падает в кресло, на подлокотник которого плавно опускается знакомой внешности танцовщица, имя которой Пак так и не удосуживается запомнить. Донхёк фыркает и демонстративно отворачивается, закидывает ноги на диван и пихает кроссовком Намджуна в бедро. — С возвращением, — слышит Чимин и, оглядываясь, ловит из дымчатого марева ухмыляющееся и пьяное лицо Чонина. Чокнувшись о воздух и подмигнув, тот задирает голову и опрокидывает в себя одну из своих стопок. − Донхёк, блядь, − Намджун отряхивает испачканную штанину, но тот пихает его снова, побуждая к каким-то действиям, и выразительно косится в сторону Пака, в беснующейся светомузыке выглядящего заметно побледневшим. Чимин чувствует на интуитивном уровне, что вот-вот случится что-то недоброе, и вся агрессия будет направлена скорее на него, чем на кого-то другого. − Ноль за вечер? Ты вообще человек? − Тэмин из противоположного угла громко присвистывает и начинает было издевательски хлопать в ладоши, но его останавливает сидящий рядом Намджун. Качает головой, мол, не надо. Мол, не сейчас. Чимин все понимает. Он медленно моргает, осмысливая услышанное, а потом осознает, что если даже всё понимает — на этот раз сдержаться не сможет. Потому что Тэмин ему больше нравился тогда, когда везде таскал за собой жену, делал бесчисленное количество фотографий с ней же и, кажется, не был ещё таким измученным и уставшим. Потому что тогда не было «мальчишки тут хоть куда», не было фальшивых улыбок, не было того количества выдуманных и лживых постов о счастливой семье в соцсетях, а у самого Пака не было сожалений о том, что он не может так же. У Чимина вместо всего этого дыра в груди и чувства — скомканные и не поддающиеся никаким описаниям. Чимин чувствует подкатывающую волной тошноту. − Пойдем покурим? − Тэмин залпом допивает остатки пива, ставит стакан на стол, поднимается и направляется к выходу. Чимину вдруг начинает казаться, что тот нарочно заденет его плечом, и всё будет в лучших традициях пьяных выяснений отношений, но этого не происходит − Тэмин лишь мягко протискивается между ним и кем-то ещё, пробирается через толпу на танцполе, отодвигает от себя людей ладонями, и оглядывается назад, подзывая Пака рукой. На улице после клуба холодно, хотя для осени это не кажется странным, и пар изо рта друга похож на клубы дыма от первой затяжки. Тэмин курит медленно и молча, и вроде бы на Чимина не злится, вдыхает полной грудью холодный влажный воздух и выдыхает терпкий дым. Он стоит по правую руку и всё ещё восхитительно невозмутим для человека, которого задевает Паково одиночество. Только вот непонятно почему. Чимину это не нравится, он не любит подвешенность, особенно тогда, когда его самого изнутри разрывает на миллионы кусочков, которые настолько острые, что захочешь собрать — поранишься, и ничего как обычно не получится. − Езжай домой. Было глупо брать тебя с собой. Ты ещё не готов. Да и вряд ли когда будешь. Голос Тэмина спокойный, оттого и бесящий. А может это алкоголь делает слова приятеля такими мрачными и все же до обидного правильными? Чимин пошатывается, облокачиваясь на перила, и чувствует подступающую к горлу безысходность, бьёт себя кулаком в грудь, пытаясь хоть как-то успокоить зудящую боль, а затем его бьёт Тэмин. Хватает за ворот ветровой куртки, снова бьет, тянет к себе и хорошенько встряхивает; Чимин чувствует, как лопается обветренная кожа на онемевших губах, как под глазом начинает пульсировать не расцветшая гематома и как тёплая струйка из носа стекает на подбородок. Он стирает её тыльной стороной ладони и смотрит на испачканные в крови руки так, будто видит подобное в первый раз в жизни. − Хватит, Чимин. Хватит так себя вести. Сора — не конец твоей жизненной истории. Давно пора прийти в себя. Давно пора начать новую страницу. Чимин молчит и бессмысленно рассматривает свою перепачканную в крови ладонь. Тэмин, кажется, говорит ещё что-то, но он его не слышит. — Лучше бы вместо неё ушёл я. Всем было бы легче. Мне было бы… Чимин не договаривает — Тэмин поворачивается к нему в полной ярости: — Ты, блять, ненормальный? Зачем мы, по-твоему, здесь? — Никто не просил тебя устраивать мне вот это вот всё, — говорит Чимин запальчиво. Тэмин набирает в лёгкие воздух, готовый сказать что-то в тон. Но слова так и застревают в горле. Он лишь окидывает его тяжелым взглядом, на лице отражается гремучая смесь невысказанных нравоучений. По крайней мере, Чимин искренне надеется, что он не собирается их высказывать, потому что он не уверен, что сможет выслушать все, что думает Тэмин в эту секунду. И тут он понимает — насколько ему позволяет хмельной разум — две вещи: во-первых, что всем друзьям Соры, к которым он привык относиться поверхностно, Чимин отнюдь не безразличен, а во-вторых, что ему бы страшно хотелось, чтобы это было не так. Тэмин медленно, с шумом выдыхает, зажмуривается и встряхивает головой. — Иди домой, — устало говорит он. Отворачивается и уходит. Пак смотрит ему вслед, бесконечно ненавидя себя, и размышляя о том, что в какой-то момент самый распоследний козел всегда понимает, что он таки козел. Но сделать с этим уже ничего нельзя. Слезы грозят подступить снова, поэтому Чимин силой гонит из головы все мысли о себе, друзьях и Чонгуке, от гремучей смеси которой кружится голова. Отголоски Тэминовых слов негромко пульсируют в висках головной болью, неприятно жужжа в унисон с вибрирующим телефоном. На экране висит значок уведомления — четыре сообщения, и все от Чонгука. Чимин думает, что другого удачного момента больше не будет. Гук берет трубку после первого гудка. Его голос спросонья звучит хрипло и устало. — Алло? Хён? — Привет. Я тебя разбудил? — Нет, все в порядке. Что-то случилось? Ветер кусает щеки и открытые участки кожи, тело пробивает мелкой дрожью, и Чимин морщится, переминаясь с ноги на ногу, шарит рукой по карманам и ничего не находит. Как жаль, что он не курит. — Ничего. Все в порядке, — чуть запоздало отвечает он. — Ты видел время? Три ночи, хён. Будь все в порядке, ты бы не звонил мне в такой час, — голос кажется злым и тревожным. — Прости. — Ты все еще с Намджун-хёном и остальными? — спрашивает он, чуть сипловато и тихо, и зовет неуверенно после минуты молчания «хён?», словно проверяя, не ошибся ли, и Чимин чувствует, что еще совсем немного, и он не выдержит. — Нет. Я ушел, — Чимин кривится. — Я…хотел услышать твой голос. Хотел поговорить и … Ладно, это глупо. Ложись спать. Храбрости Чимину всё-таки не хватает. Звук разряжённой батареи вливается в его беспорядочное дыхание. — Эй, хён, что-то случилось? Ты где? Мне приехать? — Похоже, я слишком пьян. — У тебя все в порядке? Скажи мне где ты, — требовательно и уже не так спокойно: голос младшего срывается на шипение. — На улице… — Какая, черт побери, улица? Скажи мне адр… — Я соврал. Ничего у меня не в порядке, — в горле чувствуется какая-то сдавленность, какой-то теплый комок стоит на стыке груди и пищевода, и Чимин понимает, что все это время сдерживал слезы. Как же все глупо! — Что-то случилось, хён? — Я был в стриптиз-клубе. Би-клубе. Где есть мужчины танцоры, знаешь? Чимин умолкает, Чонгук не спешит отвечать и Пак отчетливо слышит тяжелое дыхание в трубке. — Не знаю. Все это как-то неправильно, неловко и абсолютно бесполезно. Я просто хотел сказать тебе… Телефон пиликает последним предупреждением и экран гаснет. — … что ты мне дорог, — уже в пустоту шепчет он.

***

Чимин возвращается домой около полуночи и обнаруживает, что у тротуара припаркована машина Хосока, и снова чувствует себя, как в шестнадцать лет, когда он поссорился с отцом, а Хосок ждал его дома, даже не зная о том, что Чимину нужен друг. У Хосока всегда была хорошая интуиция. Чимин улыбается своим воспоминаниям. Чон сидит на диване в гостиной и дремлет, откинув голову на спинку дивана, волосы растрепаны и смялись. Левая рука под головой, а в правой — полупустая бутылка соджу, которая каким-то чудом стоит вертикально у него на груди, как будто друг заснул, не донеся бутылку до рта. На столе три пустых банки пива — значит, ждёт давно. Наверняка устал со всем этим. Чимину становится не по себе — заслужил ли он такого друга? Бесшумно пробравшись вперед, он берется за бутылку, чтобы забрать её, но Хосок тянет соджу на себя. — Возьми новый, — бормочет он, шевельнувшись. — Привет. Он открывает глаза. — От тебя пахнет куревом и сексом. Чимин не хочет отвечать: — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он. Друг допивает остатки бесцветной жидкости и протягивает пустую бутылку: — Но если ты занимался сексом, — зевнув во весь рот, продолжает он, — почему же ты не остался на ночь? — Йа, Хосок! — Хорошо выглядишь, — замечает он язвительно и сверлит беспокойным тире суровым взглядом. — Что с твоим лицом? Ты в порядке? Чимин протягивает руку и выключает телевизор. Все равно экран горел серым. — Я окончательно в дерьме, — произносит он тихо, откидывается в кресле и закрывает глаза; ему грустно, ему плохо, он испытывает чувство вины перед столькими людьми из-за несчетного количества причин. — Прости, Хосок-а. Я паршивый друг. Тот поднимает глаза и смотрит внимательно — как родитель на своё чадо. — Что-то произошло, — заключает он. — Ничего. — Все будет в порядке. — Не все. — Чимин-и, не бывает жизни как в фильмах. Быть всегда счастливым не получится. Но нужно пытаться быть счастливым хотя бы наполовину. Понимаешь? А ты даже не пытаешься. — Хочешь, я тебе постелю в комнате Гука? Хосок вздыхает. Отчасти он уже заранее знал, что не получит желаемого ответа. По крайней мере, сейчас. — Просто принеси одеяло. Я останусь здесь, — отвечает он, глядя совсем уж устало. Чимин мотает головой. — Я постелю. Через минут пять поднимайся.

***

Оглушающий топот ног ввинчивается в сонное сознание ровно в восемь утра. Этот топот не так просто узнать по звуку — торопливый, дребезжащий удар подошвы о дерево, а затем — глухой хлопок двери о стену. Чимин отворачивается к окну, все кажется сном — настолько эти звуки сюрреалистичны. Как будто слуховая галлюцинация. Подтянув одеяло, Пак зарывается в него носом. — Какого черта? — раздается над головой знакомым голосом. Чимин все еще в полусне, на границе пробуждения, поэтому все происходящее кажется размытым и ненастоящим. Голос над головой откашливается и спрашивает снова: — Какого черта, хён? — угрожающе и злобно, отчего Чимин лишь сильнее жмурится, и если бы ему дали чуть-чуть поспать, быть может, он проснулся бы со свежими силами и новым, трезвым взглядом на жизнь, был бы готов принять свою жизнь, свои новые чувства и решить мириады проблем. Может, дело не в том, что он запутался, грустит или сам себе враг, может он просто дошел до ручки от усталости? — Уходи, — бормочет Хосок хриплым со сна голосом. Чимин медленно разлепляет свинцовые веки навстречу свету. Тонкие лучи проникают сквозь толстое замызганное стекло спального окна и как иглы вонзаются в глаза. — Я пытаюсь понять, с чего это вдруг вы двое спите в моей комнате, в одной кровати, — отвечает стоящий в проеме двери, — пытаюсь, но у меня ничего не получается. — Сколько времени? — интересуется Хосок. — Восьмой час. — Чудесно. Приходи завтра. — Завтра точно будет поздно. И я все еще не получил объяснения. Чимин перекатывается на спину и вновь открывает глаза, пытаясь хоть чуть-чуть сосредоточиться на действительности. — В чем дело, Чонгук? — спрашивает он потревожившего его сон. — Надеюсь, ты не против, но я перееду к тебе досрочно. Хён. Если, конечно, в этом доме не происходит что-то странное, если никто не предается каким-нибудь плотским утехам; в этом случае мне придется уехать из города, вступить в секту и продавать брошюры на тротуарах или что-то вроде того. Чимин неверяще стонет. Чонгук кажется злым и действительно сбитым с толку. И что только творится в его голове? Пак хмурится, поднимает одеяло, чтобы продемонстрировать, что с вечера не раздевался. Впрочем, как и Хосок. Какие к чёрту плотские утехи? — Слава богу, — произносит мальчишка с облегчением. — Ты только погляди на себя, — говорит он уже с улыбкой, но с беспокойством, разглядывая опухшее лицо, синяк под правым глазом и разбитую губу. — Сам погляди, у меня сил нет. — Знаешь, — продолжает он с волнением и едва заметной заботой в голосе, — статистика доказывает, что стриптиз-клубы созданы не для драки. А еще, что если отбивать хотя бы некоторые удары, то результаты бывают более благоприятными. Чимин закатывает глаза и дается это ему с трудом. — Так когда, ты сказал, переезжаешь? — спрашивает он, вконец растеряв остатки дрёмы и скатываясь с кровати на пол. Спина болит, как и лицо. Кадры прошедшего вечера, не без помощи Чонгука, всплывают на поверхность памяти и Пак морщится. Трезветь сложно так же, как аквалангисту всплывать с большой глубины: надо периодически останавливаться, придерживать раскалывающуюся голову, чтобы привыкнуть к смене давлений. Получивший по роже Пак такой роскоши лишен, конечно: он разом впечатывается в стенку трезвости, и, ох, как же это больно, когда вот так по-садистски воспоминания врываются в мозг. Чонгук его не жалеет будто — смотрит на часы и громко оповещает: — Сейчас, хён. Я переезжаю сейчас. — Нельзя ли потише, — стонет Хосок и отодвигается к стене, ударившись головой. — Что случилось? — Чимин прикрывает друга одеялом и массирует плечо. Сейчас он как никогда чувствует себя старым. Тридцатник… Всё-таки это не семнадцать, и даже не двадцать восемь. Количество часов в сутках, дней в году, насколько Паку известно, не менялось, но все же этот рубеж настиг его — неожиданно и бесповоротно, как гигантская беззвучная волна. Хорошее такое кругленькое число, если подходить к нему, имея успех, любовь, семью и полную уверенность, что по праву занимаешь место на этой планете. Если все это у тебя есть, можешь спокойно принять и сорок, и даже пятьдесят. Но если нет, возникает чувство, будто не уложился в срок и шансы все исправить или когда-нибудь достичь счастья вдруг начинают таять с каждой секундой. По крайней мере, Пак хотел бы иметь всё это. — Легкое недоразумение с отцом, — поясняет Чонгук, отвлекая того от размышлений, входит в комнату и прислоняется к письменному столу. На нём белая футболка без надписей, выгодно выделяющая высокий рост, широкие плечи и ладные пропорции. Чимину не хочется этого замечать, но не смотреть не получается от слова совсем. — Какое еще недоразумение? — Тебе сказать по десятибалльной шкале? Отчим непонимающе хлопает глазами. Чонгук сжаливается: — Сто из десяти. — Похоже, дела плохи. — Ты даже не представляешь насколько, хён. — Ну так расскажи. — Обязательно. Но после. — После чего? Снаружи слышно, как хлопает дверь машины; спустя минуту кто-то настойчиво трезвонит в дверь. Хосок вздыхает и прячет голову под подушку. Чонгук подбегает к окну, садится на корточки и выглядывает из-под подоконника, как снайпер. — После того, как отец уйдет. Чимин подходит тоже — самого Донсука не видно, но Пак слышит, как внизу, под карнизом, тот колотит в дверь: — Чон, твою мать, Чонгук, черт тебя подери, выходи! Я тебя убью! Чимин закрывает глаза и глубоко вдыхает. Ему хочется смеяться, но это совсем не к месту; хочется сказать Донсуку, что он даже не успел соскучиться, но это уже не в его стиле. Пак достаточно ясно понимает, надо что-то сделать, сказать, но все еще затуманенная сном голова отказывается соображать. Чимин выглядывает снова — у обочины, прислонившись к машине, стоит Юри и ошарашенно смотрит на мужа. Соседи прилипают носом к стеклу своих окон и выходят на дорожку у дома, наблюдая развитие очередной драмы в своем некогда тихом квартале. — Выходи, сынок! — Кто-нибудь, заткните его, ну пожалуйста, — возмущенно сопит Хосок из-под одеяла. Чимин не знает, что делать. Отец Чонгука спускается с крыльца, запрокидывает голову и смотрит. Он небрит, в джинсах, тапках и грязной футболке. Очевидно, то, что случилось сегодня утром по вине Чонгука, поважнее всех утренних ритуалов. — Чимин-щи, я знаю, что он там! Сидя под подоконником, Чонгук трясет головой и беззвучно шепчет «только не открывай ему дверь». — Он здесь, — непонятно зачем признается Пак, и Гук усмехается как-то отчаянно. — Я спущусь, и мы поговорим. — Тебя это не касается. — Как скажешь. Чимин картинно жмёт плечами и отходит от окна. — Что же ты, черт подери, сделал? — бормочет он Чонгуку. — Украл документы об опекунстве. Чимин немигающе смотрит на него. Внизу Донсук снова начинает ломиться в дверь. Чонгук вздыхает и запускает пальцы в волосы. — Я просто хотел быть уверенным, что он не увезет меня в Тэгу. Раздаётся хруст и копошение. Снаружи Донсук пытается взобраться по водосточной трубе в комнату, что выглядело бы очень смешно, если бы он и правда не был способен по ней залезть. Чимин чертыхается и окликает его: — Донсук-щи, слезайте оттуда. — Я прибью этого поганца, — задыхаясь, рычит мужчина. Он подтягивается повыше, с него градом льет пот. Донсук неистово скребет ногой по кирпичной стене и наконец неловко опирается о торчащий кронштейн, найдя, наконец, опору. Мускулы на его руках напрягаются, угрожая прорвать упругую кожу. Чимин оборачивается к Юри за поддержкой, но, похоже, она умеет только стоять, лениво прислонившись к машине, и демонстрировать полную отчужденность. — Просто верни их ему, — Чимин возвращается к подростку. — Не могу. Я сжёг их. Паку всё это кажется каким-то дурным сном. — Вчера он говорил с ней. Юри. Они думали забрать меня, потому что им нужно было пособие. Они даже не слушают меня, ведь я пустое место. А ведь я хочу остаться здесь. Чимин вздрагивает. У него внезапно щемит сердце — то ли от несправедливости, то ли от того, что Чонгук не заслуживает всего, что с ним происходит. Пак закусывает изнутри губу, закрывает глаза и думает о том, что ему подошла бы роль человека, который крадёт чужие жизни. Потому что Чонгук даже в такой ситуации заботливый, а Чимин никогда таким не был и вряд ли научится. Крупная капля дождя падает из окна прямо на лоб, скатываясь, исчезает за воротом рубашки. Он скашивает глаза: — Соседи, должно быть, уже позвонили в полицию, — сообщает он Донсуку, почти добравшегося до цели. — Они скоро будут здесь, и тебе вряд ли будет приятно, если они застанут тебя за попыткой вломиться в чужой дом. — Ты удерживаешь моего сына, — фыркает он, хватаясь пальцами за влажный подоконник и подтягивается еще выше. Скоро он уже сможет дотянуться до козырька, а оттуда через открытое окно в комнату. Чимин не на шутку пугается. — Черт подери, Донсук, спускайся. Я не шучу. Он с презрением смотрит на него. — Или что, Чимин-щи? — Или я тебя оттуда стащу. Донсук кривит губы в насмешливой ухмылке. — Как будто ты сможешь, — хрюкает он. Не успевает Чимин отреагировать, как Чонгук срывается с места. Все происходит будто во сне. Вот он цепляет отца и они летят по воздуху, приземляясь лицом в траву. — Отстань от него, ублюдок! — срывается у Пака: он бросается вниз по лестнице и выбегает во двор. Верхний блок, ответный выпад, удар ногой сбоку в колено, рубящий удар ладонью по шее. Донсук лупит сына, а тот даже не собирается отвечать. Чимин знает, что он отцу, каким бы тот засранцем ни был, вреда не причинит, и от этого становится больно. Донсук, в отличие от сына, причинить боль не боится. Чимин застывает в двух шагах, не в силах принять верное решение — перед глазами все плывет, отрывочно, под косым углом, и урывками улавливается: соседний дом, утреннее небо, Юри, бегущая по брюсчатке с перепуганным лицом, и тяжело дышащий Чонгук, у которого из носа идет кровь. Где-то вверху слышно, как верещит Хосок: — Черт побери, убери руки от Гука! Пошатываясь, Чонгук поднимается на ноги — Пак даже не заметил, как тот оказался на земле, — и Донсук тут же цепляется сыну в горло и швыряет в стену. — Маленький ублюдок! Я тебя перевоспитаю! Я научу тебя уму разуму, чтобы в следующий раз ты знал своё чертово место, щенок! За его плечом Пак оцепенело замечает лицо Юри, видит будто сквозь мутную линзу, как ее губы шевелятся. Донсук промахивается, его массивный кулак со свистом пролетает мимо носа его собственного сына. Словно в замедленной съемке, Чимин видит следующий кадр — отведённую руку, кривую его траекторию. На этой руке тот носит крупное кольцо. Чимин вздрагивает — очевидно, что удар будет мощный и целенаправленный. Чимин шокировано переводит взгляд на своего пасынка — его руки бессильно висят вдоль тела. Что за чепуха! Донсук — отец, в конце-то концов. Он не станет убивать своего сына. Чимина пробивает крупная дрожь. Эти оправдания кажутся жалкими и он, честно говоря, и сам в них не верит. Звуки и запахи вдруг одной крупной какофонией бьют в лицо и, словно отмерев от оцепенения, Чимин срывается с места. Он хватается за руки Донсука и пытается оттащить его, и тот, отвлекшись, заезжает кулаком с тем самым кольцом точно Паку в скулу, в сантиметре от виска. У него рябит в глазах, тело, вставшее враз тяжелым, медленно оседает на землю. Чонгук испуганно вздрагивает, с недюжинной силой отталкивает отца и, соскочив от стены, служившей все это время опорой, подходит ближе. Донсук в миг теряет запал. Драка прекращается, словно по волшебству — так же молниеносно, как началась. Чимин хватает ртом воздух и чувствует, как набухает свежий синяк — там, куда старший Чон заехал кулаком. Он чувствует во рту привкус крови. Чонгук дрожит, вдалеке слышна сирена. Пак хватает ртом воздух, двор кружится медленнее, и если бы ему удалось вдохнуть, то он бы мог успокоить Гука — если бы ему только удалось открыть рот и пустить воздух в легкие, если бы кислород попал в кровь. Чимин моргает и вот уже во двор выскакивает Хосок. Чонгук стоит на коленях возле него, что-то говорит, но он не слышит ни слова: в ушах, словно водопад, шумит горячая кровь. С трудом Чимин переворачивается на бок и видит — за коленом причитающего Хосока, за переплетенными силуэтами Донсука и орущего на него Чонгука — заплаканное лицо Юри. Отрывочно Пак слышит рассерженный голос своего пасынка: — Что ты наделал! Он же ни в чем не виноват! А потом приезжают копы. Слышны извинения, объяснения, злые смешки, и, в конце концов, становится ясно, что обвинения никто не предъявит и протокола составлять не будет. Юри поясняет — это обычная семейная ссора, которая немножко вышла из-под контроля, но сейчас все, конечно, уже в порядке. Копы оглядывают Хосока, Чонгука и Чимина: все ещё сидят там, куда последний приземлился в рукопашной. Чимин кивает, изо всех сил пытаясь выглядеть невозмутимо — так, словно не его выкинуло в невесомость от одного лишь удара. Чонгук прочищает горло — его вид намного хуже пакового, отчего Чимину становится стыдно. Ей-богу, как девчонка! Чимин подзывает копа и речь заходит о скорой, но Гук смотрит слишком пугающе, и тут же убеждает всех, что скорую вызывать не нужно. Если только не для самого Пака! И вот, бросив прощальный предупреждающий взгляд на Юри и Донсука, полицейские неохотно забираются в патрульную машину и уезжают. Юри запихивает мужа на пассажирское сиденье его авто и, как только дверь захлопывается, он закрывает лицо руками. Плечи его начинают дрожать. Чимин отводит взгляд — ему всегда было сложно смотреть, как другие плачут. Наконец наступает тишина. Черин звонит Хосоку на мобильный, динамик транслирует её беспокойный голос, и Пак говорит ему возвращаться домой. Тот не соглашается, но Чонгук уверяет его, что они справятся. Вдвоем. Немного погодя, когда машина друга исчезает из поля зрения, Чонгук идет в дом и возвращается со льдом в двух пластиковых пакетах на молнии и небольшой аптечкой. — Я не уверен, что тебе стоит этим заниматься, — с сомнением протягивает Чимин, но младший кажется непоколебимым. Как будто это его прямая обязанность — оказать Паку первую медицинскую помощь. И не важно, что в этой самой помощи нуждается в первую очередь он сам. Чимин говорит: — Давай я сам. Сначала тебе… Чонгук не дает ему закончить: — Я уже привык, да и у меня только ссадины. У тебя вон какая царапина, — отмахивается он от чужих рук и как-то бережно касается холодными пальцами здоровых участков, стараясь приблизить лицо. У Чимина срывается дыхание. Приходится поплотнее стиснуть зубы, чтобы не выглядеть сентиментальным хлюпиком, размякшего от подобной заботы. Чонгук убирает руку, лишая его тепла, выуживает из аптечки бутылку, в котором унюхивает спирт и щедро выливает на ватку. Чимин на попытку очистить рану совсем не по-мужски взвывает, рванувшись в другую сторону. — Ну и кто из нас ребёнок? — усмехается мальчишка и, обхватив чужое лицо, начинает активно дуть на рану. Чимину кажется, с ним происходит что-то странное — сердце набатом барабанит в ушах, отголосками эха повторяя чужое шумное дыхание. — Все, не болит, можешь перестать. Пластырь я и сам налеплю. Чонгук замирает и, запоздало кивнув, отстраняется. Повисает неловкая тишина. — Новые шрамы в копилку, — сообщает вдруг Гук, стараясь замять напряжение. — Нашел чем гордиться, — фыркает Пак, клея пластырь на саднящую царапину. — Для мужчины шрамы — гордость. — Ты должен был сидеть в доме. А я, как взрослый… Чонгук его перебивает: — Я не мог дать ему растерзать тебя. Лучше уж я, чем ты. Эти слова проносятся бегающей строкой перед глазами, чонгуков голос застывает в ушах. Зачем он только это сказал. Чимину становится совсем плохо — загоревшееся внутри пламя лишает способности здраво мыслить и принимать рациональные решения. Чимину хочется Чонгука обнять. Пусть даже эти слова сказаны ему, как отцу сыном. Пусть даже так. Чимин поправляет воротник рубашки, потому что воздуха не хватает катастрофически. С трудом ему удается взять себя и колотящееся на пугающей скорости сердце в руки: — Я сам со всем мог разобраться. — Не стоит благодарности. Хён. О боже! Чимин замечает, как вздувается венка на его шее. — Ладно. Спасибо, что поджёг документы, разозлил отца, а потом заявился сюда, чтобы я расхлебывал кашу, которую ты заварил. Спасибо, что твой отец врезал мне по морде и навесил фонарь за три дня до свадьбы Сыльги. Чонгук возмущённо округляет глаза: — А еще я спас твою задницу. Мы бы до сих пор твои зубы с газона собирали, — цедит он сквозь зубы, и немного погодя добавляет шипящее гневом: — Хён. Это вот «хён», часто произносимое Чонгуком, по-прежнему вызывает неприятный зуд и тревожит мелкие волоски на загривке. Чимин опускает глаза. Гук загнанно дышит, как бык после корриды, и впихивает отчиму в руки пакетик со льдом. Чимин чувствует, как вселенская печаль и чувство привязанности разрастаются в груди огромной черной дырой. — И… спасибо за то, что спас мою задницу. — Пожалуйста, — холодно бросает Чон. Со всех сторон доносится ежедневный саундтрек пригородного утра; квартал постепенно оживает. Ритмичный гул кондиционерных вертушек, вой газонокосилок и машин для удаления листьев, жужжание гаражных дверей, визг тормозов автобусов. Из домов выходят люди и начинают новый день. Им есть, чем заняться, есть, куда пойти и с кем встретиться; они добились относительного успеха, они активны и стремятся достичь большего. Не то что Пак Чимин.

