Днями-ночами

Сарек не любил Землю. На этой планете слишком холодный климат, и телу, привыкшему к жизни в пустыне, приходится долго перестраиваться. Люди пугают своей непредсказуемостью, и их поведение всё равно не предсказать, сколько пособий про них ни прочти. И не главная, но всё же важная причина заключается в том, что для сотрудничества с землянами вулканцам приходилось получать новые имена. И у каждого посла их было три. Настоящее, данное при рождении и слишком сложное для человеческого слуха (они не смогут не то, что повторить его, но даже разобрать произношение). Официальное — Сарек, — которым пользовались, в основном, сотрудники Звёздного Флота, уже привыкшие к постоянным встречам с инопланетными расами. И каждый раз новое, полностью человеческое, зависящее от места проведения очередной встречи. Вулканцу не составляет трудности привыкнуть к новому имени. И хотя по Сареку не скажешь, но он брался за подобную работу с неохотой, недостойной его расы. Каждый раз звучание «Ушиджимы Вакатоши-куна» вызывало у него лёгкое негодование, и к счастью, люди всё ещё жили в заблуждении относительно их физиологии. Ошибочное мнение об отсутствии у вулканцев эмоций позволяет ему не показывать себя эмоционально скомпрометированным текущей миссией. Сарек знает, что такое ксенофобия, и уже не первый раз появляется на чужой планете, чтобы спокойно пройти мимо шепчущихся кадетов, неотрывно следящих за каждым его движением. Зеленоватая кожа, острые кончики ушей и вздёрнутые брови — вот и все отличия в их внешнем виде. А люди всё равно завороженно смотрят. Сарек прислушивается к громкому топоту позади и отходит к стене ещё до того, как слышит громкое «Посторонись!». Мимо пробегает, почти путаясь в собственных ногах, какой-то парень с растрёпанной причёской, рубашкой, выбившейся из ремня, и со свисающим с одного плеча пиджаком. Вулканцу практически невыносимо смотреть на подобное пренебрежение собственным видом. Он незаметно поправляет униформу и, стоит незнакомцу скрыться за поворотом, продолжает свой путь. Дипломатическая встреча была назначена на двенадцать часов дня, и за пять минут до начала Сарек стоял около дверей кабинета. Он знал, что в нынешнем положении — подвешенном состоянии между войной и миром на границе их квадранта, — не может позволить себе лояльно отнестись к поставленной задаче. Поэтому, сидя за круглым столом по соседству с послом Земли и послом Андории, он настроил девяносто пять процентов своей мозговой активности на проработку стратегии и только пять — на поддержание жизнедеятельности. Его дыхание замедлилось, кожа побледнела от недостатка кислорода в крови, но голос звучал всё так же ровно и уверенно, хоть голова и кружилась от упавшего давления. Никто из присутствующих так и не заметил подрагивающих рук вулканца, но зато каждый был поражён — приятно или не очень, — его способности мыслить настолько рационально. По окончании совещания старые знакомые подходили к нему поздороваться и обсудить прошедшее. Сарек никогда не понимал любви людей к пустым разговорам, но этикет требовал стоять рядом и поддерживать собеседника — он так и делал, хотя больше всего хотел сейчас оказаться в выделенной ему комнате и восстановить потраченные силы медитацией. Репликатор в каюте Сарека не был настроен на вулканскую пищу, поэтому утром ему пришлось спуститься вниз, в обеденную Академии, где был больший выбор блюд. Многие офицеры уже не обращали на него внимание, только кивая в знак приветствия, но молодые кадеты всё ещё часто провожали его взглядом. Неприметный стоящий в самом углу столик на одного казался вулканцу самым привлекательным. Подхватив поднос с простым овощным салатом (привычной ему еды здесь так же не было), Сарек поспешил точно к нему. Наслаждаться едой — занятие, недостойное их расы, поэтому Сарек только мысленно отмечает, что блюдо вполне удовлетворительно. Он почти заканчивает завтракать и, обратившись к своим биологическим часам, с лёгким негодованием понимает, что до возвращения на вулкан остаётся ещё семь часов. Что с этим временем делать, Сарек представляет смутно: можно было бы навестить ботанический музей, полюбоваться вживую флорой, которую раньше видел только на голограммах, — но отчего-то это решение не кажется логичным. То ли от резких перепадов температуры в теплице, то ли оттого, что со вчерашнего дня он так до конца и не восстановился. Где-то на подкорке сознания отчаянно билась мысль о том, чтобы вернуться в каюту, установить температуру, комфортную для тела, и промедитировать остаток времени. Сарек не нашёл причин не рассматривать её, как возможный вариант. Отодвигает почти пустую тарелку в сторону и замечает боковым зрением маячащую рядом фигуру. Слегка переводит взгляд вбок и разбирает в человеке, движущемся в его сторону, вчерашнего парня, быстро пробежавшего мимо. Сарек с удовлетворением отмечает, что его эйдетическая память работает так же, как и раньше, и успокаивается, замечая, как много пустых мест рядом. С большой вероятностью незнакомец пройдёт к одному из таких столов. — Обычно здесь сижу я. Сарек только и успевает поднять голову, как стул от соседнего стола переставляется к его и парень присаживается напротив. Со всех сторон доносится приглушённый шёпот: «Это же вулканец!», и обсуждаемый вулканец слышит это только благодаря своему вулканскому слуху. Человек продолжает, прищурившись, смотреть на своего соседа и проговаривает сквозь сжатые зубы: — Да хоть клингонец! — и все вокруг резко затихают, отворачиваясь. Сарек поглядывает на него с любопытством, присущим учёным при встрече с новым видом. Он удивлённо приподнимает бровь, рассматривая его руки, сжатые в кулаки, и напряжённую фигуру учителя (по штабной форме очевидно), неотрывно следящего за ним. Если человек решит играть с вулканцем в гляделки, он обязательно проиграет. — Прошу прощения, — спокойно отвечает Сарек, отодвигая стул и поднимаясь. — Я уже закончил, поэтому освобожу ваше место. Постыдно признавать, но процентов двадцать его мыслительной работы сейчас отведено на воспроизведение приятных сознанию картинок скорой медитации в тёплой, почти душной комнате. Поэтому его реакция слегка замедляется. Он не сразу обращает внимание на поднявшегося вслед за ним парня и не успевает отойти, только заметив тянущуюся к нему руку. Конечно, он не позволяет схватить себя за плечо, куда изначально целился человек, но защитить запястье, к собственному стыду, не успевает. Его крепко держат за руку, слегка опускаясь пальцами к ладони и не позволяя выбраться. — Вы учитель, — больше утверждает, нежели спрашивает Сарек и продолжает после быстрого кивка. — Тогда вы должны знать, что наша раса не терпит прикосновений. — Ага, — отвечает парень, покачивая головой. — Не терпит. И только сильнее хватается за запястье. — Чего вы добиваетесь? — Сарек пытается выдернуть руку, но наглец только выходит из-за стола, подходит ещё ближе и смотрит немного снизу вверх — разница в росте у них пять с половиной сантиметров. — У меня сейчас лекция у подготовительного курса, у подростков, а я не готов, — на повышенных тонах начинает парень, неосознанно придвигаясь ближе и не замечая открыто написанного на лице вулканца недовольства. — Они меня загрызут, если я не придумаю что-то. А тут вы, и, ну не знаю, может, вы прочтёте какую-нибудь лекцию по истории Вулкана? Все эти ваши сураковские реформы. Он частит, говорит быстро, и оттого не слишком разборчиво, временами почти срывается на крик и находится неприлично близко — рецепторы на коже Сарека буквально не