То, чего никогда не было

Еда. Еда везде, она повсюду: на вывесках, на билбордах, за натертыми пластиковыми окнами в пол у кафе, на этих маленьких досках с ножками у кофеен, на которых пишут мелом. Еда на рынках, с шумными продавцами, обилием масла и специй, гигантскими порциями, людьми, снующими туда-сюда, узкими проходами и равными по ширине котами и тараканами, которые бегают под ногами и готовятся отхватить кусок. Еда в «цивилизованных заведениях», куда нужно подобающе одеваться (максимально вычурно и неудобно для приема пищи, желательно не мочь разогнуться и согнуться в твердом костюме-тройке или насыпать блесток с платья в суп-пюре), где порции настолько маленькие, что когда чихаешь, из носа вылетает больше, где сорок вилок с каждой стороны тарелки и куда приходят не поесть – насладиться едой и приятной беседой, и обе эти составляющие фальшивые, как улыбка того, кто ненавидит гусиную печень, но блестяще честным взглядом заявляет спутнице, что эта небольшая кучка – лучшее, что попадало ему в рот. Еда в обычных кафе, куда заходят действительно поесть, еда на фудкортах в моллах, где содовой пей сколько хочешь, еда в семейных ресторанах, где вопящие дети ничем не лучше бледных от стыда матерей и багровых от злости отцом. Фастфуд, детское меню, кофе из кофемашины, куда загружают таблетки, как в посудомойку, вечно нет любимого вида торта и хлебные палочки. Еда в странных местах, еда в модных местах, еда в местах скопления пафоса и культурной интеллигенции (так никто не говорит), еда в булочных и пончиковых, еда в супермаркетах и маленьких ларьках, еда, еда, еда… Еда вкусная. Еда невкусная. Еда совершенно несъедобная, как первые попытки подогреть сосиски для хотдогов на батарее или заправить недоваренные макароны чашкой кетчупа. Еда горячая, теплая, холодная, ледяная до замерзания мозгов, со сливочным, молочным, мясным вкусом, со вкусом карамели, кока-колы, кетчупа, сметаны и лука, сыра, сыра и снова сыра. Еда жареная, вареная, копченая, тушеная, томленая, разогретая, испеченная, испорченная, свежая… И вся еда – враг. Большой, обтекающий жиром и потом, несущий с собой исключительно разрушение, презрение и гнев других людей, тромбоз, варикоз и диабет второго типа, голый король обжорства, который голый, потому что ни один предмет одежды в мире на него не налез и исключительно мерзкий и вызывающий только презрение. Магда сидела, укутавшись в покрывало и почти свернувшись калачиком, чтобы ни одна складка на животе или ямочка на бедре ни в коем случае не попала в поле зрения окружающих. Ее никак нельзя было назвать толстой, любимый страховыми компаниями вычислительный компонент (масса тела, деленная на квадрат роста) это подтверждал. Но она видела в зеркале исключительно толстую, нет, жирную корову, которая, будучи отделенной от сознания владелицы в момент отведения глаз от всех отражающих поверхностей, завладевала если не совестью, то эмоциями, заставляя поглощать всю имеющуюся под рукой еду, такую вкусную и по своей сути необходимую, но такую ненавистную в момент превращения в дюйм на бедрах. И уж конечно, от еды требовалось отказываться. Диета, диета и еще раз диета. Как после занятия сексом каждый раз совершать постриг в монахини, чтобы точно не сорваться. Дон вспомнил навскидку все исследования, посвященные нормализации питания, какие смог удержать в памяти. Не прибегая к помощи интернета, он привел, как минимум пять: Минессотский эксперимент, эксперимент Клары Дэвис, а также еще несколько безымянных исследований, в которых он запомнил только содержание. Привел в пример братьев, с которыми всю жизнь делил почти одинаковый рацион и которые, вырастая, стали питаться так, как удобно им самим: мощного, мускулистого Рафаэля, не менее мускулистого, но подвижного и жилистого Микеланджело, пластичного, как вода, Леонардо и себя: естественно похудевшего после того, как в результате болезни и отсутствия тренировок на наращивание мышечной массы, стал лежать на кровати большую часть времени, но она не переставала выдерживать его вес. Взгляд Магды постепенно становился все более заинтересованным, она долго беседовала с Доном, обсуждая механизмы физического голода и переедания, они открыли ноутбук, и нашли парочку научных журналов, какие-то даже на голландском. Бриджит все это время сидела на той же кровати, но чуть поодаль и наблюдала, как с Магды постепенно сползает покрывало, открывая роскошную грудь и мягкий живот. Она сама могла только мечтать о таких формах, в подростковом возрасте наедаясь до тошноты и рвоты, но никак не поправлялась. Было ли это поводом ненавидеть Магду? Себя? Жизнь и генетические предпосылки массы тела, о которых только что говорил Дон? Нет. Было ли это поводом ненавидеть еду или идти в фотомодели? Определенно нет. Бриджит накрыла Магду простыней, которую они случайно сбросили на пол. Они трое занимались любовью почти до утра и живот Магды так напряженно дрожал в оргазме, ее груди так гипнотически колыхались, а этими полными губами она творила такое, что Бриджит лично бы плюнула в лицо каждому, кто посмеет назвать ее некрасивой. Или жирной. Или отвратительной. Она потянулась и открыла пенопластовый контейнер, где лежал стратегический запас еды на случай неизбежного возникновения голода после секса. Магда обернулась на аппетитный запах и видя, как Бриджит подносит ко рту здоровенный чизбургер, сказала: - Можно укусить? Я что-то проголодалась.