***

На следующее утро Чонгук уходит домой. Ему нужно решить проблему с документами — звонила Юри и сказала, что Донсук их восстановит, но для этого нужен Чонгук, его паспорт и все другие документы. Чимин долго не мог решиться — отпустить его или нет, но тот заверил, что с ним в этот раз точно ничего не случится. — Я не дам себя в обиду. Чимин отпускает. А потом ждёт его возвращения — дома, на крыльце, дома и снова — на крыльце. Ночь за ожиданием наступает спустя вечность. К тому моменту, как он заканчивает говорить с матерью по телефону о предстоящей свадьбе и в который раз за сегодня выходит на крыльцо, на улице уже темно, слабый свет от входных дверей и садовых фонарей едва пробивается сквозь толстый покров пригородной ночи. Где-то поблизости собака воет на приклеенную серым диском к небу луну, а издалека едва доносится звук проезжающих мимо машин. На лужайке привычно резвятся белки. На ступеньках сидит Хосок и при тусклом свете фонаря над входной дверью читает Кобо Абэ в мягкой потрепанной обложке. Когда Пак, бесшумно прикрыв дверь, выходит на крыльцо, он поднимает на друга глаза и улыбается: — Привет. — А ты вообще дома бываешь? — спрашивает Чимин с усмешкой. — В последнее время нет, — отвечает он с кривой улыбкой. — Слишком занят вытиранием соплей лучшего друга. — Заткнись, — Пак опускается на древесные ступеньки рядом, и потревоженные мошки пускаются в бешеную пляску вокруг фонаря над входной дверью. Несколько секунд Хосок размахивает руками, нанося мухам и комарам смертельные удары направо и налево, и оставшиеся в живых, сгрудившись у самой лампочки, в спешном порядке обсуждают план мести. Хосок, наконец, успокоившись, небрежно засовывает книжку в задний карман штанов. На нем свободные черные джинсы и серый свитер, болтающийся на его гибком теле. — Чем-то был занят? — спрашивает он, окидывая друга внимательным взглядом. — Вообще-то нет, — отвечает Пак. В принципе, в ближайшее время ему хотелось позвонить Гуку, но он еще не окончательно раскис. — Выглядишь паршиво, — говорит старший, поднимаясь на ноги. — Хочешь прокатиться? — Куда? — Узнаешь. Некоторое время Чимин со скепсисом смотрит на лучшего друга, вслушиваясь в многоголосое пение сверчков, и глубоко вдыхает прохладный вечерний воздух. — К черту все! — выплевывает он и решает согласиться. Потому что он устал! Все начало стремительно меняться и происходило это само по себе, без его ведома. Стать просто беззаботным пассажиром поезда собственной жизни — это тоже выбор. — Ну, супер, — говорит Хосок. — Наверное, придется поехать на твоей машине. — А где твоя? — У Черин. Поэтому-то, наверное, и придется поехать на твоей. Он улыбается своей коронной улыбочкой и лениво плетется в сторону старенького ниссан, на ходу отбрасывая волосы со лба. Дойдя до машины, тот некоторое время оглядывает покореженную дверь и разбитую фару и сочувственно свистит. Он поворачивается к Паку, приподнимает брови, подставляет ладонь и говорит: — Я поведу. Чимин послушно забирается на пассажирское сиденье. — Вчера Донсук-щи знатно тебя приложил, — говорит Чон светски, ведя иномарку по торговым районам на угрожающей скорости. Чимин кивает и на всякий случай пристегивается. — Так куда мы едем? Хосок пропускает его вопрос мимо ушей. — Он псих со справкой. — Да уж, — вздыхает Пак согласно. — Ты думаешь поэтому Сора с ним рассталась? Он пожимает плечами и делает резкий правый поворот. — Не знаю насчёт Соры, но понятно в кого пошла Гукова пугающая агрессия, обнажающаяся, когда он зол. Ты вчера видел, как он озверел, стоило Донсуку тебя ударить? Стал просто невменяемым. Буквально на глазах его глаза потемнели. Никогда его таким не видел. — С чем тебя и поздравляю! — кисло говорит Чимин, не желая продолжать разговор. Он краем глаза замечает, как друг собирается сказать что-то ещё, потом сам себя обрывает — вроде как это не его дело, — но потом, конечно, любопытство берет верх: — Ты же понимаешь, что это произошло из-за тебя? — интересуется он, не отрываясь от дороги. — То есть, я не говорю, что вы не были близки и раньше. Но он наехал на отца, пытаясь защитить тебя. Я это к тому, что, кажется, мальчишка прикипел к тебе. И что-то мне в этом кажется неправильным… Сам не понимаю что. Под ребрами залегает тревога, сосет под ложечкой, и внезапно Чимину так сильно хочется заплакать от всего услышанного, что продолжать беседу он просто не в состоянии. Несколько минут они едут молча, пока Чимин не замечает, что они выехали из города по бульвару. Ощущение полной оторванности от мира, специально сохраненной полосой толстых деревьев, которая окружает всю территорию. С другой стороны — поля для гольфа, идиллические пространства — олицетворение чьего-то взбалмошного желания на пике финансового благополучия. Они ещё некоторое время едут по узкой дороге, петляющей между деревьями, пока машина вдруг резко не сворачивает обратно. Чимин непонимающе косится на друга. — Знаешь, я передумал, — пожимает тот плечами. — Едем в другое место. Чимин ненадолго, как ему кажется, засыпает, и первое, что он обнаруживает, открыв глаза, то, что они припаркованы напротив небольшого кирпичного домика, стоящего на мелком газоне. — Где это мы? — спрашивает Чимин, смаргивая с ресниц остатки сна. — Хотел просто кое-что посмотреть, — отвечает Хосок, внимательно глядя в окно. Чимин перегибается через сиденье и смотрит ему через плечо: — На что мы смотрим? — На него. Хосок показывает на освещенное окно второго этажа. В оконной раме то и дело появляется силуэт — знакомая фигура во всем черном — спортивные брюки и футболка — беззвучно движется по комнате, должно быть, ожидая кого-то. Этот силуэт вызывает что-то среднее между слабо контролируемой тоской и таким же неуправляемым притяжением. — Я не понимаю, что происходит, Хосок? Друг хмыкает, не отрывая глаз от окна на втором этаже: — Хотел проверить кое-что. — Вот как, — вырывается ядовитое у Чимина. — Проверить? И что же? Хосок отворачивается от окна и смотрит на того в полнейшем отчаянии: — Ты и сам хочешь разобраться во всем, разве нет? Чимин злится. Он не умеет − не хочет? — отпускать прошлое, именно поэтому у него все ещё дыра в сердце после смерти Соры. А Чонгук… он вообще ни в одну из установленных Чимином категорий не вписывается, потому что всё, что их связывает — общая на двоих утрата и дом, наверное. Чонгук для Пака давно стал кем-то большим, чем просто пасынком, но совсем ещё не дотягивает до того, чтобы принимать опрометчивые решения. Хосок говорит «что-то происходит с Гуком и тобой» и «ты бы видел, как он на тебя смотрит». Чимин усмехается, утыкаясь лбом в ладонь, когда думает, что все вокруг сошли с ума: Хосок, Донсук и даже он сам. За последние месяцы произошло слишком много всего, и он думает, что не был к этому готов, и что это все неправильно. Он не хочет влезать в это ещё глубже, но всё дело в том, что глубже уже некуда, поздно — он уже с головой во всём этом, в своей дурацкой и патологически неправильной любви. Хосок говорит «вчера мне это показалось странным» и Чимин почти чувствует себя ненормальным, когда ловит себя на мысли, что сейчас он Хосока ненавидит. Как будто ему и без его нравоучений было легко! Ему было страшно. Вчера он извел самого себя. И всё было бы неплохо, если бы он умел врать сам себе. Но «я бы никогда не» в его голове сначала плавно превратилось в «а может нет», а затем перетекло в череду бесконечных вопросов: «почему именно Чонгук», «почему парень», «почему, черт побери, сын Соры». Хосок говорит «до сих пор мурашки от этого взгляда, которым он на тебя смотрит» и Пак очень хочет быть уверенным в том, что друг над ним просто стебётся, что всё ещё может наладиться, потому что никто этого все равно не поймёт. Потому что сам он вряд ли «это» примет. Потому что последнее, что ему хочется — потянуть Гука за собой в пропасть. Потому что, в конце концов, ему всего лишь семнадцать, вся жизнь впереди — ему нужно карьеру строить, а никак не отношения с вдовцом. — Пошли. Вам нужно поговорить. Если не сейчас, то больше никогда. Я тебя знаю. Хосок слишком раздражает. Чимин говорит «отвези меня домой», но друг качает головой, выбирается из машины и медленно хромает по центральной дорожке. — Хосок, хватит вмешиваться в мою жизнь, — предостерегает Чимин из машины. — Я знаю, что это тебе поможет, даже если сейчас ты думаешь об обратном. — Судя по всему, не знаешь. Это моя жизнь! Хосок не обращает на него внимания и продолжает идти. Чимин не выдерживает. Он громко хлопает дверцей машины и бежит следом. Ловит за руку и останавливает: — Плохая идея. — Сам пойдёшь или мне тебя потащить? Чимин злится. Он толкает Хосока в грудь и почти кричит: — Что, черт побери, ты делаешь? Думаешь, что имеешь право вмешиваться в мою жизнь? Думаешь, что поступаешь благородно… Он не успевает договорить. Его голос слышит, наверняка, весь район — и в дверях появляется высокая фигура в черном. — Хён, — говорит он, не в качестве приветствия, а скорее в форме констатации — так в комиксах герои, услышав о каком-то происшествии, потревожившим весь город, произносят: «Джокер». Потому что больше-то, черт подери, некому! — Привет, — говорит Хосок. У Чимина в горле беспощадно першит. Голова гудит от мыслей, а в глазах как будто застревает песок. — Я ухожу. Оставляю его здесь. Поболтайте. И он, действительно, идёт в сторону машины. — В чем дело? — говорит Чонгук, протирая сонные глаза. Наверняка, собирался ложиться в постель. — Я… я просто… Хосок сказал, что мне нужно развеяться, а потом мы поехали загород… Чимин замолкает — разговор не клеится. Он не знает, что и как правильно говорить. Все это кажется дешёвой комедией. — Ты не позвонил, — сообщает вдруг Чонгук, немедленно сбив хёна с толку. — И не брал трубку. Я думал, что ты не дома и решил заночевать здесь. Отец все равно уехал. Повисает тяжелая пауза, возможность управлять этим разговором ускользает сквозь пальцы невидимой дымкой. — Как-то плохо выходит, да? — говорит Пак. — Не знаю о чем ты, хён. Так зачем ты тут? И тут Чимин неожиданно выдыхается. Мотор ревет прощальной мелодией, и Хосок уезжает. Предатель! Чимин враз теряет все силы, отворачивается от сбитого с толку Чонгука и садится на ступеньки. Он слышит, как Чонгук дышит, слышит, как он стоит за его сгорбившейся спиной в нерешительности, а потом на босую ногу выходит из дома, и массивная дверь со свистом захлопывается. Он опускается рядом и подтягивает колени. От Чонгука веет теплом — оно словно окутывает Пака со всех сторон, как пара горячих рук. Не смотря на пелену оцепенения, застилавшую глаза, всё его внимание сосредотачивается на человеке, сидящем рядом. Каким-то третьим глазом он фиксирует все его движения, беззвучные вдохи, улавливает его отличный ото всех запах. — У тебя красивые пальцы, — зачем-то говорит он. — Ты играешь на фортепиано? — Ты пьян, хён? — Нет, — качает он головой. Над ними вздувшимся синяком висит желтая луна. — Я не могу, — говорит Чимин. Больше себе, чем Чонгуку. — Прости. Чонгук будто все понимает. Он спокоен — кивает и нагибается вперед, и на какой-то волшебный миг Чимину начинает казаться, что вот сейчас он его обнимет, но нет, он просто наклоняется, чтобы лучше разглядеть лицо своего хёна, и спрашивает: — Останешься? — Не думаю, что Юри с Хенджином будут мне рады, и мы могли бы просто…прогуляться? Вот что он говорит Чонгуку. Чимин и сам толком не знает, что ожидает услышать в ответ, когда Чонгук просто кивает. — Просто прогуляться, — чуть тише повторяет он. Чонгук выше его почти на голову и кладёт руку на плечи так, словно это он — хён. Чимин некстати вспоминает Хосоково «ты бы видел, как он на тебя смотрит» и чувствует, как внутри поднимается злость — на него, на себя, и на Чонгука. Он высвобождается из неумелых полу-объятий своего пасынка, наверное, чуть резче, чем хотелось бы, и в смущении отступает на шаг. Это внезапное движение становится странным и осязаемым, что Чонгук наверняка чувствует его кожей, убирает руку растерянно, скользнув по плечу пальцами и не знает, что делать дальше. Он моргает и непонимающе хмурится — Паку хорошо знакомо это выражение, этот озадаченный взгляд, словно мир вертится слишком быстро и он за ним не поспевает. — Ладно, пойдём, хён, — говорит он, пожимая плечами. Ладно, думает Чимин и идёт следом. Он не знает, куда Чонгук его ведёт: просто следует по пятам, как тень — почти беззвучно. Они идут вечность — так, по крайней мере, кажется Чимину: сколько ни пытаются секунды обогнать размеренный шелест травы, ничего у них не выходит. Чимин устал и ему хочется выспаться хотя бы денёк. Этот день, как назло, подобен бесконечному реплею, в нем будто нет никакого смысла — застывшее мгновение, изредка прерываемое пением сверчков и шумным Чонгуковым дыханием. Наконец, он останавливается. Чимин выглядывает из-за его плеча, обходит, вылезает вперёд и видит — искусственный пруд, поблескивающий между темными коробками пятиэтажных зданий, и тускло освещённый блеклым светом от фонаря. Чимин невольно поражается незатейливой красоте — дух захватывает. Он подбирает камень с грунтовой тропинки и лениво швыряет его в подсвеченный гейзер, бивший из центра, метров на пятнадцать вверх. Шумно выдыхает и трет глаза кончиками пальцев. В ушах противно звенит, не то от усталости, не то от непривычной тишины, и он хмурится, вглядываясь в причудливые тени. Одежда неприятно липнет к телу. Пот стекает по позвоночнику. Чонгук говорит «Охренительно жарко, хочешь освежиться, хён?» и смотрит пугающе пристально. До мурашек. И этот взгляд подступает к голове голосом Хосока, тарабаня очередным «вчера мне это показалось странным». Чимин качает головой, отгоняя непрошенные мысли. — Ладно, — говорит Чонгук и, пошатываясь, стягивает с себя футболку, украшенную крупной черной надписью «forever young», и кидает её на землю. — Я иду купаться. — Можно было и дома в душе освежиться, — тянет Чимин и отворачивается. — А можно и тут, хён, — Чонгук нагло улыбается, сбрасывает черные кроссовки, заходит в пруд; не раздумывая, окунается с головой в темную мерцающую гладь и, мощно рассекая воду, плывёт к гейзеру. — Ночное купание в пруду противозаконно, — констатирует Чимин нервным, подрагивающим, но по-отечески строгим голосом. — И бог его знает, что там в этой воде, — неодобрительно качает он головой. — Микробы, паразиты… — Ага, и Лохнесское чудовище, — прыскает Чон. — Кончай выдумывать, хён, лучше давай сюда! Тут просто здорово! — Кажется, именно так начинался фильм «Челюсти». — Акулы в прудах не живут, — откровенно хохочет Гук. Пак на это только отфыркивается. Тем временем Чонгук доплывает до гейзера и повисает на какой-то невидимой части механизма, его высокая и ладная фигура едва виднеется за водной стеной. Чимин на секунду прикрывает глаза, а когда открывает — Чонгука уже не видно. Вскочив на ноги, он принимается выкрикивать его имя, пристально вглядываясь в темную водную гладь, где вот-вот должна появиться черная шевелюра. — Твою мать, Чон Чонгук! — надрывает Пак голосовые связки, и страх ледяным шаром начинает раздуваться в животе. Подрагивающими от липкой тревоги руками, он снимает футболку, джинсы и кроссовки. Бросившись в холодную воду, от которой зубы начинают стучать не в такт, он изо всех сил принимается грести в сторону гейзера, между беспорядочными гребками, пытаясь сделать полноценный вдох. Сердце колотится болезненно высоко, почти в горле. Чимин сглатывает слюну, но противный комок не исчезает. Вблизи гейзер шумит гораздо сильнее, чем кажется с берега. Он первым добирается до середины и тут же неловко ныряет вглубь: его вытянутые пальцы царапают дно и зачерпывают лишь комок грязной тины. Чимин всплывает, тяжело дыша, и уже собирается нырять снова, как вдруг раздается громкий клич, и рядом, сквозь струи воды, пролетает Чонгук, прижав колени к груди, а за ним, как хвост кометы, сверкающие брызги. Через мгновение он всплывает на поверхность и убирает волосы с лица — живой, здоровый и улыбающийся. — Придурок! — рычит Чимин, с отвращением брызнув на него водой. — Ты что, совсем уже? — почти кричит, пытаясь одновременно облегченно выдохнуть и выплюнуть воду. — Прости, хён, но как бы я иначе заманил тебя в воду? Чимин угрожающе сверлит в нём дырку и завязывается жестокая водная битва: хён безуспешно пытается его утопить, но, будучи крупнее телом и ростом, Гук с легкостью сбрасывает его в воду и тут же заключает в кольцо из рук. Чимин вырывается, бросается ругательствами в лицо. Чонгук беззаботно смеётся — его смех разбивается о воздух тысячью мелкими осколками и царапает грудь. Чимин, в конце концов, успокаивается. Чонгук показывает сбоку от гейзера маленькую ремонтную площадку, на которой сидел в засаде, и Чимин бъёт его кулаком в плечо. Потому что «я чуть в штаны от страха не спустил, идиота ты кусок!». Чонгук говорит: — Хэй, я же извинился! Куда ты? Чимин хмурится и плывёт на сушу. Чонгук говорит: — Брось, хён, тебе же было весело! Чимин мотает головой, потому что «Ничерта, Чон Чонгук, ничерта!». Чимин, конечно же, врёт, но Чонгуку знать об этом не обязательно. Он начинает грести быстрее, несмотря на сбитое дыхание и, легко подтягиваясь, взбирается на камень, но младший все равно его настигает и тянет за лодыжку. Чимин вновь падает в воду — во второй раз она холоднее. Они ещё минут пять возятся: Чимин пытаясь выбраться наружу, Чонгук — затаскивая его обратно. Когда силы, наконец, иссякают, Пак говорит «пора уже» на что Чонгук усмехается уголками губ: — Минутку, я еще писаю. — Чонгук! — возмущается Чимин и, смеясь, быстро карабкается на сушу, прочь. — Да ладно, — кричит он хёну вслед. — Не надо врать, что ты никогда так не делал!

