даже души в пыли

*** — этот вечер выдался тяжёлым не только для таких как я, верно? Стянув чёрную маску с лица, с усмешкой прохрипел худощавый парень, уже стоя на кассе с охапкой дешёвой лапши и парой банок соджу. Кассир забрал у парня еду и, с тяжёлым вздохом, но лёгкой улыбкой, начал пробивать товары. — да, Гюн, «такие как ты».. Шону специально выделил эту фразу, повысив голос. -..Не обязаны сутки на пролёт стоять за этой сраной кассой, получая ёбаные гроши! Да мне этой пары тысяч даже на гандоны не хватит, чтобы случайно не наделать таких гандонов как ты! Под конец слов он уже чуть ли не бросает продукты, но с силой вдавливает их в столешницу, с силой стискивая зубы. — ай-яй-яй, Шону-я! Моя лапша, Шону-у! Блять, чувак, ты слишком пессимистичен! Гюн пищит. Смотреть, как единственная еда теряет свою пригодность — правда трудно. Звук звеневших друг о друга монет и сдача уже отдана клиенту. Парень запихал покупки в рюкзак и, лёгким движением руки закинув его за спину, облокотился о товарную стойку. Запрокинув голову он посмотрел на друга. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, его глаза так радостно блестели, его уголки губ были так вздёрнуты, а эти ямочки... Шону невольно улыбнулся, еле заметно. Сейчас так спокойно и на душе так легко, не важно, что то тело ломит, что ноги затекают, не важно, даже если звон в ушах собьёт все мысли. Да блин,снова это чувство... Чангюн щёлкает пальцами перед носом друга, приводя того в чувства. — Не покидай меня, эй! Ну вот посмотри на меня: беден, бледен, туп, но счастлив! Он смеётся, толкая Шону в плечо, а тот в свою очередь, сам не зная от чего, зло шипит, мельком заглядывая в чёрные глаза друга: «Такие синяки под глазами у тебя явно не от сильного счастья», — думает он, снимая униформу, оставаясь в спортивках и майке, относятся её в подсобку. Парень скрылся за тёмной дверью. — сегодня.. Чангюн сделал паузу. Не то что бы он не знает, что ему сказать, а стоит ли говорить? — сегодня мне что-то в голову ударило. Знаешь, так резко, будто кто булыжником по виску ебнул. Он смеётся, представляя эту картину, но тут же затихает и улыбка уже не обнажает ровные зубы. Минута тишины: когда слышно лишь треск электрических ламп, когда лёгкий, доносится из приоткрытой входной двери, ветер щекочет щиколотки, когда мысли машинально путаются. Яркий свет от фонарей, проходя через стекло, падает на лицо парня. Рыжие лучи впитываются в глубокие глаза, радужка непривычно бледнеет, становясь рыжевато-коричневого цвета. Не такие уж они и чёрные, верно? Зрачок сужается. Сужается и сердце парня от очередного прилива крови. В голове как будто что-то щёлкает и, не зная себе или другу, он тихо произносит: — Не такой уж я и счастливый, верно?.. Как я могу быть счастлив, если всё, что я испытываю — ненависть?.. Чем я отличаюсь от всех тех людей, что так искренне ненавижу?. Разве я могу так осуждать этих лицемерных мразей и при этом быть их копией?. Тонкий, но оглушающий шум тишины смело доносится из подсобного помещения. — эй, ты слышишь меня вообще? В возмущении скривив брови и сбросив на пол рюкзак, парень перепрыгнул через кассу, заходя в комнату к другу. Дверь со скрипом затворяется. Подсобка — помещение три на два метра. Здесь темно и слишком тихо. Лишь маленькое пыльные окно, расположенное ближе к потолку с правой стороны комнаты, озаряло бледными лучами. Пушинки пыли витали в воздухе и красиво желтели в фонарных лучах. Слева послышался шорох и тихий вздох. Гюн резко повернул голову. Ухмылка снова появилась на его губах, плечи расслабленно опустились. Он шаркнул правой ногой по полу, корпусом поворачиваюсь к другу. — так вот, как ваше обслуживающее комьюнити справляется со стрессом... Шону сидел на полу рядом с какими-то коробками и прочим мелким констоварным мусором. Всюду разбросанные ручки, мятые листы бумаги, какие-то фантики, тут же лежала упавшая на пол швабра, немытая, грязная, как и всё вокруг. Духота и пыль затрудняют дыхание. Прикрыв глаза, Шону прижался спиной к стене и запрокинул голову. Рука лежит на согнутом колене, в другой косяк. Шону медленно вдыхает своё «успокоительное», через ноздри выпуская дым. По его виску стекает капля пота, накаченные руки мокро блестят — Гюн на секунду залип. Наконец он открывает свои замыленные глаза и, смотря точно на друга, произносит: — и как таких как ты земля носит. Ни стыда ни совести. Заебал, реально. Чангюн в недоумении подходит ближе, опускается на корточки и смотрит на Шону, так пристально смотрит, как никогда бы не посмотрел на кого-то вроде него. — каждый зарабатывает как может: ты — измываясь в этом гадюшнике, ну, а я — Снова пауза. -.я, измываясь над такими как ты. Его лицо в секунду исказилось в жуткой гримасе, улыбка больше не была той светлой и доброй, глаза всё такие же угольно-чёрные, как и всегда. Шону тушит косяк о бетонный пол и приближается к лицу Гюна, нарочито выпуская дым прямо в глаза. — гадюшнике? Теперь ты друг человека, работающего в гадюшнике. Тебе не противно от этого? Не противно общаться с таким «бедолагой» как я? Он выплюнул последние слова, наваливаясь на Чангюна и расставляя руки по обе стороны. — противно?. Противно быть таким как я. Мы с тобой так противны. Он повторяет, будто пробуя слово на вкус. И ведь звучит так гладко. Тридцать секунд молчания, тридцать секунд мутной стрельбы глазами. Шону роняет друга на пол, впиваясь в его губы, зарывая руки в грязные волосы, с силой прижимая к себе. Он целует медленно, растягивая этот момент. Смена закончена, спешить некуда. Его губы расслаблены, как будто совсем не имеют сил, но так горячи и упорны. Получается слишком мокро, хлюпающие звуки раздаются эхом в этой небольшой комнате. Чангюн не отвечает. Он закидывает руки, обнимая Шона за шею. Пахом прижимается к телу друга и медленно трётся. Тот отстраняется, тяжело дышать. Слюна тянется от языка к языку и с брызгом обрывается. Они смотрят друг другу в глаза, кажется, это длится не меньше часа. — те над кеми я измываюсь, никогда не посмотрят на меня та-аАХ! Последнее слово он произносит через стон, когда Шону просовывает руку между горячих тел и сжимает член парня через брюки. — ты никогда не делал мне достаточно больно...