Две минуты до полуночи

Foreigner — Long, Long Way from Home It was a Monday, a day like any other day, I left a small town, for the Apple in decay; It was my destiny, it's what we needed to do — They were telling me, i'm telling you

Кофе совсем остыл. Юра разочарованно делает второй глоток, дабы убедиться, что с первого раза ему просто показалось. Но его ждало разочарование. Капучино был если не горячим, то тёплым еще хотя бы несколько минут назад. Как ему удалось так быстро напомнить по вкусу какой-то кисель — непонятно. Может, коньяка подлить… Парень отставляет стаканчик в сторону, к еще одному такому же, и вновь склоняется над сценарием. Сил смотреть на этот исчерченный вдоль и поперек лист бумаги больше не было. Даже некогда теплый кофе не сумел привести голову в порядок. За последние несколько часов артист изучил каждую точечку в этой несчастной рукописи. Юра вообще-то не был сценаристом — просто рядовым актером, таким же, как остальные ребята в его труппе. Сценариями занимался абсолютно другой человек, который в настоящее время упорхнул прочь со словами «братан, подсоби, скоро вернусь» пару часов назад. Ну вот Юра и подсобил. Сценарий с мертвой точки не особо-то и сдвинулся. Радовало одно — сценарий этот был не на завтрашний спектакль, а тот, который будет в следующие выходные. Не очень своевременная работа, конечно, но что поделать. Афиша давно висит, билеты почти проданы, а сценарист всё курит бамбук. Уж непонятно, чья была идея отдать Юрцу сценарий — самого работничка или Никитиной, но факт оставался фактом — всё вернулось к тому, с чего всё и началось. Музыченко бросил взгляд на наручные часы. Время еще почти детское — половина седьмого, а его нещадно срубает. Рабочий день еще даже не окончен, между прочим. В сегодняшний вечер театр был почти что забит. Подготовка к завтрашнему спектаклю шла полным ходом. Дело рутинное, само собой, но это всё-таки работа, а не просто какое-то хобби. Именно поэтому для Юры было важно отдаваться этому делу полностью, как и всем остальным здесь. Даже с этим несчастным сценарием. Пару строчек добавил, вроде ничего такого, а вроде бы и что-то получилось. Театр вообще Юрка Юрьевич любил до ужаса. Но пришел он к этому не сразу. Еще в седьмом классе, когда с первой рок-группой не сложилось, он пришел к маме и сказал, что после окончания школы будет поступать в музыкальное училище. Всё-таки музыкальная школа, хобби сильно давали о себе знать, и именно это было выбрано за основу жизненного пути. Мама решение сына почти что одобрила. Но вот только сам Юра, когда окунулся во всё это, понял, что это не его. Люди там не понравились, душа не легла, звезды не сошлись. Всё, что Музыченко увидел в те недели подготовительных курсов, сильнейшим образом диссонировало с ним в целом и его образом жизни. А значит, сразу летит куда подальше. Оставалось совсем немного времени на попытку что-то изменить, и поэтому Юра принял почти что роковое решение поступать в театральный на актёрский факультет. Сказано — сделано, театральный — так театральный. В этой кутерьме между школой, училищем и институтом Музыченко продолжал заниматься музыкой. Даже звучит красиво. Группы сменялись другими, там поиграл, здесь поиграл, тут попел, и уже как будто опытный. И именно поэтому, когда уже артист получал свой диплом, он был уверен, что актерская деятельность будет целиком и полностью связана с музыкальной. О «Лицедеях» Музыченко даже и не особо думал — мечтал о чем-то более крутом, — но на прослушивании… Он просто пришел сюда и понял, что остается. На этом самом прослушивании Юру так грубо «опустили», что это стало последним, что укрепило его уверенность в правильности своего выбора. Это место целиком и полностью нашло отклик в его душе — вечно молодой и вечно пьяной. Вот, собственно, и всё. Так и нашел себя Юра в театре. Отыгрывал роли, бренчал на скрипке с гитарой, чувствовал себя свободным на сцене и радовался жизни. Где-то в глубине души спряталась мечта о продолжении себя именно как музыканта, но пока что артист слишком дорожил «Лицедеями». Два года жизни пролетели почти что незаметно — и вот он, Юрка Музыченко, все еще сидит над несчастным сценарием в этой одной большой самодеятельности и уже даже хочет спать. Надо покурить. Может, полегчает. Артист поднимается с места, берет с края стола почти пустую пачку сигарет — зажигалка наверняка лежала в ней, — забирает со стула куртку и выходит из душной гримерки. Курилки как таковой у театра не было, поэтому все курящие были вынуждены в эту мерзопакостную зимне-весеннюю погоду бегать на улицу к главному входу. Там даже была аккуратная такая расписная мусорка для бычков. В театре клоунады работали люди разного контингента, но он однозначно был