***

Сменив вещи и собрав чемодан, они садятся в машину Донсука, обещав вернуть её завтра. Супермаркет вырастает сразу за углом улицы Тэджон. Хвансан, который ночью кажется не более чем скоплением мерцающих в тёмной низине огоньков, сейчас открывается холодному рассвету. Чимин берёт тележку и кладёт в них бутылки с газировкой, пакеты чипсов, спагетти, банки с томатным соусом, белый хлеб в больших количествах, пасту для сэндвичей и замороженные полуфабрикаты. Все, что он и Чонгук бросают в тележку, содержит максимальное количество химикатов и требует минимального приготовления. Они не сравнивают бренды, не ищут рекламные листовки и купоны на скидку, не думают о калорийности, как это делала бы Сора. Тележка несется по пустому супермаркету, как самолёт-истребитель, пилоты которого по очереди перекатывают транспорт с одной полки в другую с преследующими смешками. У Пака на левой скуле красуется фиолетовый синяк, который ещё саднит, напоминая о недавней потасовке с Донсуком. Он то и дело хватается за него, вынужденно исследуя новый рельеф плоти. Вместе с тем эта отметина напоминает и о новых обязательствах, неоном высвечивающихся в голове надписью «теперь ты в ответе за этого мальчишку». Чимин думает об этом и говорит себе «я ему отчим», но слова эти отчего-то разбиваются о невидимые скалы глупых чувств. Он с самого начала не хотел с этим связываться, хотел жить в коконе собственного горя, никого не трогать и тонуть в болоте одиночества, но жить так у него, оказывается, не выходит. Вечно все этому мешают, словно это их долг — не дать Чимину задохнуться. Хосок! Тэмин! Намджун и даже его семья! А ещё Чонгук. С ним тоже не получается. Пытаться быть отчимом — в первую очередь. Чимин вздыхает. Чонгук будто ловит эту волну проступающего сквозь щели отчаяния, берёт продукты с полок и бросает их хёну, как волейбольный мяч. Чимин ловит. Смотрит укоризненно и отчитывает беззвучно. Чонгук ухмыляется — как его мать — и кидает очередную банку колы. Все идет без сучка, без задоринки, пока, в конце концов, Гук не промахивается, и обернутая пленкой половинка арбуза с глухим стуком шлепается на пол и раскалывается. — Черт, — произносит он без тени сожаления. — Это всё результат твоего ребячества, — тянет Чимин, словно это не он минуту назад улыбался во все тридцать два, подыгрывая своему пасынку. — Это твоя вина! Он и рядом не пролетал. — Я думал, ты возьмешь влево, — говорит Чимин. — Я притворился, что возьму влево. — Какая уже разница? Мы не можем вот так просто положить это обратно на полку. Ты разве не слышал: разбил — покупай? — А ты разве не знаешь, хён, что покупатель всегда прав? — Не знаю, — беззлобно фыркает Пак. — Положи в тележку. И хватит вести себя как ребёнок! — строго и безапелляционно. И вот в этом вся суть «отцовства». Можно по-дружески болтать, по-товарищески делить кров, по-братски веселиться, но в какой-то момент выскакивает то самое «оно», зудящее и не дающее расслабиться. Чимин — взрослый, а Чонгук — ребёнок. И как опекун он обязан настоять на своем. Чонгуку в его семнадцать, как никому другому, нужен хороший пример, и раз уж Пак в это ввязался, то должен соответствовать — неважно, смотрит он на него как на отца или нет. На обратной дороге до парковки Чимин молчит. Чонгук первым забирается в салон, занимая место водителя. Чимин не противится. Ладно уж, пусть водит. — Я хочу машину, — заявляет Чонгук где-то на пятнадцатой минуте. — У тебя нет прав. — Скоро получу. Мне же стукнет восемнадцать, забыл? — Тогда и поговорим. — Почему не сейчас? Деньги ведь не проблема, — произносит он, смущенно отводя глаза. — Думаю, что деньги — довольно большая проблема. Они никогда прежде не обсуждали компенсацию от авиакомпании — огромную кучу денег, которую Чону предстояло получить. — Это почему? — Потому что ты мрачный злой подросток, который потерял мать и ненавидит отца. А теперь ты еще и разбогатеешь. Если нужен рецепт, как испортить ребенка, то лучшего не придумать. И я просто обязан позаботиться о том, чтобы ты не вырос засранцем, который тратит деньги на всякую чушь: выпивку, ночные клубы, наркотики. — До чего же приятно, что ты так в меня веришь, — злится он, и добавляет привычное «хён». — Зачем тогда вообще нужно было брать за меня ответственность! Оставил бы гнить у отца! Чимин дергается и впервые за свои тридцать лет не знает, что ответить на такой вопрос. «Потому что ты — сын Соры?» «Потому что ты хороший, а отец твой — последнее говно?» «Потому что ты мне нравишься?» «Потому что я сошел с ума?» Чимин надеется, что умеет врать. Чимин верит, что умеет скрывать правду, говоря об этом как бы невзначай и в шутку. Он надеется, что в этот раз все получится тоже, потому что получалось сотни раз до этого. Надеется, что Чонгук сейчас улыбнется, скажет «да ну тебя, хён», и на этом тема закроется. Напротив имени Чимина, если подумать, можно проставить с десяток минусов, объясняющих, почему Чонгуку не стоит с ним связываться, но Пака до сих пор мелко потряхивает − он надеется, что от холода, а Чонгук говорит «прости» и «я не это хотел сказать», и чёрт знает, что именно он имеет в виду. Чимин вздыхает и говорит единственное, за что он так сильно цепляется: — Ты еще ребенок. И все это серьезно. — Я не ребёнок! И вообще, с каких пор ты начал оперировать возрастом? — С тех пор, как стал тебе отчимом? — О боже, хён, если тебя так волнует возраст, то мне скоро будет восемнадцать! — Следи за дорогой. — Слежу. Чимину тяжело. Сколько раз он клялся себе, что если у него будет ребёнок, он никогда не станет таким, как родители. Сколько раз! Но в один прекрасный день появился Чонгук, и без предупреждения из его уст вылетают их слова, словно долго пылившаяся на чердаке лампа, которая внезапно оказалась рабочей. Весь путь до дома они едут молча.

***

На пороге, как ни удивительно, Чимин встречает Хосока. Тот подрывается с места, салютует хмурому Чонгуку, забирает пакеты и руководит разгрузкой продовольствия, заполнением холодильника и буфета так, словно это его собственный дом. Впрочем, так оно и было, и так оно и есть. Но Чимин все ещё слишком зол. На друга, на Чонгука и на себя — в первую очередь. Он старается на друга не смотреть — отворачивается, словно того и нет в помещении, затем нарочито медленно стягивает куртку: земное притяжение, многократно усилившееся, делает любое движение неподъемным — поднять руку, расстегнуть молнию, повесить на крючок. Скидывая кроссовки, он шаркает по паркету мимо застывшего изваянием друга и включает свет. Хосок щурится и просит Гука отнести чемодан в свою прежнюю комнату, чтобы разобрать вещи. Голос его звучит тихо. Вчера ночью он и Чимин посчитали верным забрать вещи, пока Чона-старшего не было дома. Но Гук почему-то остается. Сверлит тяжелым взглядом отчима, но не уходит. — Даже любопытно, — Пак невольно раздражается, пока ставит чайник, — у тебя вообще есть свой дом? Хосок приподнимает бровь: — То есть? Чимин зло усмехается. — То есть, почему ты ведёшь себя так, словно тебя выгнали или тебе негде жить? — спрашивает он, обращаясь к утвари. В нём отражается его лицо, опухшее после бессонной ночи. Карие глаза воспалились, мешки стали темнее. — Хён… — говорит Чонгук, пораженно раскрывая рот. Тот никогда так с Хосоком не разговаривал. Его непонимающий взгляд, словно челночный рейс, бегает между отчимом и его лучшим другом, толком не зная, на ком остановиться. Минуту погодя, Чимин разливает не успевшую нагреться жидкость по кружкам − себе чай, Чонгуку − кофе, и думает, готов ли он в действительности произнести то, что собирается: — Нет, — собственный голос кажется чужим. Пак и сам поражается силе своего возмущения. — Я хочу знать. Ты ещё не устал все время лезть туда, куда не надо? Хосок поднимает глаза, взгляд его непоколебим: — Нет, и не пытайся казаться тем, кем ты не являешься, Чимин. — И кем же это? — одними губами произносит он. Злость постепенно сходит на нет, и вместо неё остается лишь неприятная пустота, на дне которого еще плещется обида. — Ублюдком. Повисает тишина. Она ощущается в воздухе тяжёлой пеленой, но Чимин отвечать не торопится, потому что в этом весь Хосок. Таким его знают только он и Черин, знают, что иногда тому требуется чуть больше, чем просто слова, чтобы закончить, довести мысль до конца, сказать так, как оно должно звучать. Чимин такие моменты чувствует практически на интуитивном уровне, и иногда сам себя за это ненавидит, потому что такой Хосок говорит слишком правильные вещи, потому что иногда лучше не знать, что он скажет, потому что за этим следует злость и отторжение. Потому Хосок − лучший друг Чимина. Потому что Хосок — всегда старается помочь. Потому что Хосок — никогда не обижается. Тут Чимин не выдерживает и подходит к тостеру. Громыхнув крышкой хлебницы, он на автомате сует четыре белых ломтика в решётчатые щели — только чтобы занять свои руки, а вместе с ним и мысли. Чонгук следит за ним и делает глоток, неприлично большой, настолько, что тёмные струйки кофе текут от уголков рта к подбородку, и он утирает лицо и шею рукавом. — А я и не пытаюсь, потому что мне и не нужно. Я и есть… Хосок его прерывает: — Просто заткнись уже. И Чимин затыкается. Они молча едят тосты, запивая их свежей порцией чая и кофе. Жевательные движения убивают всю горечь и снимают раздражение. Чонгук заканчивает первым — сухо благодарит, цепляет в прихожей чемодан и поднимается в комнату. Когда шорох прекращается и слышится звук захлопнувшейся двери — как протест, Чимин вздрагивает. — Что это с ним? — спрашивает Хосок. Чимин не хочет ничего пояснять. Он качает головой, говоря «ничего», а Хосок и не настаивает на подробностях. Он прочищает горло. Его голос меняется, и Чимин подсознательно чувствует, что друг, обладающий весьма своеобразным чувством такта, сейчас спросит о том, о чём говорить хочется в последнюю очередь. — Ты уже разобрался с ним? Чимину кажется, что он сейчас взорвется от напряжения. Он прикрывает глаза и старательно дышит носом — нарастающее по новой раздражение и накопившаяся усталость смешиваются в нём в единый бурлящий коктейль. Хосок с Чонгуком будто сговорились его довести. — Хосок-а, иди к чёрту, — отмахивается Пак, прекрасно понимая, что в данном случае это вряд ли поможет. — Если ты все ещё мне друг… Пак понимает, что это обыкновенная провокация, и это раздражает особенно сильно, потому что отказать он не может, особенно под тяжёлым и всепоглощающим взглядом старшего, которому очень хочется выплеснуть напиток в лицо. Хосок знает, что тот почти всегда ведется на подобное − успел понять за десятки с лишним лет − и знает, что Чимин кусает губы, когда нервничает или злится. Прямо как сейчас. — Нет, не разобрался. Хосок осуждающе качает головой. Он медлит, пристально рассматривая макушку друга, затем шумно вздыхает и выкидывает пустую пачку сигарет в ведро. — Запомни, что, прежде всего, мы друзья. Но если тебе нужно, я могу оставить тебя одного на какое-то время. Он выглядит непривычно угрюмым; Чимин думает, что это странно и слишком неправильно — уже после того, как кивает в ответ. — Это что-то вроде «да»? — Это что-то вроде «ты всегда мой лучший друг, не смотря ни на что». Хосок по-доброму усмехается: — Пообещай мне, что не оставишь все как есть. — Я попробую, но ничего не обещаю, — с непроницаемым выражением лица говорит Чимин, чувствуя, как его потихоньку отпускает. — И если не будет получаться, я приду к тебе за помощью. Это я могу обещать уж точно.

