Колыбельная для Кроша

      Зима украла у него Ёжика и заморозила его сердце. Солнце зашло навсегда, оставив его блуждать по ледяной пустыне вечной полярной ночью. Или же это было похоже на туман, сквозь который еле проглядывали обломки прошлых улыбок, игр, проделок, приключений, поглаживаний по спине?..       Крош просыпался и хотел вернуться обратно в сон. Может, кроликам тоже зимой бодрствовать не полагается? Но Крош себя хорошо знал… Ему предназначено не дрыхнуть, тратя драгоценное время, а веселиться, гулять по заснеженной долине, кататься на коньках с Ёжиком!       Тогда почему жизнь говорит: «Нет, ты этого не получишь»?!       Крош вроде бы знал, что зима не бесконечна, и однажды всё вернётся на круги своя. Но время от времени начинал сомневаться. Почему тогда чувство, что Ёжик ушёл навсегда? Как когда-то… когда он на самом деле притворился Ежидзе… Может, и сейчас это лишь розыгрыш? Жестокая шутка…       Морковка казалась безвкусной. Снежок, полученный от Нюши, как-то ощущался на физическом уровне, но вовсе не побудил погнаться за ней и закидать ещё большим количеством. Сам себе Крош стал напоминать Бараша, когда тот впадал в творческую депрессию, меланхолический недостаток вдохновения, или как там эта хандра называлась… Это что, у поэта каждый раз вот настолько пусто внутри? Как же он это выдерживает до сих пор…       Крош-то уже готов сдаться.       А что это значит? Кому сдаваться-то?       Не пойдёт же он будить Ёжика…       Нет. Так нельзя. Друг не должен пострадать. Если Крош помешает ему — пусть сам не видит в этой затее со спячкой никакой пользы, — то как потом сможет смотреть ему в глаза и говорить: «Это потому что ты мне дорог!»       Раз он так любит Ёжика… он должен пойти другим путём.              Милый друг… Ты не виноват, что тебе нужен сон. Или, по крайней мере, что ты так считаешь. Твоего спокойствия Крош не нарушит. Но его собственное душевное равновесие потрескалось и подгнило.              Всё, что Крош знал, — это то, что он больше не может так жить. Его состояние было неестественным, ненормальным, всё равно что болезнь. Где же взять лекарство?       Бараш, кажется, пытался исцелиться у Совуньи какими-то каплями и многократным приёмом чая…       Звучит как полная чушь.       Но попробовать, наверно, придётся…              — Весной, весной опять увидишь своего Ёжика! — повторяла Совунья, как будто хотела, чтобы он это заучил.       Чай остывал в чашке, где давно растворился кусочек сахара.       «Вот бы и мне так — утонуть, расплавиться… Рассыпаться на кусочки, которые будут вновь собраны, когда он проснётся… когда он снова будет со мной».       Как жаль, что он больше не засыпает, едва услышав хлопок в ладоши.              — Крош, мы идём с горки кататься. С нами? — звала Нюша, шмыгая порозовевшим пятачком.       Крош отрицательно мотает головой. Какие горки?.. Какие санки?.. Ёжика дайте… Бодрого, весёлого… Или даже грустного — Крош обещает быть с ним рядом и в горе, и в радости.       Но до него не достучаться. Не пробиться сквозь толстую стену глубоко сна. И одеял с подушками.       Крош его навещал вместе с Лосяшем и Совуньей. Те проверяли его состояние. Лосяш пользовался возможностью провести наблюдение за спящим ежом в естественной среде обитания — или что-то вроде того. Вот кому хорошо, что в спячке Ёжик, что нет. А Крошу как быть?       Тоска скрипит на сердце, как старая качель — на которой они с Ёжиком, конечно, сейчас не покатаются. Неужели всё-таки придётся одичать и превратиться в одиноко воющего на луну кролика?       Крош разрушался изнутри. И он уже боялся, что эти раны потихоньку расползутся и вылезут наружу. Душевная болезнь перерастёт в то, что поразит его тело. Не лучше ли покончить с этим, пока оно само тебя не убило?..              Как там, говорите, Бараш поступал в часы острого недостатка вдохновения? Пытался совершить эпично-трагичный прыжок с обрыва?              Крош выбрал место, где при падении было вполне реально разбиться. А не как было с Барашем, когда он от прыжка в воду ни капельки не пострадал, даже новыми стихами заговорил.       Посмотрел с высоты вниз. Осмелится ли он дойти до той точки, когда будет лежать там неживой, поломанный не только духовно, но и телесно?       Да ну, как-то стрёмно. Не, он же не настолько с ума сошёл.              Может быть, Крош так бы и вернулся домой, горевать в тепле и безопасности. Но что-то пошло не так, и под его лапой не оказалось опоры. Тельце кролика полетело вниз…              — Слушайте, а куда это наш Крош направился? — обеспокоенно спросил Кар-Карыч, поправляя шапку.       — А я думала, он дома сидит, хрю. Мы его на каток звали, на горку, в снежки — никак не идёт…       — Да вот смотрю — шагает куда-то, уши повесил… Нехорошо его одного оставлять.       — Ну пойдёмте за ним, — подключился Бараш, вроде бы хмурый, но всё же готовый поддержать друга.              Они пришли слишком поздно. Впрочем, если подумать, то можно и сказать, что они успели… Но кое-что непоправимое уже произошло. Такое, что Нюша чуть не упала в обморок от увиденного, а Бараш отвернулся, сдерживая рвотные позывы. Карыч не верил своим глазам и чувствовал, как земля уходит из-под ног.       — Зовите… всех… Зовите! — с трудом произносил он.       Бараш рванул с места. Как бы он ни переживал и ни понимал, что нужно собрать остальных, во многом скорости ему придавало желание оказаться подальше от этой сцены…              Тельце Кроша достали с помощью одной из машин Пина. Совунья бежала с двумя аптечками, ещё какие-то аппараты нёс Лосяш. Бараш взял Карыча за крыло и протянул успокоительное. А вот пришедшая в себя Нюша собрала все силы в копытце и бросилась на помощь.       Удивительно, но Крош ещё дышал. Он пытался что-то сказать, Совунья при этом усиленно шикала. У тех, кто непосредственно окружил пострадавшего и прилагал усилия для его спасения, на глаза наворачивались слёзы. Фразы звучали лишь короткие, обрывочные, по делу, но и без обсуждения все пришли к одной и той же мысли — итог будет печальным…       — Ёжик… — еле произнёс Крош, когда суета вокруг него немного поутихла: уже было понятно, что никакие действия не отменят неизбежного. Лосяш вплотную приблизился к нему, чтобы не упустить ни одного слова.       — Не оставляйте… его… Замените… меня… Как он… без меня…       Лосяш судорожно чи́ркал карандашом в блокноте, чтобы сохранить на бумаге его последнюю волю.       — Робот! — выпалил Крош, смотря на Пина. Тот закивал — а сам быстро начал прикидывать в голове, насколько осуществима идея, которую он, кажется, понял по обрывочным высказываниям.       — Ёжик…       Это было последнее, что они услышали от своего друга.