справляются с посылаемыми импульсами. — Нет. — Что нет? — переспрашивает нервничающий учитель. — Не вижу логики в вашем предложении, — заявляет Сарек, отступая на шаг назад и глубоко, спокойно вдыхая свежий воздух. — И прошу вас, отпустите мою руку. Он неуверенно опускает взгляд вниз и вместо того, чтобы отпрянуть, сложив руки по швам, легко смещает ладонь и проводит пальцами от её начала до кончиков пальцев. А потом наклоняет голову и, лукаво улыбаясь, произносит: — А может, всё-таки да? Наверное, этот человек, по меркам Земли, считается красивым. Сарек слышит за своей спиной сдавленные ахи девушек. — Как вас зовут? С одной стороны, вулканцу совсем не хочется отвечать, но с другой — он судорожно ищет и не может найти ни одной причины, почему мог бы промолчать. Подходящий случай может попасться в случае нападения на базу Звёздного Флота, но, кажется, так долго обсуждаемые вчера противники несвоевременно решили отступить. — Ушиджима Вакатоши. Вулканцы не врут — но отлично умеют уходить от неприятных вопросов. Впрочем, уйти сейчас хочется не только от разговора — наконец выбравшись из крепкой хватки, Сарек поспешно направляется к двери, но останавливается, когда слышит брошенное вслед: — А настоящее имя? Он прикрывает глаза и держит их закрытыми на секунду и две десятых дольше положенного. Можно сказать, он собирается с мыслями — но и это не правда. Сознание его спокойно и размеренно работает — в то время, как кожа всё ещё ощутимо горит от чужих прикосновений (температура человеческого тела значительно отличается от температуры вулканского). — Сарек. — Его голос сильно тише обычного — на пятнадцать процентов. Сарек корит себя за прокол и несдержанность, но люди вокруг (даже зеваки, прислушивающиеся к их нелепому разговору) ничего не замечают. — Ойкава Тоору. Сарек слышит это уже по ту сторону двери. Он не сразу понимает, что у его незнакомца есть имя. До возвращения на Вулкан осталось меньше часа, и Сарек, всё же устроивший дополнительный сеанс медитации, позволил себе выйти из каюты, чтобы получше рассмотреть организацию академию. Многие кабинеты были закрыты, и он, даже несмотря на слух, превышающий по эффективности человечий, разбирал только некоторые предложения лекций. Женщина, упоминавшая в своём монологе диалекты ромуланцев, очевидно заинтересовала его — ксенолингвистика была его профилем, — но и туда не пускали никого, кроме самих кадетов. Разочарованно оглядев дверь, отделяющую его от возможных дискуссий с образованным человеком, Сарек пошёл дальше. За несколько поворотов до открытого зала он услышал звонкий смех, чьё-то бормотание и взрослый голос, просящий детей не успокоиться, но хотя бы быть потише. Да, «потише» бы точно не мешало. Любопытство не эмоция. Это всего лишь осознанное желание сопоставить с реальностью ещё не законченные мысли и идеи, вызванные каким-то внешним фактором. Вулканцев это определение устраивало. Сарека это определение устраивало. Людей, не знающих это определение, тоже, в целом-то, устраивало. Сарек направился точно к месту, откуда доносились голоса. Дверь приоткрыта, но не заперта, хотя в замке висит ключ — возможно, его просто забыли повернуть, а ветер из приоткрытого окна распахнул её, открывая вулканцу обзор на происходящее внутри. Человеческие отпрыски лет пятнадцати стояли в паре друг напротив друга, пытались показать какую-то мимику, неудачно сложив брови и выпятив губы, а учитель стоял рядом, тихо посмеиваясь в кулак. — Ойкава-семпай! — кричит девчонка, напарник которой застыл в одной позе и не двигался уже минуту и десять секунд. Тот самый парень, встреченный утром, не двигается со своего места и кричит ученику с другого конца кабинета: — Поверь, вулканцы не часто впадают в анабиоз. Минус балл. Мальчишка резко выпадает