***

Тому, кто сидит в темном зале кинотеатра в полдень — время, когда все нормальные люди просиживают часы на нелюбимой работе, — жизнь кажется уроком, который он прогуливает. Океан из зелёных пустых кресел напоминает о том, что все взрослые, ответственные люди сейчас где-то в другом месте, делают взрослые, ответственные вещи, что подразумевает — прохлаждающийся Пак Чимин, ожидающий начала фильма — отнюдь не взрослый, безответственный и абсолютно ненормальный. Обычно в кинотеатре в такое время можно встретить только учеников младших классов, пропускающих занятия и передвигающихся маленькими группками из двух-трех человек — их портфели шуршат и прогибаются под тяжестью учебников, болтаясь на спинах огромной бандурой. Иногда встречаются одинокие самоотверженные мужчины, сидящие рядом со своими поношенными пальто с большими стаканами кофе на коленях. Эти мужчины выглядят совсем уж отчаянно, и Чимин часто задается вопросом: неужели он тоже кажется таким скучным и одиноким? Когда Сора была жива, Пак время от времени в одиночку захаживал днем в кино, но после ее смерти это стало чем-то вроде привычки, еженедельной потребности получить утешение в малобюджетной драме, забыться в кондиционированной прохладе и совершенно непродуманном сюжете. Сегодня Чимин выбрал триллер. Он выехал из дома совсем рано — заснуть после пробуждения от неприятного сна так и не удалось, а занять свою гудящую мыслями голову чем-то другим хотелось непомерно сильно. Утро было ясное, температура на улице достаточно теплая, но внимательный наблюдатель заметил бы, что спешащие на работу женщины обнажены уже не до такой степени, как раньше. Осеннее тепло уносилось прочь, а Пак даже не заметил, когда оно успело начаться. Кинотеатр почти пуст, только какая-то женщина сидит посередине ряда в конце зала. Лицо её кажется смутно знакомым и Пак подходит ближе. — Ну надо же, — говорит та, заметив его, чуть взволнованно, — Пак Чимин-щи. — Привет, э… мисс Хо. — Можно просто Мира. Ходить в кино одному можно только если кругом одни незнакомцы. Знакомые лица в такой час незнамо где, пусть даже относительно — это все равно, что наткнуться на приятеля в приемной психолога. Впрочем, насчет приемной Пак бы и не спорил — аналогия оказалась настолько успешной, что захотелось посмеяться. Мисс Хо — школьный психолог! Усмехнувшись самому себе, Чимин стоял на месте, не зная, что делать. Сесть рядом? Раз уж она здесь в такое время, то наверняка пришла посидеть в одиночестве в темноте, подальше от всех, — заключает было Пак, но мысль о том, что если он перейдёт на другую сторону зала, она может обидеться и решить, что Чимин груб и невежлив — не даёт покоя, неприятно пульсируя болью в висках. Тяжело вздохнув, он подходит ближе — вряд ли им уже удастся получить удовольствие от просмотра фильма, зная, что кто-то знакомый сидит неподалеку: анонимность утрачена, равно как и комфорт от одиночества. — Неловко получилось, — говорит мисс Хо, улыбаясь. — Встретиться вот так. — Да уж, — вторит ей Пак. Она расслабляется, откидываясь на спинку: — Вы застали меня одну в кино. Вы поймали меня с поличным в тоске. — Что плохого в том, что вы тоскуете? — возражает Чимин. — Я раньше всегда сюда приходил. Сейчас…как-то все не до этого. — Разве это не хорошо — что у вас больше нет времени на тоску? — Не знаю, все как будто навалилось, — признается он. — Разве вы сейчас не должны быть в школе и опекать трудных подростков навроде Чонгука? — Сегодня я и есть трудный подросток, которому нужна помощь психолога, — отвечает она весело и по-бунтарски, точно какой-нибудь подросток, кладет ноги на спинку переднего кресла. В полумраке кинозала светлый блеск на ее веках сверкает и переливается индиго, она хлопает по подлокотникам. Расклешенные штанины в стиле восьмидесятых, неонового поколения диско-музыки, обнажают изгибы гладких бледных икр. Чимин отмечает, что они не кажутся отталкивающими, но и притягательными, к сожалению — тоже. Некстати вспоминается, что у Соры тоже были красивые ноги. — Надеюсь, вы на меня не наябедничаете местному секьюрити, — пытается шутить она. — Сегодня — нет. Вы же проблемный подросток, — в такт отвечает Пак, подхватывая правила игры. Вблизи она выглядит ниже ростом и кажется почти миниатюрной, у нее безупречно чистая кожа. Её узкие глаза смотрят пусть и слегка растерянно, но взгляд ее тверд. Видно, что она читает его насквозь — совсем как в тот день, когда он сидел у неё в кабинете. От страха ляпнуть не то Чимина пробивает дрожь. Мира показывает на стакан с попкорном. — С карамелью? — Ага. — Замечательно. Поделитесь? Они сидят в мирной благожелательной тишине, какая бывает только в огромных пустых местах, а на экране мелькает реклама и пробегают имена каких-то незнакомых брендов. — Итак, — произносит мисс Хо, жуя попкорн. — Итак… — Итак, после той нашей встречи в школе, я надеялась, что вы с Чонгуком подружились. Но вот вы здесь, и это явно не из-за Соры. Чимин вздрагивает. Нет, он не выплевывает газировку, которой полон его рот, и не захлебывается ею, как это обычно показывают в полнометражном кино с претензией на юмор, но, вне всякого сомнения, момент именно такой, когда плюются газировкой и удивленным «что, простите?». — Не стоило мне это говорить, — замечает она мягко, абсолютно не раскаиваясь. — Вот я всегда так, говорю, что думаю, как будто правда — смягчает мою прямоту. Простите, — она виновато трёт бровь указательным и тянется, чтобы взять еще попкорна. — Но раз уж мы заговорили об этом — закончите фразу. После той нашей встречи… — Что, простите? — Это подсказка, — кивает она для пущей ясности. — Я пользуюсь ею, чтобы заставить ребят рассказать о своих чувствах, когда им плохо или тоскливо. Иногда ответить на вопрос напрямую — сложно, тем более самому себе. А закончить предложение — легче, если слушатель малознакомый человек. — Значит, сейчас я тоже в роли трудного подростка? Она улыбается, глядя на экран: — Скорее потерянный взрослый? — Это сложно, — говорит Чимин и заполняет рот попкорном. — Все всегда так говорят, но на самом деле сложно лишь начать, — объясняет она. — Итак, закончите фразу. Пак чувствует себя не в своей тарелке. Чувствует себя уставшим. Усталость эта измеряется не в потраченном впустую времени, и даже не в мешках под глазами − в пустых банках соджу, валяющихся под его кроватью, в словесных перепалках с близкими и родными, и в мыслях, постоянно твердящих ему о том, что все его чувства — ошибка. И это даже больше, чем просто неправильно. От всего этого уже тошнит. Чимин просыпается и не чувствует себя живым, и это чувство настолько привычное, что даже бороться, кажется, нет смысла. Раньше, еще когда Сора была рядом, Чимин не чувствовал потребности заботиться о ком-то. Настолько, что собственные чувства и желания уже не являются первостепенными. Теперь они — что-то лишнее, от чего следует поскорее избавиться, и сейчас ничего, кроме грустной усмешки, это не вызывает. — Я никогда толком не умел говорить о том, что меня беспокоит, — признается он и замолкает. — Знаете, возвращение Чонгука в мою жизнь…не делает её легче. Дело не в нем даже, а во мне, понимаете? Не знаю почему, но я смотрю на него иначе, чем это было три года назад. Это настолько невыносимо в своей неправильности и… Не пойму, откуда все это появилось? Когда? А главное — почему? Мира качает головой: — Ладно, — с укором говорит она. — Вы до сих пор не оправились от смерти жены. Это так понятно. Как по учебнику. Но откуда вот это вот «неправильно»? Почему вы, собственно, так в этом категоричны? Чимин пялится на неё со странным скепсисом, ясно говорящим «так это же очевидно». — Но ведь все должно быть правильно. То есть, однажды я должен снова влюбиться в женщину, а не в семнадцатилетнего подростка, и начать все заново. Построить семью. Может накопить деньги и купить большой старый дом, где у нас будут расти дети, я стану профессиональным писателем, пожалуй, даже напишу несколько книг. Я буду жить счастливо, и все это благодаря тому, что я построил жизнь с правильным человеком. И когда это случится, настанет время, когда я пересеку черту, за которой, быть может, мне уже не захочется быть Чонгуку кем-то большим, чем просто отчим. И сама эта мысль … Чимин хочет продолжить, но что-то случается с его голосом: он шевелит губами, но не слышно ни звука, и он, черт подери, чувствует, как по онемевшим щекам бегут слезы. Мира кивает и кладет теплую ладонь Паку на руку: — Ну-ну, Чимин-щи, — произносит она, — у вас проблемы с восприятием мира. Вам кажется, что есть только «черное» и «белое», как следствие «правильное» и «неправильное», — уверенно заявляет она. — Взгляните на это вот как: любовь не то, что можно считать правильным или нет — само по себе. Вы любите змей? — Люблю ли я змей? — тупо повторяет Чимин. — Этому вас учат на психфаке? — Не ёрничайте, — хмурится она. — Я к тому, что если бы любовь делили на «можно-нельзя» лишь по чьему-то глупому мнению, которое социум считает верным, то люди не заводили бы себе необычных животных, не женились бы на чернокожих и не были бы никогда счастливы. Если мы перешли через этот глупый барьер расизма, почему тогда возраст и пол должны быть преградой? — Отлично, — говорит Чимин все ещё со скепсисом. — Мне это очень помогло. Она дружески похлопывает его по руке и убирает ладонь. Пак чувствует тепло там, где была ее рука. Чимин собирается сказать что-то ещё, но тут гаснет свет и начинается фильм. В свете экрана Чимин видит свою грустную улыбку в отражении ее глаз. — Вам нужно время, — произносит она. — Подумайте о том, что я вам сказала. Не будьте таким же идиотом, как и большинство населения Южной Кореи, все еще живущее в оковах предрассудков. Чимин уходит где-то на середине фильма, так и не дождавшись завершения основной сцены. Телефон вибрирует звонками от матери, Пак жмет на «сброс», включает магнитофон и изо всех сил газует. Двигатель немедленно отзывается низким утробным рычанием. Вскоре он уже едет по знакомой улочке, наслаждаясь тем, как легко «ниссан» преодолевает крутые изгибы. Он заглушает мысли музыкой, громко подпевая тупой песенке, пытаясь заглушить страх, который с каждой милей подступает все ближе, но ничего не выходит. Слова мисс Хо все еще звучат в голове пугающим «любовь не то, что можно считать правильным или нет». На него обрушивается огневая завеса картин из прошлого, они мелькают с такой скоростью, что рассмотреть их не удается, но после них остается ощущение тревоги и беспокойства. И вот, когда он уже проезжает мимо дома Хосока, динамики начинают петь «It's too cold in this town, сlose your eyes, lean on me», и, как по неведомому сигналу, без всякого предупреждения, на первом плане сознания появляется Чонгук: он сонно шагает на кухню в своих спортивных штанах, с нелепой прической с утра. Образ настолько ясный, настолько невозможно теплый, что к горлу подступает комок. Чимин слышит «почему тогда возраст и пол должны быть преградой?» голосом певца, словно он поёт это в песне, и делает глубокий вдох — в груди начинает болезненно покалывать, что приходится съехать на узкую обочину. Чимин силой гонит из головы все мысли и делает несколько успокаивающих выдохов, кладёт голову на мягкую обшивку руля. Отчаяние не то чтобы живет в каком-то определенном пласте сознания. Оно негромко пульсирует в висках, обычно его практически не слышно, но время от времени, когда мысли перестраивают своё направление, тихое жужжание превращается в громогласный вой. Чимин отъезжает из обочины и едет туда, куда ему, кажется, нужно было наведаться давно. Сора, наверняка, заждалась.

***

Дома тихо. На часах уже пять вечера. Чимин провёл у могилы Соры не без малого три часа и чувствовал себя как никогда опустошённым — как пустая коробка из-под пиццы, которую он каждые выходные заказывал из забегаловки на соседней улице. Снимая кроссовки и складывая их в угол, он поднимается к себе. Проходя мимо комнаты Гука, он останавливается. Странное неясное чувство толкает его в спину невидимой силой, но Чимин колеблется. Заходить не хочется от слова совсем. — Я слышу, как ты дышишь, — доносится в спину, как только Чимин отворачивается от двери. Он минуту мнётся с ноги на ногу, прикидывая в уме варианты побега, но в итоге все равно заходит. Чонгук проворно переключает экран компьютера, закрывая вкладку — видимо не ожидал, что отчим все же решится. Теперь на мониторе природа. Время от времени он бросает взгляды на экран. Чон еще не готов делиться мыслями и «вкладками», а Пак и не хочет совать нос, куда не просят. В какой-то степени он даже рад, что между ними все еще остается полоса «личного пространства», за которую не переступают, но вот такие моменты — когда он переключает вкладку, если Чимин входит в комнату — отрезвляют: как бы они не дружили, он все-таки его опекун, а Чон еще ребенок, и эти границы никуда не денутся, как их ни стирай. Наверно, это хорошо, но сказать, что Чимину не больно, значит соврать. Чимин официально отчим Гука всего несколько дней, но он уже грустит о том, что какие-то кусочки Чонгуковой жизни с неизбежностью от него ускользают. — Как дела? — неуверенно интересуется Чимин, застывая на месте и не зная куда себя деть. — Лучше некуда, — хмуро и с какой-то нелепой детской обидой. Чимин неловко улыбается: — Хочешь, прогуляемся? — в попытке сгладить напряжение. — Не могу, — отвечает Чон, — уроки делаю на завтра. Чимин кивает: — Отлично. Продолжай в том же духе. Он зачесывает волосы и уже идет обратно к двери, собираясь уйти, как Чонгук снова застает его врасплох: — Почему бы тебе не позвонить Хосоку? Чимин отвечает: — Ага… Может быть завтра. Чонгук спрашивает: — Вы поссорились? Чимину кажется, что он на допросе: — Нет. Просто поговорили. — Тогда почему не сейчас? — Я устал. Мне нужно отдохнуть, — почти у двери говорит он и захлопывает её за собой, пресекая все другие вопросы. Чимин забирается в постель. Он час лежит на спине, рассматривая потолок, и уже планирует спокойный тихий сон наедине со своей печалью, когда за дверью слышится шорох и в тонкую щель под дверью скользит сложенный надвое кусок бумаги. Расправив её, Чимин читает «ты все ещё хочешь прогуляться?». Он минуту сверлит аккуратный почерк, совсем не вяжущийся с образом Чонгука и вздыхает. В комнате тот не обнаруживается, и Пак спускается вниз. На кухне, противовес к ожиданиям не гремит посуда. Чимин садится за стол и тупо смотрит на записку, читая слова снова и снова, пока те окончательно не теряют смысл. — Ты готов? Низкий голос заставляет вздрогнуть и отвлечься от размышлений. Чимин успел было подумать, что дома только он, но вот его пасынок — возникает из ниоткуда, проходит мимо вразвалочку, останавливается у плиты и тянется к сковородке. Проведя рукой по черным растрепанным волосам, Чонгук шмыгает носом, водружает сковородку на плиту и открывает холодильник. Ждет он ответа на свой вопрос или нет — не ясно. — Хён? — Чонгук разбивает яйцо о сковороду, и пролившаяся на нагретую поверхность жидкость начинает пузыриться. Воздух пропитывается запахом еды, и живот Чимина, съевшего за весь день лишь попкорн, скручивает от голода. — Ты сегодня ходил куда-то? Утром тебя не было, когда я уходил в школу. Чонгук говорит это сковородке и разбивает об нее второе яйцо, видимо, для Чимина. Пак глупо моргает. Чонгук стоит спиной. Он плечист, высок, носит массивные толстовки и спортивные штаны, иногда очки — когда читает. В Чонгуке очень много того, что нельзя выразить словами. — Ты меня слышишь? — он звучит почти что разочарованно, а Пак вдруг осознаёт, что понятия не имеет, как на всё это реагировать. Не на самого Чонгука, который всё ещё кажется ему подозрительным, а на записку, действия и эти вот слова про «утром тебя не было», сказанные минуту назад. Чимин ловит себя на мысли, что хочет спросить «ты меня искал?», но это желание настолько нелепо, что вытесняется из головы, не успев до конца оформиться, потому что Паку не стоит строить иллюзии. Наконец, он говорит: — Ты хочешь прогуляться? И Чонгук кивает, ставя тарелку перед ним. Видимо, что-то в выражении лица старшего его до жути веселит, потому что он вдруг издаёт короткий смешок и щурит глаза, блеснувшие озорством. Чимин берёт ложку, пробует яичницу и удовлетворительно мычит: — Куда мы собираемся? Чонгук везет его, как выясняется, в тату-салон: Чимин как-то говорил, что тоже хотел бы себе сделать тату на тыльной стороне правого запястья — меньшую копию кометы, больше, как отломок, олицетворяющую его самого, чтобы, где бы он ни был, посмотрев на руку, увидел татуировку и вспомнил, что Сора — отломок его сердца. Конечно, это звучит до скрипа зуб сентиментально, но Пак чувствует, что это правильно. Даже сейчас, когда он объясняет все это незнакомому мужчине, зовущего себя мастером, пока тот натягивает перчатки из латекса и протирает Паку руку спиртом. — Маленькая версия кометы, как отломок, — говорит Чонгук, — больше похоже на меня. Ведь я — её сын. Чимину эта версия не заходит. Потому что слишком правдиво. — Нет, — заявляет Чимин, для уверенности качая головой. — Кстати, почему ты сделал себе татуировку именно на шее? — Не знаю. Мне показалось, татуировка на шее — это круто. — Но ты ее можешь увидеть только перед зеркалом. — Верно. Придется сделать еще одну, как у тебя. Напишу снизу — отломок «Пак Чимин», — смеется он. Чимина передёргивает. — Не смешно, — говорит он и отворачивается. Это очень приличный тату-салон, он расположен в торговом центре между булочной и кофейней. Мастер с кольцом седеющих волос вокруг лысой макушки выглядит, словно чей-то старый знакомый друг, его тонкие губы складываются в добрую улыбку, а из-под фартука выглядывает шерстяная клетчатая рубашка. — А у вас татуировок нет, — замечает Чимин, разглядывая чистые предплечья мужчины. — Сапожник без сапог, — отвечает он, включая аппарат. — Как вы переносите боль? Чимин сглатывает и сильнее цепляется за протянутую пасынком руку. Ладонь Чонгука теплая. Совсем не так, как ладонь мисс Хо.

***

Как только они выбираются на свежий осенний воздух, с Чимином будто что-то происходит — наверняка, сказывается пульсирующая боль в запястье на месте рисунка, — он словно вылетает из тела и парит в воздухе, рассматривая себя со стороны, так, словно он — наблюдатель. Адреналин испаряется, точно дым, растворяясь в крови обычной молекулой. Свежий ветер холодит щеку, забирается под замшевый пиджак, под подошвой ботинок хрустят разноцветные сухие листья. Чонгук что-то говорит, беспокойно рассматривая безучастное лицо Пака — его тонкие губы шевелятся в такт размеренному сердцебиению. Выражение его лица — смесь заботы и непонятной тревоги. Небо ясное, но из-за мигающих огней придорожных фонарей трудно разглядеть звезды. Чонгук говорит что-то еще, по-дружески хлопает по спине и обещает, что завтра больно не будет. Машина заводится с тяжелым лязгом. Чимин прислоняется головой к тонкому стеклу, от вибрации начинают стучать зубы и сжиматься виски, и это, похоже, единственная ниточка, которая связывает его разум с телом. Стоит ему включить мобильный, как прибор тут же принимается пищать и на экране загорается значок пропущенного звонка. Мать оставила длинное голосовое сообщение, напоминающее о том, что свадьба Сыльги состоится на выходных в загородном гольф-клубе «Лунная Соната». Чимин всё помнит, как и то, что вечером в пятницу — а это уже завтра — запланирован ужин-репетиция для близких, а в субботу на закате пройдет церемония, после которой в главном зале будет дан прием на триста персон. Эту свадьбу миссис Пак обдумывала всю жизнь. Чимин прослушивает все пять сообщений, идущих один за другим и несущих в себе лишь один смысл — не забыть, не опоздать, ничего не испортить, и тяжело вздыхает. Когда они приезжают домой, Гук берет инициативу в свои руки и готовит чай. Он ставит перед Паком дымящийся стакан зелёного и спешит в комнату — потому что «я еще не дописал доклад» и «теперь мне влетит от Мин-сонсенним». Чимин провожает его спину сочувствующим взглядом и, допив чай, поднимается к себе. Переодевается и слышит — тихий шелест бумаги, шорох перелистываемых страниц и стук пальцев о клавиатуру. Действительно учится. Чимин минуту прислушивается к этим успокаивающим звукам, чужим передвижениям, и забирается в кровать абсолютно умиротворенный. Он рассматривает конусообразную тень от уличного фонаря на потолке, рассеянно водит тыльной стороной руки по шероховатым обоям — жест, который убаюкивал его в детстве, но заснуть почему-то не может. Электронные часы на тумбочке показывают начало третьего, и, несмотря на то, что у Чимина выдался насыщенный день и глаза уже покалывают от усталости, сердце упорно и быстро колотится, а в животе будто кипит нервная энергия. Ненужные мысли о завтрашнем репетиционном дне вьются, точно насекомые, в голове, стараясь отыскать теплое укромное местечко. Чимин ворочается и ворочается, пока не устает от того, что не может просто заснуть, и сползает с кровати. Он прислушивается. Все звуки давно прекратились. В коридоре тишина. Чимин выглядывает за дверь и на цыпочках спускается на кухню попить воды. В гостиной он достает коробку из-под обуви и перебирает старые фотки — тех лет, когда Сора ещё была жива. Просматривая их один за другим, он замечает, что все они похожи в одном: Чимин всегда глядит перед собой, улыбается, Сора упрашивает Чонгука посмотреть в камеру, а не на экран мобильника, и сама забывает улыбнуться. Чимин гладит ее волосы сквозь бездушный слой глянца и говорит «прости», и «я не должен был так облажаться», и еще «это не должен был быть Чонгук». Отложив фотографии, он возвращается наверх, и ступеньки скрипят под его босыми ногами. На пороге комнаты Чонгука он замирает. Тот спит в одежде, свернувшись калачиком на одеяле и почти прижавшись спиной к стене; даже во сне его брови хмурятся. — Что ты делаешь, хён? — шепчет с кровати проснувшийся Гук. — Ничего, — отвечает Чимин, так же шепотом. — Не спится. — Хочешь, ложись со мной. — Я не… Полусонный, Чонгук встает с кровати, ловко раскладывает ее вторую половину, стараясь, чтобы обе части были вровень, и бросает на нее одну из двух своих подушек. — Залезай, — говорит он, почесывая щеку. Лишнего одеяла в комнате нет и Гук отдаёт ему свое, двигается вплотную к стене, чтобы хёну хватило больше места и хлопает по свободному месту — приглашая. — Куда ты сегодня ходил утром? — К Соре. Чонгук удовлетворённо мычит, откидывается на подушку и задумчиво произносит: — Я скучаю по ней. — Как и я. Чонгук хрипло смеется: — Мне нравится твоя татуировка. — Мне тоже, — отвечает Чимин тихо, почти беззвучно. — Отломок кометы Сора. Мальчишка кивает, переворачивается на бок лицом к стене и шмыгает носом. Он говорит в подушку, заглушая свой подрагивающий голос, «я знаю», говорит «этот отломок олицетворяет не тебя», и Чимин поворачивает голову, цепляя в темноте его затылок. Говорит «я знаю» и Чимин чувствует, что не может дышать. Чонгук так и не заканчивает мысль, и Чимин надеется, что это не то, что он думает, потому что так и есть, отломок олицетворяет не Сору, и даже не его самого. Чонгук засыпает и Чимин слышит его тихое, замедленное дыхание. Он смотрит ему между лопаток и произносит «потому что ты — её сын» так, будто бы это все объясняет; будто бы это может передать все его чувства, и даже если бы смогло − вряд ли это что-нибудь изменило.

***

Утро подкрадывается незаметно. Чимин, так и не сумевший заснуть, осторожно вылезает из-под одеяла, стараясь не разбудить Чона, шлепает босыми ногами по холодному полу и думает, какого черта он раз за разом продолжает вязнуть во всем этом дерьме. В ушах барабанит «почему тогда возраст и пол должны быть преградой» и не то чтобы слова мисс Хо перевернули кардинально все его мировоззрение, но явно пошатнули ту часть, отвечающую за самокопание. На кухонном столе − стакан воды и две таблетки от головной боли, которые он нашёл в аптечке, на часах − половина седьмого утра, а в голове полная сумятица. Тошнит уже. Чимин разглядывает аспирин в электрическом свете лампы и бросает их в мусор, резко сгребая со стола телефон. Наушники волочатся следом, пока он торопливо запихивает руки в пальто, ноги — в ботинки, и несколько долгих секунд утрамбовывает шнурки за язычок, чтобы не торчали. Дверь за ним захлопывается бесшумно, чтобы не разбудить, и Пак прекрасно понимает, что со стороны это очень уж похоже на побег. Впрочем, это именно он и есть, потому что чертов Чонгук с каждым днём разносит его мир на мелкие кусочки, а Чимин ничего с этим поделать не может. «Я сейчас приеду» пишет он Хосоку и хочет добавить, что вот, он не справляется и ему нужна помощь, но вместо этого скользящие по клавиатуре пальцы набирают «ничего не ел, буду голоден». «Окей» — через несколько минут приходит ответ. «Черин спит, так что не звони в дверь». Чимин садится за руль и смотрит на двигающийся карандашик в окне диалога, и что бы не писал Хосок, он не должен брать это близко к сердцу. Он сам себе припоминает собственное обещание, что разберётся. Утрясёт. Уладит. И смеется — не получилось. Не получается до сих пор. Крутящиеся в голове слова сами собой складываются в оправдания и предложения, достаточно жалкие, но в то же время предельно искренние и Чимина тянет смеяться. «Захвати пиво», — высвечивается на экране, и эти слова разбивают все сомнения в считанные секунды. Чимин заводит мотор. Он стучит в дверь — не так громко, как ему кажется. — Я же просил не шуметь, — немного невнятно говорит Хосок, наконец, появляясь на пороге. Над скрывающей половину лица маской виднеются покрасневшие воспаленные глаза. — Ты просил не звонить, — поправляет Чимин и от неожиданности ляпает: — Ты там заболел что ли? — Простуда, — смеётся Чон, пока возится с замком. — Что на этот раз? — То же самое, — коротко говорит Чимини. Хосок кивает. Потерев переносицу, он вяло машет рукой — мол, заходи, — и убредает в комнату. Чимин вздыхает и идет следом, чувствуя себя кем-то вроде трудного ребёнка — особенно когда друг сначала тратит едва ли не полчаса на поиски ингредиентов для сендвича, а потом, невзирая на вялую ругань, заставляет того выпить суп. Он ведёт его в пустую комнату и даёт свой костюм. — Что это? — спрашивает Чимин. — Одежда для репетиционного вечера, — поясняет он.

***

Репетиция званого ужина проходит в одном из самых маленьких залов гольф-клуба: официанты искусно накрыли фуршет. На сцене ансамбль из трех человек. Свет приглушен, по периметру зала расставлены лампочки и свечи, и комнату заливает тусклое свечение. Черин указывает Чимину на барные стойки в противоположных концах зала, как стюардесса, демонстрирующая запасные выходы. Они с Хосоком отправляются искать отведённые им места среди скопления пронумерованных столов, расставленных в центре комнаты. Чонгук, который подъехал на метро после школы, пробирается по краешку, стараясь не привлекать к себе внимания, к бару. Чимин отворачивается, ловит официанта с подносом и быстренько пропускает пару глотков виски — расслабиться, а когда это не помогает, выпивает еще два, чтобы сохранять невозмутимость. Потом он наливает себе бокал текилы и неохотно присоединяется к толпе гостей. Говорили, что будут только близкие, а незнакомых лиц пруд пруди. Чимин знакомых игнорирует. Притворяется, будто у него срочное дело, и быстро шагает сквозь толпу, кивком приветствуя, но не останавливаясь ни с кем пообщаться. Тут он замечает отца, который пробирается навстречу. — Сынок, — произносит он, подходит и обнимает. В своем синем костюме и бледно-лиловом галстуке отец выглядит элегантно. — Что ты тут делаешь? — Привет, пап, — отвечает Чимин. Он вдыхает знакомый запах его лосьона после бритья и снова чувствует себя ребёнком. Ему хочется обхватить его руками за шею и повиснуть мешком, как будто он снова поднимет его на руки и отнесет в комнату, чтобы уложить спать. Сыльги стоит у буфета и оживленно беседует с кем-то из подружек невесты. Она выглядит прекрасно: на ней обтягивающее черное платье, темные волосы уложены в сложную прическу. — Привет, медвежонок, — говорит Чимин, наклоняется и целует в щеку. — Шикарно выглядишь. — Спасибо! Она щебечет о том, как долго искала платье, а Чимин тупо кивает, слушает ее вполуха, то и дело мотая головой — его коктейль таинственным образом испарился, а выпить хочется безумно сильно. Черин уводит её к матери, и благодарно кивнув сестре, Чимин направляется к бару, натыкаясь там на хмурого Чонгука с полным бокалом бесцветной жидкости в руке. — Эй, — говорит Пак, — развлекаешься? — Вовсю, — бубнит тот невесело. — Что у тебя в бокале? — Тоник. Чимин неверяще приподнимает бровь. — И капелька джина, — добавляет Чонгук под пристальным взглядом. Он отвечает не то слишком сдержанно, не то и вовсе безэмоционально, чёткими и короткими фразами, и даже не спрашивает, почему хён ушёл, не разбудив его. Чимин ловит себя на мысли, что не должен позволять Чонгуку пить. — Мы можем серьезно поговорить кое о чем? — Хён. Он не говорит «не пытайся читать мне лекции о вреде алкоголя» или «я уже взрослый, чтобы решать самому», но хрипит это своё «хён» — басит негромко, специально понижая голос, и от этого внутри что-то замирает. — У нас не так-то много правил, — продолжает Чимин. — Хён. — Я не могу тебя контролировать, когда ты в школе. Или со своими друзьями. Мне остается только верить, что ты достаточно умён, чтобы принимать правильные решения. — Хён. — Я не хочу, чтобы ты пил у меня на глазах, — наконец, выдыхает он и силы, как будто, иссякают. Минуту Чонгук задумчиво рассматривает его, потом как-то странно усмехается: — Вообще-то я провожу время в основном с тобой. Друзей, если ты не заметил, у меня нет. И, конечно, один праздничный коктейль под твоим бдительным присмотром — это максимум… Чимин вздыхает и качает головой. Пытаться Чонгука контролировать заведомо плохая идея — он не глуп, его здравомыслию можно позавидовать, как и основательности в любом деле, за которое он берётся, но ему всего лишь семнадцать, а это уже повод для переживаний. Не успевает Чимин додумать свою мысль, к ним подбегает Хосок. «Слушай хёна» улыбается он Чонгуку и говорит «не пей больше одного бокала» — подмигивает и внезапно притягивает к себе, захватывает за шею и яростно ерошит волосы на макушке. Чонгук смеется, вырывается отчаянно и, наконец-то оказавшись на свободе, оказывается выглядящим так, словно болтался в стиральной машинке. Чимин отворачивается. Он тоже так хочет — смеяться непринужденно и прикасаться без задних мыслей. — Ну что, — спрашивает Черин, выплывая из ниоткуда и беря Пака под руку, — тебе здесь понравилась какая-нибудь девушка? Чимин оборачивается, смотрит на Чонгука и Хосока, пока они тихо о чем-то переговариваются, и вздыхает. — Ни одна. Шаферы толпятся у бара, где Намджун завел шумный разговор о политике, о спортивных командах, о том, какой бы актрисе он присудил Оскар. Юнги курит и разговор поддерживает вяло. Черин бросает его здесь и ему нечего сказать, и некуда спрятаться. Он боковым зрением наблюдает, как какая-то миловидная девушка подходит к Чонгуку, как сужаются его глаза, пока она о чем-то стеснительно говорит. Начавшее было подниматься настроение тут же исчезает, испаряется, словно капля воды на солнце. Эта картина болтающего с девушкой пасынка оставляет на душе неприятный осадок. Осадок этот не вымывается никакими шотами текилы, закусками, разговорами, которые по большому счету have no meanings. Словно он, этот осадок, осел глубоко внутри сетчатки, на лёгких, на обратной стороне кожи, по венам и даже в кишках настойчиво зудит это глухое раздражение. — Весело тут, — говорит Минджун. — Потому что есть выпивка. — А девицы тут какие-то скучные, — зевает Дэсок. Чимину их разговор кажется каким-то бессмысленным. Он печатает смс Хосоку, блокирует экран, поднимает голову, ища глазами Чонгука, и не находит. К нему подбегает Намджун: — Чимин, — окликает он, — вы позвали Донсука? Чимин хлопает глазами — смысл вопроса доходит до него не сразу. Донсук и Юри. Вот черт. Он успел забыть, что они тоже приглашены. Как будто у него других проблем мало. — Да, не беспокойся. Уверен, что все будет хорошо. Хосок находит его у выхода в уборную. Просит идти следом и растворяется в толпе. Все благополучно рассаживаются по местам, когда Чимин, наконец, находит своё имя в списке под номером «семь» — тот же стол, за которым сидит Хосок, Черин и Чонгук. Мать в своем оранжево-розовом платье выглядит блестяще, потягивает вино с противоположного стола, и с довольной улыбкой оглядывает зал. Она наклоняется к отцу, а тот поминутно целует ее в лоб и барабанит по столу пальцами в такт музыке, радостно отвечая всем, кто останавливается с ним поздороваться. Чимин вдруг улыбается — родители лучатся, трепещут от радости, и Пак любит их как никогда. В зале стоит шум — присутствующие болтают обо всем и ни о чем, перешучиваются, сплетничают о знакомых, родственниках, и все идет гладко; но тут кто-то стучит ножом по бокалу, жених поднимается на ноги, и в зале наступает тишина. — Мы с Сыльги очень рады, что все вы смогли прийти на наш праздник. Гости начинают хлопать. — Первое слово я хотел бы предоставить лучшему другу моего брата, по совместительству брату невесты. Чимин слышит собственное имя и удивленно округляет глаза — смотрит по сторонам в поисках помощи и чувствует себя пытающимся сопоставить круглое и квадратное — настолько услышанное не вяжется с реальностью. Чимин тормозит минуту и с ужасом замечает, что все аплодируют. Это, что, какая-то шутка? — Чимин! — нервным шепотом окликает его через стол Черин. — Вставай, — подталкивает в спину Хосок. Чимин скидывает с себя руки друга, вяло машет остальным в знак тишины и неосознанно вжимает голову в шею от радостных возгласов со всех сторон, пытаясь понять, чему именно все так радуются — его предстоящему позору? Он медленно поднимается, оборачивается и видит, что на него выжидающе таращатся примерно пятьдесят пар глаз. Тут до него доходит, что он, похоже, перебрал — окружающее видится словно издалека, сквозь толстый слой непротертого стекла. — Тебе надо выпить, — советует Черин шепотом. — Ты даже не представляешь, насколько ты права, — громко отвечает он — достаточно, чтобы весь зал взорвался смехом. Сестра протягивает свой бокал. Ведущий зовет его на сцену. Чимин передвигается будто во сне — ноги ватные, словно и не держат совсем. Он поднимается на выступ, чувствует себя человеком, который тащит на Эверест рюкзак, набитый камнями, и не может отделаться от мысли, что выглядит как последний идиот. Он поворачивается лицом к заполненному залу, сверкающему желтыми огоньками свеч, глубоко вдыхает и про себя считает до трёх, пытаясь унять дрожь в коленях. — Как и многие из вас, я не мастер говорить, — произносит Чимин. Язык с трудом ворочается в пересохшем рту. — Кажется, последний раз я что-то такое говорил на свадьбе Черин, и если вы там были, то должны помнить, чем все это кончилось. По залу порхает громкий смех. Чимин фокусируется на своём столе с табличкой «семь»: Хосок встревоженно смотрит на него широко раскрытыми глазами, Черин качает головой. — Я хочу сказать, пусть тот тост и получился неудачный… — Отличный был тост, чувак! — кричит кто-то и хохочет. Тут со скрипом отодвигается стул, и заинтересованные лица тотчас же поворачиваются в сторону, отвлекаясь на звук. В ушах противно звенит, не то от скрипа железа о кафель, не то от алкоголя, и Чимин хмурится, вглядываясь в долговязую фигуру Чонгука, который теперь идёт прямо к нему: — Я продолжу твою речь, хён, — говорит он, — садись. Чимин садится. Он, конечно, соврет, если скажет, что ему не стало от этого легче. Он отхлебывает из стакана виски, слушая вполуха тихий шепот людей вокруг, и наблюдает за тем, как Чонгук втаскивает на крохотную сцену себя и возится с микрофоном, который издает тот непередаваемый звук, от которого обычно хочется заткнуть руками уши. Он неуверенно кашляет и сдавленно хрипит: — Всем привет, если кто не знает, меня зовут Чон Чонгук. Он неловко улыбается и обводит взглядом зал, то и дело спотыкаясь о Чимина. У Пака начинает покалывать запястье — там, где отломок кометы, объятый пламенем несётся вниз. Он непонимающе пялится на сцену. — Наверняка вы все задаетесь вопросом, что я могу сказать по такому важному поводу, — он поворачивается лицом к Сыльги, которая ободряюще ему улыбается, и переводит взгляд обратно. — Видите ли, я знаком с невестой и многими из вас только благодаря Чимину — моему хёну. Мы познакомились всего несколько лет назад, но день, когда я встретил его впервые, — он переводит дыхание, — был самым лучшим днем в моей жизни. Чимин вздрагивает. — Я просто хотел сказать, — произносит он, и Чимина настораживает, как неотрывно его пасынок смотрит ему в глаза — этот взгляд впивается в него так цепко, что кажется, пронзает насквозь как нож. Сердце начинает колотиться так, будто вот-вот взорвётся. — Чимин-хён, я люблю тебя. У Черин, сидящей по правый бок от Пака, отваливается челюсть; раздается общий вздох изумления. Все внутренности Чимина болезненно сжимаются. — Я знаю, для тебя я всего лишь ребенок, — искренне выдыхает Чонгук в микрофон, и его проникновенному голосу очень хочется верить, — но я всегда представлял, что бы я сказал тебе, будь у меня такая возможность. Я бы сказал, что ты, несомненно, самый красивый мужчина, которого я когда-либо видел. Ты добрый, умный, веселый, остроумный, сексуальный и такой очаровательный, правда, очень очаровательный! Я бы с радостью отдал десять лет жизни за то, чтобы быть старше и соответствовать твоим критериям. И хотя я совсем мелкий, и тебе отнюдь не пара, я знаю, что ты — тот идеал, с которым я буду сравнивать всех тех, кого встречу в будущем, но никто никогда с тобой не сравнится. По крайней мере, благодаря тебе мне есть, к чему стремиться, верно? Ты мой отчим, и вероятно, ты даже не думаешь обо мне в таком ключе. Но я решил, что мне станет немного легче, если я тебе во всем признаюсь. Хён, я лишь хочу сказать, что и не думал проявить неуважение, выступая на свадьбе твоей младшей сестры, и ты отличный опекун, и я надеюсь, ты всегда будешь понимать, как сильно я ценю то, что ты рядом. И я хочу, чтобы ты знал — мысли о тебе помогли мне пережить чертовски трудное время после смерти мамы, и я всегда, поверь, всегда буду тебя за это любить, — Гук обводит взглядом застывшую в оцепенении толпу, внезапно смущается и застенчиво поднимает бокал. — И Сыльги-нуна, я лишь хотел пожелать тебе всего самого лучшего — ты этого заслуживаешь. Прошу прощения, — он торопливо слезает со сцены. Раздается несколько шокированных хлопков и нервный смех. Чонгук не возвращается к столу, он стремительно шагает к выходу, стараясь не смотреть по сторонам; до Чимина доносится гул короткого диалога, и затем на сцену поднимается сестра. В помещении снова воцаряется тишина.