из образа, хватаясь за лоб, а девочка бегает вокруг него, посмеиваясь. Ещё немного понаблюдав за ходом урока, Сарек понял, что Ойкава предложил ученикам изобразить поведение его расы, притом проговаривая вслух один факт из их истории, физиологии или поведения. Знания об истории практически не выносились дальше их планеты, различий в физиологии на десять минут, не больше, а про поведение знаний было совсем ничего — поэтому к тому моменту, как Сарек наткнулся на них, дети во всю пошли гадать. — Они не умеют улыбаться! — прокричала радостно девчонка, но тут же скорчила мину и сильно опустила уголки губ вниз. Тоору потрепал её по приглаженным и даже покрытым лаком волосам (за что сразу получил тонну возмущений) и прошептал так тихо, что никто, кроме стоящего в дверях Сарека, не услышал: — Это мы ещё посмотрим. — У них нет братьев и сестёр, потому что в детском возрасте они проходят ритуал на выявление сильнейшего из рода и убивают слабого! — воинственно заявил паренёк, поднимая ногу и вытягивая руку вперёд, будто держит в ней меч (почему вулканцы ассоциируются у него с рыцарями в доспехах — непонятно). — Прекращай читать приключенческие романы, Юкио, тебе они на пользу не идут, — кидает Ойкава, кривляясь, и зевает. — Вулканцы любопытные и любят подслушивать, стоя за дверью, — лениво протягивает какой-то парнишка, до этого лежавший на стуле, и показывает себе за спину — туда, где в прогале виднеется тёмная вулканская форменка. Сарек вытягивается и быстро стучится в дверь. Ойкава что-то говорит про победителя урока, распускает класс, и пока дети расходятся по местам за своими рюкзаками, будто невзначай подбирается ближе к дверям. Сарек приподнимает бровь, не меняясь в лице — и в данном случае это вулканский эквивалент фразы «вы идиот». Тоору высовывает язык, широко улыбаясь, — и это эквивалент человеческого «я знаю». — Вы… придумали неплохое решение для урока, — проговаривает неуверенно Сарек в момент, когда за последним учеником громко закрывается дверь. — Ага, пришлось импровизировать… Но я ещё жив, значит, детям понравилось, — отвечает Ойкава, прислоняясь к стене и прикрывая глаза. Вулканца тишина не напрягает — он привык в ней жить, и сейчас ему, напротив, гораздо спокойнее, чем когда человек пытался с ним заговорить. Но вот Тоору что-то определённо не даёт покоя, он вертится, переминается с ноги на ногу, и Сарек слышит буквально всё: от стука каблуков по полу до шороха одежды о шершавую стену. — Когда вы возвращаетесь на Вулкан? Сареку даже не нужно смотреть на часы, чтобы ответить: — Через шестнадцать минут и тридцать семь секунд отправляется звездолёт, который высадит меня по пути. — Значит, даже если я позову вас сейчас выпить чашечку кофе, вы банально не успеете? Сарек не меняется в лице, но что-то тихо бормочет — настолько тихо, что, кажется, даже ничего не говорит. — Вы ведь знаете, что общение со мной начальство наверняка воспримет как улучшение отношений между нашими расами, Ушивака-чан? Ушиджима не сразу узнаёт своё вымышленное имя — смотрит по сторонам, будто пытаясь отыскать, к кому обращено предложение, и только не найдя никого, принимает прозвище на свой счёт. У Ойкавы язвительная улыбка на лице — такая, которую не найдёшь ни в одном пособии по культуре землян, — и его глаза сияют, когда он протягивает руку вперёд. Сарек машинально пожимает её и только потом отвечает: — Вполне возможно. И, прощаясь, кивает, поспешно выходя из комнаты. У него есть оправдание — до посадки двенадцать минут, а до нужного отсека — десять минут ходьбы. Ему кажется, что он бежит — но на самом деле ступает ненамного быстрее обычного темпа. Ветер хлещет ему в лицо из приоткрытых окон, а Сарек только и надеется, что холод воздуха сумеет охладить его почему-то горящую руку.