***

Чимин вскакивает со стула внезапно даже для самого себя и, резко дернувшись, случайно ударяется коленом об острый край стола. В сознании все еще плавают смазанные обрывки последних двух минут − тяжелое месиво из сотен непроницаемых лиц и растерянного — одного, отчего Чимин выдыхает грузно и трет глаза кончиками пальцев. В ушах противно звенит акустический треск микрофона и он хмурится, вглядываясь в стремительно удаляющуюся фигуру своего пасынка. Реальность подступает медленно и бьет наотмашь — опускается тяжелой пощечиной и пониманием, что пытаться перемотать всё назад просто бессмысленно. Он делает шаг вперед, но кто-то упорно не дает ему сдвинуться с места — цепляется и тянет вниз, словно в какую-то пропасть. Этим кем-то является он сам. Гости смотрят выжидающе, и от этого немого напряжения по коже бегут мурашки, а сердце стучит, словно боевой барабан. Чимин замирает и больше не может двигаться. Чонгук останавливается тоже и оборачивается, словно чувствует, что вот прямо сейчас что-то произойдёт — по масштабу близкое к катастрофе. «Будь я проклят» читает Чимин по губам. Видит отчаянный взгляд и буквально ощущает на рецепторах, как мысли в подростковой голове всплывают мелкими пузырьками страха и лопаются, бурлят, закипают. Виски Пака начинают пульсировать. Все будто плывёт. Раздаётся грохот, звон падающего стекла и смутно знакомый голос ввинчивается в беспорядочные мысли. Чимин ловит перекошенное лицо Донсука, который буравит его упреждающим взглядом, пока в мозге одна за другой отмирают клетки здравого смысла. Чимин усиленно моргает, пытаясь отогнать оцепенение. Поворачивается обратно, но Чонгука нет. Голос ведущего тает вдали, все звуки испаряются, приобретая фоновый характер, комната превращается в узкий и длинный коридор, и единственное что он слышит после — то, как резко шаркает по роскошному ковру подошва его начищенной обуви. Сердце набатом стучит в груди. Отдалённо Пак чувствует, как с каждым торопливым шагом скользит плюш под его ногами. Каким-то шестым чувством он осознает, что за спиной кто-то есть, ощущает вибрацию от чужих движений, но не может обернуться, не может попросить оставить в покое, не может перестать задыхаться. Из тяжелых дверей он вываливается в очередной коридор, бесконечно тянущийся в пустоту, пробегает мимо дверей других залов, мчится через фойе и спрыгивает из парадной двери на прохладный ночной воздух. Чонгука нет. Чимин думает, что если в этот момент ему вырвать сердце, то придется держать орган грузовыми цепями: настолько оно тяжелое. Ноги начинают неметь. Странное чувство тревоги обступает со всех сторон, сжимает горло, давит на ребра невидимым грузом, садится на плечи безысходностью и Чимину кажется, что вот-вот случится катастрофа. Он переводит дыхание — вдох-выдох, — дожидаясь, пока мысли придут в относительный порядок. Как и сердце. Глупый орган — оно где-то в горле, бьется надрывно, кажется, стоит вздохнуть глубже, и оно вывалится в рот, продолжая безумствовать между зубами. Плотно прижимается к стене и съезжает по ней вниз, прижав ладони к лицу. На подъездной дорожке под электрическими лампами никого нет. — Чимин-и, — на дорожке появляется отец — неожиданно и непрошено. Приближается и встает рядом. — Привет, пап, — вяло приветствует его Чимин. Отец хмурится и задыхается от того, что бежал через всё здание на большой скорости, но взгляд его глаз ясен и проницателен. Словно он помнит. — Сора, — запинаясь, произносит он, — умерла? Чонгук сказал…он сказал… — Да, пап. Она умерла. Отец запоздало кивает. — Когда? — Больше года назад. Говорить получается с трудом. Во рту пересыхает — язык прилипает к нёбу, и получается мерзкий звук, похожий на чавканье, когда он открывает рот, чтобы глубоко вдохнуть. Отец молчит — тоже. Повисает та самая пауза, когда глаза беспокойно скользят туда-сюда в поисках невидимых ответов. Чимин трёт глаза и уже всерьез подумывает о том, чтобы попросить его уйти, но отец, наконец, говорит: — Я знал? Чимин хочет, чтобы всё закончилось. Он говорит: — Папа, прошу… Отец качает головой — отступать он не собирается. Не сейчас, когда, наконец прояснилась предававшая его так долго память. — Я знал? — Папа… Отец не поддается — он все хватается за эту соломинку, пытаясь выплыть из этого болота неизвестности, когда сегодня ты помнишь одно, а завтра и этого уже нет. Его веки начинают дрожать. Голос ломается: — Я знал? — Иногда ты об этом знаешь. Но в основном не помнишь. Его глаза наполняются слезами, и он говорит: — Прости… Сколько же тебе пришлось пережить, а я не смог быть рядом. — Все в порядке, пап. В этом нет твоей вины. Он говорит: — Я рад, что у тебя есть Чонгук. Вы многое пережили вместе. И Чимин ломается. С силой жмурится, а когда открывает глаза, то в его взгляде — почти осязаемая боль вперемешку с грустью. Отец невольно сглатывает. Протягивает руки и гладит по голове. Медленно, ласково, пытаясь вложить всю свою заботу, которую, работая врачом, всегда прятал в себе — потому что это единственный язык, возможный здесь и сейчас. Из-под коротких и мокрых ресниц, как пули, вылетают слезы — Чимин судорожно выдыхает и падает к отцу на грудь. Макушкой он чувствует его твёрдый подбородок. Впервые он плачет у отца на груди — странное, сложное чувство. Когда слезы высыхают, Чимин выдыхает устало и утыкается лбом отцу в плечо, пряча взгляд, чувствуя, как холодные пальцы сжимают сутулое плечо. Отец говорит «в детстве ты никогда не плакал», говорит «мы с мамой думали, что с тобой что-то не так» и Чимин почти улыбается. Он отходит на шаг и слушает — отец говорит «скоро все закончится», говорит «все обязательно будет хорошо», и Чимин почти ему верит. Отец поправляет свой лиловый галстук и слабо улыбается: — Давай вернемся. Чимин кивает: — Я скоро приду. Через минуту. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спрашивает он, вглядываясь в красное лицо сына. — А у меня есть выбор? — Ты сильный, сынок. Ты справишься. Затем он убирает руку, ободряюще хлопает по щеке, и уходит — дымка мнимого благополучия тут же рассеивается, снова приобретая свою прежнюю форму — боль, отчаяние, боль и, черт побери, отчаяние. Отец заходит внутрь, а Чимин таращится в иссиня-черное небо, дрожа то ли от холода, то ли от недавней вспышки чувств. Он запускает пальцы в волосы на затылке, сжимает их в кулаке, но от лишних мыслей это все равно не спасает. Он таращится в пустоту и думает — рад ли сейчас? Чимин сам не понимает, почему вдруг все так обернулось — за последние полчаса произошло слишком много всего, и Чимин просто не был к этому готов. Чонгук просто взял и вылил на него все это дерьмо, а сам куда-то исчез. Да и он хорош — сидел истуканом, а когда сорвался с места, взяв с собой лишь глупый орган, колющий спазмами грудь, забыл, что во всем этом нет будущего. Чимин думает, что людей было больше сотни и удовлетворения от этой мысли не чувствует совсем, только странное беспокойство кусает желудок. И запоздалые отголоски рациональности холодят душу — потому что у них изначально не было никаких шансов. Отчим и пасынок! Какая ирония. Чимин невольно ёжится и бездумно смотрит куда-то сквозь дома и рекламные щиты, вдыхает полной грудью и пытается всем собой почувствовать хоть что-то отдаленно отдающее теплом, ведь глубоко подсознательно, внутри себя, он безумно к этому рвался. К взаимности, казавшейся такой далекой и нереальной. Но не ощущает ничего, кроме липкого страха. И отнюдь не за себя. Чимин криво усмехается, прячет руки в карманы и пропускает тот момент, когда из полумрака стоянки появляется тёмный силуэт. У него болит голова, сердце и всё тело, предметы туманятся в глазах, но он всё же узнаёт его — Чон Донсук выглядит таким же помятым. На нем брюки от костюма и белая рубашка, волосы выглядят так, будто из душа он попал прямиком в аэродинамическую трубу. Глаза горят ненавистью. — Чимин-щи, какой же…— цедит он сквозь плотно сжатые зубы, но Чимин не даёт ему закончить: — Ты опоздал, — говорит он. Донсук скалится. Чимин старается улыбнуться в ответ, но не получается: взгляд цепляет короткое движение — рука скользит к бедру, чтобы быстро пробраться под пиджак и вытащить оружие. И это не удивительно, потому что для Донсука Пак Чимин — плохой парень. Но Чимин мотает головой, пытаясь отогнать ненужные образы. Ну не способен же Донсук убить его? Как оказывается — способен. Пистолет Чона — шестизарядный револьвер 38-го калибра, точно из какого-нибудь блокбасетра, — один из тех револьверов, в которые сначала вставляют патроны, потом демонстративно вращают барабан со щелчком в конце. Чимину все кажется сном. Галлюцинацией. Выдумкой. Ну не способен же Донсук убить его? Он прикрывает глаза, но картина того, как Чон старший стоит в кабинете у дорогого стола красного дерева и заряжает револьвер не покидает его сознание. Черт подери, как можно держать в пригороде Кореи пистолет? У Донсука же маленький ребёнок. Он что, не боится риска обнаружения детьми холодного оружия? Чимин моргает. Донсук держит оружие уверенно. Он не целится — рука опущена. На секунду Чимина простреливает понимание — это реальность. Самая что ни на несть настоящая реальность — Донсук издает тихий сдавленный звук и прицеливается Паку прямо в грудь. Чимин резко выпускает воздух из легких. В него никогда раньше не целились, но, как и многие из тех, кто переживал трудности потери жены, он себе неоднократно представлял эту версию собственной смерти. Их было много — версий, но смерть от оружия почему-то всегда казалась одной из самых желанных. Он достаточно красочно воображал, под каким углом в него будут целиться, как именно он это воспримет. В его мыслях он всегда улыбался. Только вот странно, попадая сейчас в ситуацию из воображения, Чимин не чувствует в груди той самой легкости, которую так ярко представлял. Что-то странное творится с силой его тяжести: внезапно он чувствует, будто весит полтонны, ботинки словно прибиты гвоздями к полу, а спина так сжалась, что выпрямиться кажется невозможным. Чимину остается только таращиться на пугающе темный ствол револьвера. — Чимин-щи, — снова произносит Донсук. — Донсук, — отвечает Чимин и понятия не имеет, что делает, чем думает и думает ли вообще, когда говорит:  — Как дела? Его голос дрожит, так же как и его пальцы. — Так себе, — бормочет Чон, лицо его озаряет гримаса, которая пугает Чимина почище пистолета. — Если честно, хреново. Чимин кивает, некстати вспоминая слова Хосока, что прошлое должно оставаться в прошлом, что для того оно и нужно, чтобы вспоминать иногда и, может быть, осознавать свои ошибки. Чимин, быть может, мог бы его послушаться, но прошлое слишком глубоко погрязло в нём, чтобы от неё так легко избавиться, хотя бы потому, что первый — её сын, а второй — бывший муж. Донсук крутит барабан с колесцовым замком. Чимин слышит этот щелчок издалека. Он разглядывает потное красное лицо напротив и судорожно думает, что надо его разговорить, впихнуть как можно больше слов между собственной грудью и дулом пистолета. Трудно убить человека на середине фразы. По крайней мере Чимину хочется в это верить. — Ты что, хочешь меня застрелить? — спрашивает Чимин. Голос не похож на привычный и плохо слушается. — Ты, кусок говна, превратил моего сына… в…в… Ты, блядь, ничтожество! — орет Донсук так, что Пак вздрагивает всем своим естеством. — Ты превратил его в это! А я, как полный идиот, доверил его тебе. На секунду Чимин замирает. Он думает, что Донсук не прав. Думает, что Чонгук превратил его, Чимина, в «это». Но это — ложь. Все это время он собственноручно себя лепил таким, каким он является сейчас. Он сам сделал «это». Он сам полюбил. Никто его не заставлял. — Донсук, — говорит Чимин, — не хочешь же ты меня пристрелить? — Ну, у тебя нет семнадцатилетнего сына, которого совратил тридцатилетний вдовец — муж бывшей жены! — Послушай, Донсук… — Будь ты проклят, Чимин. Он подходит на два шага ближе, так, что Паку видно, как дрожит от гнева его подбородок, как яростно набухли вены на шее, и прицеливается аккурат Паку между глаз — металл соприкасается с кожей и кажется скользкой от выступившей испарины. — Ты… Зная, что он — сын Соры. Зная, что он — мой сын… Как ты только посмел, — выплевывает он, тыча в него пистолетом. — Новая стадия скорби? Отрицание, гнев, жалость к себе и растление малолетних? По телу пробегает дрожь, куда более сильная и безжалостная, чем вызванный холодом озноб. Чимин просит: — Донсук, пожалуйста, успокойся. — Заткнись! Только попробуй сказать что-нибудь и я вышибу твои мозги. — У тебя ведь Юри, Хёнджин, и они… — Не смей говорить мне о детях, понял! Не смей! — Донсук. — Заткнись! Заткнись, или я тебя пристрелю! — орет он, чуть не плача. Он затыкается. Донсук дышит тяжело, сверлит взглядом, пот на его лице блестит в свете фонарей. Его длинный и узловатый указательный лежит на спусковом крючке, большой — на барабане, и Пак с ужасом осознает, что его вот-вот пристрелят. Он закрывает глаза — дуло, приставленное между бровями, не вызывает ничего, кроме страха и раздражения. Чимин понимает — капитуляция неизбежна. Они одни и Донсук не станет его жалеть. Его рука не дрогнет, пока мотиватором будет оставаться его собственный сын. Чимин пытается смириться. Пытается вызвать в памяти образ Соры. Пытается принять неизбежное — будь что будет, и если ему суждено умереть, то умрёт он с правдой на устах. «Я люблю его», — бормочет он едва слышно, точно молитву повторяя раз за разом, и видит под закрытыми веками: вот Чонгук улыбается, вот он выходит на сцену и вот — признается. Чимин выпускает комок воздуха — кажется, он готов. — Что здесь, черт подери, происходит? Голос врезается в уши истерическим криком. Узнав в нём Хосока, Чимин вздрагивает и открывает глаза. Черин, стоящая рядом с ним, верещит от ужаса. Они топчатся в проеме двери, открыв от изумления рты. — Все в порядке, — поясняет Чимин. Его голос хриплый. — В порядке? — переспрашивает Хосок и буравит обеспокоенным взглядом, кричащим «ты, блядь, серьёзно?». — Опусти пистолет, — говорит он, медленно приближаясь. Привычка Хосока вмешиваться в Чиминову жизнь и спасать его от передряг начинается в далёком детстве, и проходить не желает даже сейчас — под прямой угрозой смерти. Лучше бы ему остаться в здании, но нет — шило в заднице не дает сидеть спокойно. Постоянно мечется, переживает. Как же Чимин себя за это ненавидит! — Не подходи! — Донсук переводит револьвер на него. Чимина окончательно простреливает гнев. Он может угрожать ему, но не его близким: — Все в порядке, я — твоя цель, оставь их. — Он совратил моего сына! — произносит Донсук срывающимся голосом. — Ладно, — Хосок делает шаг вперёд, когда пистолет снова целится Чимину в голову. — Тебе больно. Ты хочешь отомстить. И это понятно. Но, поверь, это не выход. Если ты любишь сына, ты должен принять выбор, который… — Выбор? О каком выборе ты говоришь? Чонгуку только семнадцать. О, нет-нет. У него не было выбора, точно так же, как у Чимина — сейчас. — Донсук, — мягко настаивает Хосок. — Ты хочешь его убить, и никто тебя за это не осудит, но ты же не думаешь, что это выход из положения. Тебе больно, сердце кровью обливается, все перевернулось с ног на голову. Но убийство — не решение. Всех нас бьет жизнь. Но мы оправляемся и меняемся. Принимаем и живём дальше. — Он не заслуживает того, чтобы жить, — выдыхает Донсук и пистолет начинает дрожать в его руке. — У тебя есть семья, разве нет? Ещё один сын? — Да, — кивает тот, подрагивая губами, но не отводя пистолета. — Тогда ты в первую очередь должен подумать о них, — твердо говорит друг. — А потом о себе, о том, какие тебе предстоят перемены, как ты со всем этим справишься. Потому что ты справишься. Потому что ты любишь сына таким, какой он есть. Но если ты спустишь курок, у тебя не останется выбора — Чонгук тебя возненавидит. Ты к этому готов? Донсук таращится на него, затем на Чимина, дрожа и потея, и Паку уже хочется, чтобы он нажал на спусковой крючок — лишь бы не видеть, как его лицо искажает боль, которую причинил он, — Чимин только и делает, что причиняет окружающим боль, — потому что отчасти Донсук прав. — Ненавижу тебя. Чимин понимает и принимает, говорит спокойным голосом «все в порядке», добавляет тихое «я готов», но готовым себя почему-то не чувствует. — Заткнись, черт тебя подери! — раздражается Хосок. Чимин говорит «жми». Повисает тишина — плотная и почти осязаемая. Донсук смотрит долгим взглядом и — о чудо — печально улыбается, и эта его улыбка впечатывается в сознании Пака так прочно, что за то время, что у него осталось, он просто не сможет её забыть. — Мой сын… Чонгук… хороший мальчик, а ты… Ты… Глухой щелчок, с которым снимается предохранитель, раздаётся за секунду до того, как створки дверей расползаются в стороны и в проеме внезапно появляется запыхавшийся Чонгук. Чонгук бросается на отца, перехватывает пистолет, и прежде чем они оба, увлекаемые инерцией рывка, падают с ног, раздается оглушительный грохот, перекрывающий все остальные звуки — Донсук всё-таки жмёт на курок. Из дула вырывается вспышка. Чимин достаточно быстро ловит в фокус падающий на булыжник пистолет. Ловит то, как верещит Черин, как кричит Хосок, показывая на него пальцем, но не слышит ни единого звука. Отстраненно Чимин думает, что Чонгук очень красивый. У него жёсткий взгляд и ямочка на правой щеке, которая угадывается, даже если он не улыбается, а просто стискивает зубы. Галстук-бабочка его пасынку идёт до безумия. Чимин замечает испуг в черных дисках зрачков своей сестры и недоумевает, куда же попала пуля. Донсук, поверженный сыном, лежит на одном боку, Чонгук — на другом, Черин что-то кричит, оглядывается в растерянности, ошеломленный Хосок не может сдвинуться с места. Чимина сковывает подозрение, по спине бежит холодок. Почему Чонгук не двигается? Звуки все ещё отключены его испуганным сознанием, или что это ещё может быть? Кирпичи неровной стены через пиджак впиваются ему в спину. Чимин мотает головой — нет-нет-нет, пуля ведь не могла попасть в Чонгука? Сердце тяжелым камнем ухает вниз. Ну же, пожалуйста, шевельнись, встань, дай понять, что ты жив. Чимин шепчет «Чонгук, пожалуйста», шепчет «я куплю тебе машину, если ты просто пошевелишь рукой». И Чонгук шевелит. Чонгук встает. Он смотрит круглыми от ужаса глазами, и Чимин так счастлив. Невероятно счастлив. Он собирается сказать это вслух, но язык становится неподъёмно тяжелым. Лицо пасынка вдруг начинает плыть, размываться на мелкие пиксели, веки — сонно закрываться. Медленно начинает возвращаться слух, и буквально за секунду сносит ударной волной тошнотворных ощущений — рубашка становится влажной и горячей. В животе разливается неприятное тепло, и Чимин вдруг понимает, что лежит на холодном асфальте, таращась на металлический каркас навеса. — Чимин! — кричит Черин, падая рядом на колени. Она кладёт руки ему на плечи, и Чимину хочется ее успокоить, объяснить, что все в порядке — он просто немного ослаб и ему нужен отдых. Сквозь цветные мушки перед глазами, он видит, как набухают капельки пота на шее друга детства, когда он встает на колени и наклоняется над ним, видит, как у Чонгука на виске бьется жилка в ритм с ударами сумасшедшего сердца. Он безумно хочет объяснить им, что все в порядке. Но не может произнести и слова. Пак чувствует себя слабым, почти сонным, и смутно осознает, что вокруг него на дорожке собралась толпа. — Звони девять-один-один, — приказывает Хосок Чонгуку, а тот застыл на месте и таращится на отчима испуганным взглядом. — Чонгук! — окликает его Хосок. Он моргает и достает из кармана сотовый. — Все хорошо, — говорит Чимин, но его, похоже, никто не слышит. Чимин не может понять, что происходит. Первые несколько секунд его не покидает едва уловимое, но стойкое чувство, что он упускает что-то важное, и эта крутящаяся в подсознании мысль настолько абстрактна и расплывчата, что Чимин не просто не может выразить это ощущение в словах, но и не может его понять. Хосок отрывает руки сестры от его плеч, стягивает пиджак и расстегивает рубашку. — Ничего страшного, — спокойно говорит он. — Ничего страшного. Его теплая рука касается чувствительной кожи живота, причиняя Чимину жгучую боль; он пытается уйти от причиняемого дискомфорта и ударяется затылком о булыжник. Другой рукой — теперь она в крови — Хосок ощупывает ему грудь. — Держись, Чимин, — произносит он, крепко прижимая его к себе, и отрывает кусок своей рубашки, чтобы вытереть кровь. Чимин не может понять, откуда она вообще появилась. — Ты меня слышишь? Эй. — Да, — отвечает Чимин, и голос глухо отдается в ушах. Он чувствует бесконечную усталость, которая постепенно опускается на его плечи. — Замечательно. Послушай меня. Все будет хорошо. Мне нужно тебя чуть-чуть повернуть. Чонгук, положи ему руки под голову, чтобы он не ударился. Чонгук! Возьми себя в руки и делай, что я говорю! Отрывками Чимин улавливает, как кто-то просовывает руки ему под спину и поворачивает на бок. От резкой боли перед глазами плывут радужные круги. Затем его снова возвращают в исходное положение. — Пуля прошла насквозь. Чонгук начинает дрожать пуще прежнего. Реальность вокруг закручивается и оплавляется по краям, когда Чимин закрывает глаза, и чья-то широкая ладонь гладит его по волосам, а потом целует в лоб, но это, скорее всего, Чимину просто кажется. Он открывает глаза, усилием воли заставляя себя не заснуть. Над ним — Чонгук. Его пальцы поглаживают кожу головы, губы быстро-быстро шевелятся. Чимин хочет сказать ему, что не стоит волноваться, он в порядке, но Чонгук будто не слышит — он плачет не переставая, и шепчет что-то похожее на «не умирай». Пак собирается спросить его, что происходит, но темнота обступает со всех сторон и, словно на гребне волны, уносит в забытье.

***

Он просыпается парализованный, с онемевшими руками и ногами. Несколько минут лежит, считая, что уже умер, что вот так и ощущают себя после смерти, что мозг живет дольше тела, запертый внутри, медленно сходя с ума, покуда вся его душа не вытечет полностью. Чимин надеется, что его мозги умрут до того, как его зароют в землю, потому что ему всегда было не по себе в замкнутых пространствах. Он начинает паниковать от одной этой мысли, а потом злится оттого, до чего несправедливо, что надо бояться чего-то даже после смерти. Ведь в чем одно из преимуществ? Конец страхам, горю, скорби и бесконечной боли — больше не нужно таскаться со всем этим дерьмом, которое въелось в бренную оболочку за годы жизни. И тут он понимает, что слышит голоса. Он неплохо соображает, немного медленнее, чем можно предположить, но, в конце концов, приходит к неизбежному выводу, что не мертв и даже не очень-то парализован. Он шевелит пальцами на ногах, поднимает руку и открывает глаза, понимая, что он в больнице, и два санитара с угрюмым видом везут его — вполне себе живого — на каталке в приемный покой. Мир по-прежнему двоится, на него обрушивается огневая завеса прошедших часов, они мелькают с такой скоростью, что рассмотреть их не удается, но после них остается ощущение смутного беспокойства. И вот, когда вроде бы всё именно так, как того хотел Чимин, — он жив и способен мыслить — как по неведомому сигналу, без всякого предупреждения на первом плане его сознания появляется Чонгук: он хмурится, уверенно шагает в своих спортивных штанах, с нелепой прической спросонья. Образ настолько ясный, настолько невозможно реалистичный и тёплый, что к горлу подступает комок, а на глаза бесконтрольно наворачивается влага. Чимин с трудом делает глубокий вдох, но слёзы каплями вырываются наружу, текут без остановки, и он уже ничего не видит. Становится по-настоящему страшно — терять только обретённую жизнь отчего-то не хочется. Не сейчас, когда всё начинает налаживаться. Чимин медленно поворачивает голову: отец шагает рядом с каталкой, крепко держа его за руку. Чонгука нигде не видно. Паку хочется спросить, где он, но язык непослушно прилипает к небу, отказываясь подчиняться разуму, становится неподъёмным. Как только они проходят раздвижные двери, ведущие непосредственно в отделение неотложной хирургии, к ним присоединяется молодая женщина-доктор в голубых перчатках и белом халате. Чимин видит её смутно — сквозь тусклую пелену боли, слабости и истощения. — Что случилось? — лаконично спрашивает она у санитара, который идет возле головы. — Огнестрельное ранение в левую нижнюю часть живота, входное отверстие хорошо просматривается, рана сквозная, — отвечает отец. Чимина удивляет, что он все помнит. — Жизненно важные органы не задеты, внутреннего кровотечения нет. Введите ему внутривенно пятьсот кубиков глюкозы и сделайте компьютерную томографию области живота и таза, чтобы исключить повреждение внутренних органов. — Что он сказал? — выпучив от удивления глаза, переспрашивает санитар у доктора. — Извините, — смущенно интересуется женщина, — вы кто? — Доктор Пак. Я его отец. — Видите ли, доктор Пак, мне нужно проконсультироваться с хирургом. — Как вас зовут? — Доктор Юн. Юн Мина. Какое это… — Видите ли, доктор Юн, вы только что проконсультировались с хирургом. Кто сегодня дежурит? — Доктор Чхве. — Чхве Джунсу? — Да. — Разбудите его и скажите, что сын доктора Пака истекает кровью у него в приемном отделении, и если он сейчас же…. Дальше Чимин ничего не слышит — звон в ушах усиливается, свинцовые веки становятся непозволительно тяжёлыми, и он, поддавшись зову организма, закрывает глаза.

***

Чонгук не сразу обнаруживает миниатюрного Чимина под клубком трубок и проводов, которые окутывают его распластанное тело, входят и выходят из всех его сочленений. И в нос, и в рот вставлены трубки, к руке подведена капельница, на уровне бедра из-под простыни торчит катетер, а от электродов на груди отходят бесчисленные провода, передающие на пикающий зелёной линией монитор слева от кровати одни и те же не меняющиеся показатели — слава Богу не угрожающие жизни. Вот он лежит, словно обесчеловеченный, похожий на персонажа книг Герберта Уэллса, и все его глубоко интимные жизненные процессы теперь перехвачены техникой, лишая светлое лицо подобия выражения. Чонгук смотрит поверх трубок на его волосы, которые помнились густыми и свежими — теперь они слипшиеся потом, с каким-то тусклым проблеском болезненности. На подбородке виднеются редкие отголоски щетины, как маковые зернышки, складывающиеся в случайные узоры. Брови у него слегка сближены, он хмурится, и мальчишка легко находит шрам над левым глазом. Губы будто плотно сжаты. Даже под остаточным действием наркоза Пак не кажется расслабленным. В палате не слышно никаких звуков, кроме писка мониторов и непрерывного механического свиста респиратора. Чонгук садится на стул у его кровати, не очень понимая, что ему делать. Светская беседа отпадает. Будь он в сознании, он непременно прибегнул бы к такой беседе в качестве попытки отвлечь, но эта его отключенность лишь вгоняет его в ступор. Чонгук чувствует себя виновато. Чувствует, как болит в груди — ухает невероятно сильно и шипами в клетку вонзается. Он не знает, что делать. Может, все равно заговорить с ним, как по телевизору показывают, тихим, дрожащим голосом, преисполненным чувства? Потому что он ведь услышит. Где-то там, в наркотическом тумане, его голос будет звучать в чужом парализованном сознании, перед глазами замелькают изображения чонгукового лица, как в видеоролике, и какое-то случайное сочетание вдруг включит его мозг раньше времени, пальцы сожмут руку, глаза медленно раскроются, и первым словом, которое Чимин произнесет хриплым сухим шепотом, будет его имя. Чонгук. Как по-своему особенно и красиво всё-таки он его произносил. Чонгук себя сдерживает. Рука Пака лежит на кровати вдоль тела, и он воровато хватает его ладонь. Она гораздо меньше его, мягкая и теплая, как ломтик хлеба, который вытащили из тостера, когда он ещё не начал подрумяниваться. Ответного рукопожатия нет. Услышав звук открывающейся двери, он, будто карманник, поспешно отдергивает руку, хватаясь за бешенное сердцебиение. — Привет, — говорит Хосок, появившийся за его спиной. — Привет. — Как ты? — Ничего. А ты? Он вздыхает: — Бывало получше. Виснет пауза. Они оба поворачиваются и смотрят на хрупкое тело Чимина. Хосок обходит младшего и осторожно поправляет одеяло. Он делает это неспешно, с большой нежностью. Чонгук пристально смотрит на его движения и понимает вдруг, что Хосок тоже совершенно раздавлен. В попытках разобраться в собственных чувствах к собственному отчиму, он совсем забыл, что Чимин, помимо него, еще кому-то друг, кому-то — брат, сын, что он, помимо Чонгука, еще кем-то любим. Ощущая подступающие к щекам стыд, он отворачивается от Хосока, который продолжает поправлять одеяло, и ему становится безумно совестно и неловко, он чувствует себя невероятно глупым. Друг отходит от кровати и с усилием улыбается подростку. — Вот так… — говорит он. Чонгук кивает и снова смотрит на отчима. Он как будто съежился, тело стало меньше, а кожа выцвела по сравнению с тем, каким он был день назад. Хосок садится на подоконник, а младший опускается на стул у кровати, и его виниловое сиденье издает свист под тяжестью его тела. — Хорошо, что ты тут. Я думал, вдруг не приедешь. Испугаешься. Сбежишь. — Я бы умер, не зная, что там с ним, — бормочет Чонгук в ответ. — Это всё моя вина. Я такой… Все, что у меня есть, все, чего я касаюсь… — он не может закончить мысль. В том, что он говорит с Хосоком о своих переживаниях, есть что-то очень волнующее. Тот внимательно слушает и смотрит на него добро и отзывчиво. Не ясно, куда обычно отправляются умирать разговоры, но пока они сидят в неловкой тишине, их напряжённый разговор медленно, но верно начинает терять запал. Старший по-прежнему сверлит его задумчивым взглядом, будто решая, говорить или нет. Наконец, он тяжело вздыхает и отводит взгляд: — На тебе есть доля ответственности, не спорю… Чонгук молчит, ожидая, что тот продолжит обвинениями, порицанием и укором, но, похоже, он не нацелен на нападки. — …но не сказал бы, что это все твоя вина. Чонгука затапливает благодарность. Вдруг лежащий между ними Чимин вздрагивает, по всему его телу проходит волна, от груди до ступней. Младший испуганно вскакивает, но Хосок делает успокаивающий жест рукой. — Все в порядке, врачи сказали это нормальная реакция, — говорит он, наклоняясь и поправляя одеяло. — Он скоро проснётся.

***

Очнувшись среди ночи, чувствуя голод и не сразу понимая, где находится, Чимин начинает паниковать. Он тут же успокаивается и обмякает, когда замечает его. Под правым боком, прямо в костюме и галстуке, спит Чонгук, легонько похрапывая. Если и есть какой-то плюс в том, чтобы очнуться в больнице, так это то, что пусть даже твой мозг мигает усталостью и трепыхается ото сна, как плохо ввинченная лампочка, довольно одного микрона ясного сознания, чтобы понять, что ты жив. Пикание кардиомонитора, запах средства для дезинфекции, чересчур накрахмаленное белье и человек, застрявший в твоём сердце, лежащий под самым боком. Чимин чувствует топящее с головой чувство спокойствия. Он рад, что он здесь и согревает ему постель. Чимин ощущает неприятную боль. Он абсолютно измучен, мускулы горят от усталости, будто в них тлеют угли. Он вспоминает, что Донсук стрелял в него. К этой мысли надо привыкнуть. Оглядывая темную больничную палату, Пак пытается разглядеть силуэты неизвестных предметов, но куда бы он ни смотрел, видит только наведенное на голову всеведущее черное дуло пистолета. Вчера Чимин взглянул Донсуку в глаза и заявил, что готов умереть; а сейчас вот, лежит в палате, слышит тихое мерное дыхание своего пасынка и понимает, что ошибался. Он отнюдь не готов умереть. Хватит с него смертей. Надо жить. Просто впредь стоит относиться ко всему серьезнее. Прикрыв на мгновение глаза, он вспоминает себя прошлого. Вспоминает Сору. Сора. Одного её образа достаточно, чтобы понять: все это время Чимин обманывал свою память, обращаясь к Чонгуку сугубо как её сыну, а не кому-то, кто был ему дорог, не желая иметь дело с прошлым. Чимину стало грустно. Он-то думал, что изгнал всех бесов, но, оказывается, он только задобрил их на время. И вот, после вчерашнего тоста Чонгука, Пак понимает, что ему придется иметь дело с ним и со всем случившимся, и на этот раз уже не будет буфера, выстроенного из горя утраты, чтобы сдерживать себя и свои чувства. Его бьет дрожь, он вытирает обжигающую влагу со щек, пытаясь восстановить дыхание. Время вовсе не лечит, оно просто зарывает какие-то вещи в глубине нашего сознания, и они сидят там, как в засаде, а потом в самый неожиданный момент набрасываются. Но лечит любовь. Теперь Чимин понимает это. Он любит Сору, но жить прошлым вечно — нельзя. У него есть настоящее. Есть Чонгук, о котором Чимин хочет заботиться. Хочет проводить с ним своё свободное время. Хочет его…любить? Так или иначе, что бы это слово ни значило, какие бы чувства он ни испытывал, он знает одно — Чонгук уже давно перестал быть для него пасынком, он теперь маячит где-то на переднем плане, составляя такую значительную часть его жизни, что он вряд ли отныне сможет себе врать. Всех интересует, когда можно считать любовь настоящей — так вот вам ответ от Пак Чимина: когда боль проходит, когда рана постепенно заживает и когда уже слишком, слишком поздно пасовать. Открыв глаза, он смутно осознает присутствие кучки людей, которая с тихим гомоном все растет и рассредоточивается по палате. Здесь его родители, присевшие на подоконник и наблюдающие за ним, словно с театрального балкона. Его сёстры, друг, который входит и выходит из комнаты, раздавая всем еду и принося родителям горячий кофе. Кто-то в коридоре говорит по мобильному, наверное, муж Сыльги, обсуждает приготовления к свадьбе. — Он проснулся, — говорит вдруг мать. Она выглядит слабой и усталой, глаза опухли от слез. — Привет, — тихонько произносит она, обращаясь непосредственно к нему. — Привет. А где… — Чонгук? Звонили из школы, нам пришлось насильно его туда отправить — он много пропустил. Как ты? — Все хорошо, мам. — Я так перепугалась! Господи, так перепугалась! — Мам, он в порядке, — подтверждает Черин, мягко отрывая её от сына. — В порядке? Его чуть не убили! Отец, отлепившись от угла, отводит мать к окну, она падает ему на грудь, а он крепко обнимает ее и что-то тихо шепчет на ухо. Сёстры слезают с койки, чтобы уступить Чимину больше места, а потом ложатся рядом — под боком. — Все и всегда должны заниматься только тобой, правда? — произносит Сыльги, целуя его в щеку. — Прости, я испортил ваш свадебный ужин. — Я рада, что ты в порядке, — отвечает она, качая головой. — Надо же, на все готов, лишь бы на свадьбу не ходить. — Там внизу полиция, — объявляет Хосок. — Тебе нужен адвокат? — Скажи им, что это был несчастный случай. Донсук показывал мне пистолет, и тот случайно выстрелил. — Ты уверен? — Это избавит его от неприятностей? — Если у него есть лицензия на оружие, то все в порядке. — Я спущусь через минуту, — говорит Черин Хосоку, который выходит из палаты. — Видели бы вы папу, — шепчет Чимин сестрам. — Он до сих пор знает, что делает. — Отец был очень убедителен, когда подъехала скорая, — отвечает Черин. — Так здорово, что он все еще помнит, — произносит Сыльги. Чимин кивает. Он чувствует странный прилив сил. Когда находишься на волоске от смерти, всё в жизни наконец по-настоящему проясняется. Будто с глаз снимают пыльную пелену. Будто прокопченный мир оттирают до блеска, и все обретает выпуклость и резкость, укорачивает поток сознания и разом направляет его по разным нужным каналам. Он лежит и изучает потолок. Лампы в стандартном светильнике издают тихое, но явное жужжание, звучащее, как первые такты детского хора. Он чувствует, как тихо бьется под сложенными на груди руками сердце. Он выстукивает пару джазовых пассажей на слабую долю и представляет свою изношенную душу, которая с каждым ударом сердца понемножку рвется, желая найти покой в том, чего давно желает. Или кого. Вдруг звонит телефон, вырывая его из омута размышлений. Черин подбирает смартфон и вопросительно выгибает бровь: — Чимин. Какая-то мисс Хо звонит. — Мира, — отвечает он. — Что-то случилось? Сквозь треск телефонной линии, её голос звучит, точно из преисподней — нервный и пылающий — мельчайшие волоски на его руках в миг поднимаются в единый ряд: — Я звоню по поводу Чонгука, — быстро произносит она. — В школу приезжал его отец и… В общем, Чонгук угнал учебный автомобиль. — Что? — Он ухитрился как-то вытащить ключи из пиджака инструктора Сон. И уехал в неизвестном направлении. — П-подождите, я не понимаю… — Я пока не хочу подключать полицию, но прошёл уже час, а у Чонгука нет водительских прав. Он мог… разбиться. Или кого-нибудь сбить. Чимин в миг холодеет: — Понятно, — отвечает он, и голова у него идет кругом. — Куда же он, черт подери, мог поехать?

***

Чонгук еще не знал, что отец находится в школе, когда вошел наутро в школу и встретил Хёнджу, хихикающую с подружками у шкафчиков. Он замечает, что, завидев его, Хёнджу быстро прощается с подружками и движется к нему, как подкрадывающийся к добыче хищник, чтобы, видимо, предпринять очередные провальные попытки флирта. Или… — Привет, Чонгук, — говорит она мягко, легко поймав его пасмурное настроение. — Говорят, два дня назад…ты… — Что я? — щетинится Гук, бегло осматривая подружек за её спиной, которые по-прежнему стоят тесной группой и жарко жестикулируют, порой усмехаясь чему-то своему. Он ощущает смрадный душок опасности, чувствует, как угроза в лице симпатичной девушки нависает над ним невидимым облаком. — Ты был на репетиции свадьбы, да? — с сомнением спрашивает она, вероятно, надеясь на отрицательный ответ. — Ходят слухи… — Слухи? — переспрашивает Чонгук, игнорируя первый вопрос, и скептически приподнимает бровь, внутренне весь замирая. Звенит звонок, и все, включая Хёнджу, нехотя расходятся по классам, в то время как капитан школьной футбольной команды с опозданием вваливается в холл — он постоянно улыбается, скалится, распираемый новостью о чонгуковом признании собственному отчиму, и не замечает, как виновник медленно пробирается к выходу. Не стоило приходить. Стоило предугадать, что каким-то невообразимым образом эта информация просочится сквозь стены репетиционного зала, проберётся в классные комнаты, расползётся как клещ с дежурными учениками, опоздавшими старшеклассниками и отпрашивавшимися в туалет прогульщиками. Чонгук прибавляет шагу, чтобы поскорее покинуть это злачное место, когда по радио раздаётся голос заместителя директора, как всегда, слишком громкий и с призвуками брызжущей слюны, который объявляет на всю громкость, что директор ждёт Чон Чонгука в своём кабинете вместе с его отцом. Все тут же хватают сумки, спортивные формы, учебники и выскакивают из кабинетов, приглушенно переговариваясь на ходу и оглядываясь в поисках виновника. Встретив его в коридоре, Сувон отпускает какую-то колкость по-поводу его небесной ориентации, и Чонгук, не задумываясь, двигает ему точно в нос, так что кровь бьёт невероятным фонтаном. Вряд ли этому стонущему идиоту по-настоящему больно, скорее он застигнут врасплох и не более, чем просто обескуражен. В динамиках всё еще звучит голос заместителя, Чонгук чувствует, как на лбу у него выступает холодный пот, и запоздало понимает, что находится в ловушке. Затем он достаточно чётко осознаёт, что совершенно не в состоянии сидеть в переполненной чудовищами клетке и неспособен выслушивать, как директор читает ему нотации на пару с его отцом. Он поднимает глаза. Видит, отчётливо и ярко, что Сон сонсенним стоит в нескольких шагах впереди от него. Мгновение он сверлит чужую фигуру взглядом, и тут же бросается в бег — глубоко внутри ему стыдно, что у него нет сил попросить прощения за то, что он собирается сделать и жаль, что нет времени предупредить о помышляемом. Учитель Сон, как и ожидалось, ничего не понимает — он реагирует с опозданием, бежит за ним, но его скорости, очевидно, недостаточно, чтобы не дать Чонгуку уйти. Отъехав подальше от этого муравейника, Чонгук паркуется у обочины на пустой дороге. Он сидит в чистенькой учительской машине, раскачиваясь и колотя кулаками по рулю, и кричит — из последних сил, до боли в горле. Через некоторое время истерика спадает, он заводит мотор и едет к матери. Стоит теплая, безоблачная погода, и, пока он направляется по центру Чжисанго, абсолютная нормальность окружающих улиц начинает побеждать то безумие, которое царит у него не только в голове, но и в душе: он постепенно внушает себе, что все в относительном порядке, что кто-то просто-напросто пустил идиотскую шутку. Это вполне можно пережить. Вполне вероятно, что отец зол, но и с этим не должно возникнуть никаких проблем — он уже подписал официальный документ о передаче опекунства Чимину. С каждым перекрестком Чонгук все больше убеждает себя в том, что он просто пропустил занятие и что дома его ждёт любящий отчим. Наверняка его сегодня выпишут. Он перескажет ему глупые слухи, тот ободряюще улыбнется и скажет: «все преодолимо!» — а он в ответ предложит куда-нибудь сходить и развеяться. Таким образом, некоторое время ему удаётся не смотреть правде в глаза до конца поездки. Кладбище встречает его тишиной. Чонгук съезжает с дороги на обочину и сидит в машине еще минут пятнадцать, пока реальность не начинает обретать мрачные оттенки серой действительности. Некоторое время он дрейфует в этой печальной, бессмысленной симметрии: сын, влюблённый в мужа матери, и отчим, без жены, не нуждающийся в ничьей любви — две линии судеб двух людей, без каких-либо точек соприкосновения. Добравшись до надгробия матери, в окружении белых и серых камней, которые, насколько хватает глаз, торчат из земли, точно кривые пики, он в изнеможении приваливается к белой плитке и сползает по ней на зелёную сочную траву, не в силах удержаться на ногах. Чонгук чувствует бессилие, он совершенно вымотан и способен ощущать лишь то, как остатки храбрости и силы тонкой струйкой медленно вытекают из него, как кровь в фильме ужасов. Надпись на надгробии кажется такой теплой на ощупь, ему ещё не доводилось видеть эти буквы с близкого ракурса. Прямо на уровне глаз — паутина сколов и потертостей, полученных непостоянством и грубостью природы. Все правильно, думает Чонгук: от любой напасти сохраняются следы — раны и пятна, шрамы всех разрушенных жизней и семей, всех травм и потерь, которые рвут в клочья душу. Ветер треплет ему волосы, мягко гладит по лбу, словно материнской ладонью. Очень странное ощущение оседает в груди, словно время, замедлив ход, замирает. Может, если он закроет глаза и вновь их откроет, он вернётся в совершенно иную реальность, такую, где он не говорит всего того, что сказал на том злополучном зале для церемонии бракосочетания, того, что теперь будто процарапано в обшарпанном коридоре его воспалённого мозга. Но реальность не меняется. Сказок для Чон Чонгука не существует. И не существовало никогда. Он понимает, как никогда, что кто-нибудь скоро вызовет полицию, и жизнь, или как там, черт дери, назвать то, чем он здесь занимается, покатится снова по наклонной. Но сейчас есть только пронзительный покой этой недвижной коробки для усопших и тихий прерывистый звук его частого дыхания. Снаружи, за кованым ограждением, как подтверждение его мыслям, вдруг сигналит звонким гудком машина и Чонгук поднимает голову. — Какого черта ты спёр учебный автомобиль? — первое, что он слышит. — Это проявление томительной скорби, — говорит он в ответ, когда Чимин в несколько шагов преодолевает расстояние между ними. — Ты мог разбиться! Тебя могли арестовать! — Допустимый риск, — мычит подросток и отворачивается. — Ты, очевидно, не догоняешь. Ты в дерьме! Причём по уши. Чонгук пожимает плечами, все еще смотря на надгробие своей матери: — Мне надо было либо угнать машину, либо снова подраться. А от насилия я пока что решил отказаться. — Да чего ты этим поступком пытался добиться? — Чимин, злой, как сто чертей, выходит из себя. Его голос срывается на крик. — Не знаю! — в тон отвечает пасынок. — Что мне ещё оставалось делать? Вся школа на ушах! Чимин замирает. Его сердце пропускает удар. Он хочет что-то сказать, но не может. Внутри клокочет страх и вина. Он опускает голову: — Мы сейчас же возвращаемся. — Я поведу, — заявляет Чонгук, и Пак бросает на него самый свирепый взгляд, на который способен. Младший тяжело вздыхает и, натолкнувшись на непробиваемую стену непоколебимости, бросает отчиму ключи; тот раздраженно ловит их в воздухе. «Инфинити» школьного инструктора белого цвета с темными сиденьями, в машине пахнет новой кожей. Скрип из выключенного стерео звучит так же мягко и плавно, как катит автомобиль, и, как и положено, тишина пульсирует у Чимина под кожей. Чонгук смотрит в окно, нарочито молчит, и Пак старается не думать о том, что именно имел в виду Чонгук, говоря, что вся школа стоит на ушах. Поездка в тишине предоставляет кучу времени для размышлений. Не то чтобы непременно приходишь к каким-то выводам, поскольку мудрость — это, главным образом, работа ума и самосознания, а не количество времени, которым располагаешь. Зато быстрее додумываешься до бездонных бездн отчаяния. Так что теперь, в машине с рокочущим двигателем, в котором лошадиных сил больше, чем нужно любому школьному инструктору, мрачные мысли всплывают и проносятся у него в голове с рекордной скоростью. Он думает о том, что жизни всех дорогих ему людей резко меняются к худшему, стоит ему только попытаться наладить с ними отношения. Он — балласт, который сбрасывают с самолета, чтобы набрать нужную высоту. — Как ты думаешь, меня на время исключат? — спрашивает Гук, прерывая поток мрачных мыслей. Чимин паркует машину у дома и только потом отвечает: — Думаю, да. — Мне все равно. Пак бросает на него хмурый взгляд. Чонгуку бы пора постричься, но он ему об этом говорить не хочет. Небо затянули пепельно-серые тучи; за окном машины свистит сильный ветер, проворно и весело гонит по асфальту хрупкие листья и раздавленные пачки из-под сигарет. Скоро наступят холода. — Знаешь, — признается вдруг Чонгук, откидываясь на спинку сиденья, — я бы свалил из этого чертового города с тобой. Они долго смотрят друг на друга, пока Чимин, не выдержав чужого взгляда, не отводит глаза, возвращаясь к капризам погоды за окном. Он так ничего и не отвечает. Они еще не говорили о том репетиционном дне. О признании Гука. Чимин не уверен, что когда-либо сможет. Возможно, вися на волоске от смерти, он и думал о том, что всё не так уж и плохо. Но реальность быстро растоптала его грёзы и чонгуковым голосом — «школа стоит на ушах» — расставила все по местам. Они не смогут быть вместе — общество их никогда не примет. Не только потому, что они оба мужчины, но и потому, что он ему отчим, опекун, близкий человек, и он ему — отец. Между ними пятнадцать лет разницы и призрак Соры, которая на памяти всех: одному мать, другому — жена. Спрятав глаза, Чимин открывает дверь, в лицо бьет ветер, в ушах свистит неясный шум. Им не суждено быть вместе. Просто не суждено.

***

Первые, летящие в окно гостиной, помидоры и кожурки от банана появляются на следующий день в восемь утра. Помидор это или кожура, не так просто определить по звуку. Легкий, дребезжащий шум проносящихся по воздуху предметов, а затем — глухой удар хлопком о стекло перед приземлением на лужайке. Чимин просыпается медленно, словно выныривая из цепких лапок сна, и открывать глаза не торопится, на ощупь подтягивает к себе сброшенное за ночь одеяло, накрывается чуть ли не с головой и вздыхает. Вязкий сон, который он видел только что, навязчиво вертится в сознании; не сон даже, а скорее воспоминания о временах молодости, о Соре и крушении самолёта. Во сне всё происходило быстро и как-то скомканно, словно последние серии сериала из Нетфликса. Услышав новый хлопок, Чимин скатывается с дивана — его подташнивает и шатает, он мутным взором всматривается в окно, ожидая увидеть на лужайке как минимум разбившуюся ворону. Вместо птичьего трупа его встречает кучка размозжённых плодов томата, выуженных словно из помойного ведра, разбавленные тут и там желтыми кляксами банановых кожур, а в завершение — прямо на заборе плакат с корявым почерком «ГРЯЗНЫЕ ГОМИКИ». Чимин поднимает усталые глаза — улица перед домом совершенно пуста. Чонгук, скорее всего, спит, и Чимин убирает всё сам. Он рвёт плакат с синими буквами на части, выбрасывает в мусор, весте с помойкой во дворе, предусмотрительно собрав все в чёрный пакет. Поднимаясь наверх, чтобы принять душ, Чимин ненадолго задерживается, чтобы сбросить шорты и пару раз безуспешно пытается вызвать рвоту над унитазом. Со вчерашнего дня ему лучше не стало. Лучи света как иглы вонзаются в глаза, поэтому он моется, болезненно щурясь, облокотившись о холодный кафель, чтобы проснуться. Горячая вода обрушивается на голову, облегчая боль, бурными потоками стекает по лицу и плечам. Чимин думает обо всем сразу: о Чонгуке, о свадебной речи, о чертовом плакате. Невозможно поверить, что до вчерашнего дня все было совсем иначе. А теперь эти чувства взаимны, и это знание грозит поглотить его, и выстроенный за столько лет защитный барьер растворяется в воздухе как мираж. Чимин заходит в свою спальню, чувствуя себя бесконечно старым, с волос капает вода, а на постели его спальной комнаты сидит Чонгук и явно желает говорить по душам. — Хён, — говорит он хрипло и с нажимом. — Я видел всё. Снизу, в подтверждение его словам, раздается новый удар, и они вместе высовываются из окна и замечают исчезающий за углом зеленый внедорожник. На лужайке теперь валяется новая порция томатов, второй экземпляр чужого творчества со словами «катитесь к черту» — зелёным маркером по белому холсту — висит на том же месте, что и предыдущий. — Прости. Это моя вина. — Если уж кто и виноват, то это, очевидно, я, — не соглашается старший и подходит к комоду с одеждой, чтобы переодеться. — Хён, я был серьезен прошлой ночью. — Это не выход, Чонгук. — Неужели ты так любишь этот город? — зло восклицает пасынок. — Шутишь? Я бы предпочёл не рождаться в этой глуши никогда. — Ну, а если так, почему бы не уехать? — Все не так просто. — Ты все время это повторяешь, но, по-моему, это чушь собачья. Тут одно из двух: либо ты хочешь уехать, либо хочешь остаться. Чимин вздыхает, на ходу поправляя воротник свежестиранной футболки, и под пристальный взгляд подростка, от которого по спине ползут мурашки, натягивает джинсы. Он прочищает горло и пытается говорить твердо: — Твоё опекунство еще в подвешенном состоянии. Твой отец может опротестовать моё право, понимаешь? Чонгук сжимает губы в линию: — Он бросил нас. Маму и меня. Знаю, он хотел развестись только с мамой, но покинув её, он развелся и со мной тоже. — Я не понимаю, к чему ты… — Я его не простил. И он это знает. И мне плевать, опротестует он или нет. Я уже взрослый, мне скоро восемнадцать. Я не останусь с ним. — Ты же знаешь, что это так не работает. Внезапно звонит мобильник, Чонгук поднимает его с тумбочки и кидает Чимину. Это Хосок, интересуется, как у него дела. Чимин говорит, что все не так плохо, чтобы жаловаться, смеется до скрипа зубов неправдоподобно, и поддакивает в нужных местах. — А в остальном как? — спрашивает друг. — Ну, в смысле, как там Гук? У вас все наладилось? — Все отлично, — выдыхает Пак. — Настолько плохо? — читает мысли тот и бросает торопливо, не давая Паку возмутиться: — Я забегу на часик, тогда и поговорим. Чимин стонет в трубку. Сегодня как-то все сложно. Он спускается на первый этаж, заходит на кухню. Чонгук за ним не идёт. Чимин заваривает чай, садится за стол и ждёт. Непонятно чего — появления Хосока, или внезапного решения всех проблем — предпочтительно волшебным образом. Первая утренняя чашка горячего пойла привычно кажется той ещё мерзостью, но к тому моменту, как горький привкус притупляется, Чимин уже более-менее спокоен. К середине второй он даже вполне начинает хотеть жить, а ещё думает, что пить соджу в гостиной и засыпать на диване было всё же не лучшей идеей. Третья чашка как раз совпадает с наступлением указанного Хосоком в трубке времени, и поэтому Пак смотрит несколько секунд на часы, отхлёбывает чай и дергается, когда тишина сменяется стуком и шумной возней. За спиной раздаются шаги и следом громкое: — Не время быть таким кислым. В субботу официальная церемония, — улыбается он, с грохотом опускает свой небольшой вес на соседний стул, скидывает висящий на плече форменный пиджак на стул и устраивается поудобнее. Чимин мычит что-то невнятное в приветствие. — Почему ты всегда такой недовольный? — Потому что я не очень понимаю, что ты здесь делаешь. — Ну, а что, — Хосок невозмутимо наливает себе чай, перемешивает сахар и лезет в сумку за пакетом с печеньем. — Кто-то же должен спасти ситуацию. — Очень надеюсь, что не ты. Хосок смеётся, но ситуацию удивительным образом всё же спасает — подзывает Чонгука, говорит с ним о чём-то пару минут, а потом начинает дурачиться вместе с ним и читает рэп про еду и хмурое лицо Пака, которое с каждым их словом становится всё напряжённей. — Эй, ДжейКей, — Хосок улыбается дурашливо и беспечно. Словно бы и не видел томаты на лужайке, и плакат — на заборе. — Зачитай рэп со словами: «коктейль будет вкуснее, если добавить ром». Чимин пытается быть взрослым, но рядом с другом совсем не получается. Хосок битбоксит, Чонгук вливается в ритм и читает заказанные строки: — Коктейлю прибавить ром… Получится паром? А вот и нет! Учиняй погром! Йоу-йоу-йоу! Встряхни и пей. Но главное — не пьяней! Чимин недовольно хрипит, но сдаётся, сдавленно смеётся в кулак, и думает о том, что даже если весь мир против, всегда найдётся тот, кто поддержит.

***

Суббота наступает слишком быстро. И Чимин понимает, сколько ни отрицай, сколько ни обманывай себя, все равно — чтобы по-настоящему ощутить, что вы «вместе», нужно явиться на официальное мероприятие, одевшись подобающим образом и выйти на общественный обзор. Он на секунду задерживает в себе это ощущение, когда они с Гуком поднимаются по каменным ступеням церкви в день свадьбы, смакует и выдыхает его медленно, всеми порами, потому что знает: это чувство мимолетно, оно проходит сквозь тело незаметно, как кислород. Небо сегодня угрожающе мрачного серого цвета, воздух влажен и полон предчувствия надвигающейся грозы. Они пришли одними из первых, и эхо их шагов по древним каменным плитам троекратно отражается от высокого сводчатого потолка. Их фигуры проходят под невысокой аркой вглубь, минуя ряды пустых скамеек, и останавливаются близ алтаря, стоящего на возвышении. Чимин оглядывает сводчатый зал, рассматривает витражи на окнах, открытые потолочные балки, рельефные распятия, которые украшают потолок по обе стороны гигантского железного канделябра. — Знаешь что? А я никогда в жизни не был в церкви. — Правда? — переспрашивает Чонгук. — Я два раза был: на свадьбе и на похоронах. Постепенно собирается народ. Рассаживаются по местам. Сзади распахиваются двери, и, обернувшись, Чимин видит, как входит жених в сопровождении отца Им, полного дружелюбного священника, прослужившего в этой церкви больше тридцати лет. Через пару минут к шествию присоединяется невеста с отцом. По такому случаю Пак старший даже уложил отросшие волосы гелем, глаза у него припухли — похоже, он плакал. Мать, шагавшая позади, останавливается у скамьи, а Сыльги проходит дальше — чуть вперед — под руку с отцом, и их сопровождает прекрасная музыка. Отец Им прочищает горло, чтобы начать службу, но живой голос его срывается на первом слове, и ему приходится сделать паузу, чтобы прийти в себя. Церемония проходит без сучка и задоринки. Чимин и Чонгук покидают церковь в небывалую грозу, дождь идет стеной, бешено барабаня по ступеням церкви, заглушая все прочие звуки и застилая свет, превращая все вокруг в немую, зернистую газетную фотографию. До машины идти не очень далеко. Вскоре к ним присоединяются Черин и Хосок. Стоя под дождем, они провожают взглядами удаляющийся лимузин. Следующий пункт — гольф-клуб. От этой мысли в памяти всплывают картины с признанием и Чимин чувствует, как жмёт в груди. Тут он вздрагивает, чувствуя, как кто-то хлопает его по плечу и, оборачиваясь, он ожидает увидеть мать или отца, но сталкивается лицом к лицу с Донсуком, сгорбившимся под небольшим голубым зонтом. — Чимин-щи, — говорит он, — удели мне пару минут. Чонгук пытается вмешаться, но Хосок утаскивает его за рукав в сторону машин. Чимин провожает их и инстинктивно вздрагивает. Сжав руки, он судорожно втягивает воздух, но не отводит взгляда и даже осторожно заглядывает ему прямо в глаза. Кожа вокруг глаз у того сморщилась и потрескалась, но сами глаза, темные и внимательные, по-прежнему притягивают к себе. — Если ты собираешься отозвать передачу опекунства, — говорит Пак, готовый на случай чего бороться, но закончить предложение не успевает. Чон старший отметает его назревающие слова нетерпеливым жестом руки. — Я много говорил с твоим другом, а потом еще с отцом, — без всякого предисловия говорит он, искоса буравя Пака взглядом; лицо его гладко отполировано дождем. — Мы долго обсуждали с полицией твои показания, еще и с Юри думали о том, как сильно тогда просчитались. Конечно, выходка Чонгука меня очень уж задела, но это все не стоит того, чтобы садиться в тюрьму. Хёнджин еще совсем мал, и… В общем, прости за пулю. Чимин кивает и проводит рукой по мокрым волосам: — Неожиданно с твоей стороны. — Лично я считаю, что без тебя мой сын вырос бы нормальным мужчиной, — без всякого перехода продолжает тот. — Но я не хочу вредить своей семье. И Чонгуку. Чимин снова кивает, на этот раз пытаясь иронически улыбнуться, но чувствует, что ничего не выходит, мышцы совершенно вышли из строя, и вместо твердой сдержанности он демонстрирует, насколько в противовес напряжен. — Так значит, я все еще опекун? — Козел ты, а не опекун. Но да. Я ничего не отзываю. — Что ж, я рад, — отвечает Чимин, отчаянно пытаясь разглядеть в море зонтов Хосока и призвать его на помощь. — Донсук хмыкает, достает из кармана куртки сигарету и чиркает золотой зажигалкой с затёртой эмблемой. Зажигалка необычная, это явно подарок, и Чимин ловит себя на том, что думает — сколько же у него таких вот штучек, спёртых у фан-клуба крестного отца. Чон выпускает несколько облачков, и они наблюдают, как дым выплывает из-под прикрытия зонта и тут же растворяется в каплях дождя как привидение. Чимин исподтишка поглядывает на Донсука, пытаясь разгадать по его лицу истинный смысл разговора. — Я знаю, что вам сейчас нелегко. Особенно Гуку в школе, — голос мужчины срывается, и становится видно — хотя в это невозможно поверить, — что он едва сдерживает слезы. — Я думал, что… В общем, я не буду против, если вы обоснуетесь где-нибудь в другом месте. Теперь сомнений нет: на глазах у него слезы. После всех прошедших с ним ужасов и потерь между ними словно бы наступил постановочный момент истины, совсем как бывает в кино. Потом, задним числом, Чимин наверняка придумает столько всего, что он мог бы сказать тому в ответ, чтобы растопить всю ту злобу, которые он так тщательно пестовал все эти годы. Но в этот исторический момент в его напряжённом организме способна действовать только одна часть, а именно — та единственная мышца, которая отвечает за кивок головой. — Короче, — говорит Донсук, прочищая горло и глядя руку поверх чужого плеча, — я скажу тебе то же, что сказал твоему другу. Ошибки делаем мы. А не ошибки делают нас. Если бы все было наоборот, то все вокруг были бы по уши в дерьме, и такие козлы, как мы с тобой, — в первую очередь. Да, я признаю, что тоже тот еще козел. Именно поэтому и отпускаю Гука. Чимин снова кивает и, поняв, что на иную реакцию Пак, очевидно, не способен, он вздыхает и уходит. Он смотрит ему вслед: удаляясь, Чон старший продолжает жевать свою сигарету. Со спины годы гораздо заметнее — он сильно горбится, плечи совсем ссутулились под курткой. Через несколько минут Хосок таки обнаруживает своего горе друга на том же самом месте — он стоит неподвижно и вглядывается в тонкие струи дождя. — Ты же насквозь промок, — говорит он, увлекая того под свой зонт и вытирая лицо платком. — Что это было? — Ничего, — отвечает Чимин. — Благословение. Внезапно он чувствует себя бесконечно уставшим, ему не хочется ехать в тот гольф-клуб, не хочется ничего — только забраться в кровать и как следует отоспаться, чтобы пронизавшая до костей морозная сырость ушла без остатка. Хосок обнимает его, а дождь льет и льет, и не хочет останавливаться.

***

Они с Чонгуком все же не пошли на свадьбу, а поехали в отцовский дом. Еще при свежей памяти папы, они периодически опускали баскетбольное кольцо перед домом метров до двух с половиной, чтобы поупражняться во всяческих «томагавках», «парашютах» и «крюках». Поэтому со временем болты, прикреплявшие кольцо к щиту, ослабли, и всякий раз, когда мяч касался любой части корзины, раздавалось характерное дребезжание. Чимин не слышал этого звука много лет, но сейчас, стоя на дворе дома детства, он его узнает. Так и не сняв костюмных брюк и туфель, в которых он с утра был на церемонии, Чонгук бросает мяч в кольцо. Чимин пробегает несколько шагов и ловит его пас: — Отлично. Дорожка еще не просохла от дождя, и к мячу пристали крупинки гравия. Он делает шаг вперед и забивает от щита; расстояние маленькое, несерьезное, но Чонгук все равно возвращает тому мяч. Несколько минут они играют в полной тишине; вечереет, слышно только стрекотанье сверчков и тяжелые удары кожаной обшивки о мокрую дорожку. — Ничего себе вышла погодка, а? — произносит наконец Гук. Фраза брошена будто бы просто так, но в движениях его смутно сквозит приглашение к разговору. — Это точно, — отвечает Чимин, снова бросает мяч, тот отскакивает от дужки и падает в руки пасынка. Он забрасывает из-под кольца, подбирает мяч и ведет его назад, чтобы забросить издали. Он по-прежнему уверенно владеет мячом, и если бросает, можно не сомневаться — попадет в корзину. — Я тебе наговорил всякого, — начинает Чимин, подбирая мяч. — И оказался неправ. — Ты о чём? — О твоём предложении уехать отсюда. Чонгук приподнимает брови и проницательно спрашивает: — Отец тебе что-то сказал? Чимин бросает ему мяч, и он с хмурым видом начинает его изучать, как будто впервые получив возможность его как следует разглядеть. И ждёт ответа — очевидно. — Да. Он извинился за выстрел. И, в общем-то, дал, так сказать, своё благословление. Чонгук какое-то мгновение ступорит. Медленно моргает — не верит еще — неуверенно приближается к крыльцу и садится на ступеньку. Лицо его выражает удивление. — И что теперь? — говорит он с вопросом. И какой-то потаённой надеждой. Чимин поднимает глаза, подходит к подростку близко-близко, садится рядом и хлопает его по спине. Они сидят бок о бок, один — глядя себе под ноги, второй — на другого, — две половинки одного целого, которые не то потерялись, не то нашлись и теперь вглядываются в будущее, пытаясь угадать его черты. — Теперь — новая жизнь. Пора прощаться с прошлым. Отпустить все невзгоды. И начать с чистого листа. Чонгук не отвечает. Он молчит, кажется, целую вечность. Он тупо смотрит под ноги, и даже тело его никак не реагирует, точно застывшее бетоном. — Чонгук? — зовёт Чимин. — Эй, ты слышал, что я сказал? — недоуменно. Чонгук не отвечает, не торопится успокоить своего начавшего паниковать хёна от слова совсем. — Чонгук, эй? От него пахнет дурацкой смесью чипсов, которыми он хрустел в машине, и туалетной воды, и он так близко, что Чимину кажется, что он дышит этим запахом вместо кислорода. — Я пойму, если ты не готов или будешь против, — говорит он, легко толкая Чонгука в плечо, чтобы хоть как-то растормошить. И это работает. Чонгук словно оживает — он ловит небольшую ладонь хёна, знакомо привычным жестом накрывая его руку — своей. — Глупый ты, хён, — бормочет он. — Как я могу быть против? И в следующий момент их уста каким-то необъяснимым законом притяжения впечатываются друг в друга, пусть и первые секунды Пак пытается просто не впасть в ступор от неожиданно новых и приятных ощущений. Тонкие длинные пальцы скользят от виска по щеке и ниже, отчего Чимин довольно вздыхает. Чонгук слегка отстраняется, его губы пульсируют и на пике испытываемых эмоций он прислоняется своим лбом ко лбу хёна и — шёпотом, едва слышно — нарекает его своим, а потом говорит будоражащим нутро хрипом, что не может быть против хотя бы по той простой причине, что счастлив, и тянет к себе за лацканы пиджака и снова целует. Чимин расслабляется. И душевно, и физически. Ему не просто становится легко, ему становится — невесомо, потому что теперь он верит, что всё у них получится.