непростой, поэтому мусорка обычно была забита на большую свою половину. В коридоре по пути на улицу Юре казалось, что встретил он почти что всех работников театра. Исключение, наверное, составляли какие-то несколько человек, включая, мать его, бесящего сценариста. Скорее всего, Аня еще не в курсе всех событий, поэтому Музыченко мысленно пообещал себе сдать бедолагу с потрохами, как только её увидит. И, кстати говоря, видеть или как-то искать её было совсем не обязательно. Когда Юра повернул к лестнице, чтобы спуститься к гардеробу, прямо по центру композиции очередного коридора около двери, ведущей на сцену, застыла Никитина, сложив руки на груди. Около неё, держа раскрытый ноутбук в руках, с самой счастливой улыбкой замер Сашка Анисимов. Всё желание жаловаться на дезертира пропало — Ане сейчас явно не до этого. Кикир, он же Саня, он же Саша, занимался в «Лицедеях» больше художествами, чем выступлениями, и в данный момент принес главной здесь женщине очередную свою работу — яркую афишу на какой-то будущий спектакль. И Ане, судя по лицу, не особо-то и нравилось. С Кикиром Юра познакомился еще в музыкалке. Тот был на год младше, «басил» и вообще был достаточно клёвым парнем. Вот ни дать ни взять. Музыченко не знал, как еще можно было описать друга. Он просто был надежным и клёвым. Прямо перед самым поступлением Юры они оба ввязались в какой-то очередной музыкальный фестиваль, который они в итоге целиком и полностью пробухали, умудрившись потерять бас-гитару, семь тысяч и смычок от скрипки. Но воспоминания о тех днях всё равно остались только самые положительные. Если обобщить, то с Саней было здорово. Он не спрашивал «зачем», он просто делал, особенно если просил Юра. Не думал он, что после переезда из Гатчины их пути вновь сойдутся. Но сейчас скрипач был уверен, что именно Кикир стал ему лучшим другом в стенах этого театра. С Серговной — Аней — история была еще веселее. Познакомились они уже в «Лицедеях», и первое время Юра боялся её, как голодного тигра. Никитина была бабой явно умелой и подкованной, так что вполне оправдывала свою неоднозначную работу завхозом в театре. Ей было немного до тридцати, но красива она была на все сто. Или даже сто двадцать. Как-то всё само закрутилось и завертелось, и Музыченко с Аней сблизился настолько, что они хотя бы перешли на «ты». И бояться он её перестал. Ну, почти. Для всех здесь она была почти что мамой. Негласно она была главной во многих вещах, а не только в инвентаризации, учёте и хозяйственной работе. Юра едва заметно улыбнулся Ане, проходя мимо, одновременно кивая Саше, и продолжил путь на свидание с сигаретами. Оставалось совсем немного — спуститься по лестнице к холлу гардероба, а там уже до улицы рукой подать. На ступеньках он столкнулся с Рулевым. Он медленно поднимался на второй этаж, уткнувшись в телефон, а в свободной руке почти что по полу волочил объемный громадный чехол. Видимо, с одеждой на завтра. Юра решил Вадика от важного дела не отвлекать и просто молча проследовал мимо, обогнув друга по стеночке. Тот даже ничего и не заметил, улыбнувшись чему-то на экране. На улице было, мягко говоря, не очень. Юра вышел на мороз, кутаясь в куртку, и почти сразу обнаружил, что с неба лилась какая-то срань — не то снег, не то дождь. Парень раскурил сигарету, пропихивая зажигалку обратно в пачку, и с удовольствием зажмурился. Голова тут же прояснилась. Натянув на голову капюшон, артист последовал к той самой расписной мусорке около ступенек ко входу в театр. Юра облокотился на стену и размеренно курил, стараясь максимально спрятать сигарету от ледяных капель с тёмного неба. Солнце зашло уже около часа назад, погрузив Петербург в темноту, доверив освещение только фонарям на мокрых улицах. Вечер, но людей на этих самых улицах было предостаточно. Все куда-то шли, куда-то ездили, хоть и достаточно размеренно. Типичный субботний питерский вечер. Кафе на другой стороне улицы вдалеке наверняка разрывались от нехватки рабочих мест на кухне в силу числа заказов, хоть и основная масса туристов ошивалась прямиком в сердце города близ Невского. У Питера вообще не было туристического сезона и не сезона — люди приезжали сюда, курсируя между, фактически, двумя столицами, ежедневно. По любви, по работе, по учёбе, по дружбе, по «погулять». Все с абсолютно разной целью, с разным мотивом, с разными мечтами. Сюда Юра в свое время переехал из Гатчины именно из-за учёбы. Первое время гонял туда-сюда, но в итоге перебрался почти полностью. Когда Юра почти докурил — оставалась парочка затяжек, — он сумел рассмотреть парня, переходящего улицу на их сторону. В нем он почти сразу узнал относительно новенького в «Лицедеях». Паша был одним из немногих, с кем Музыченко почти что не общался. По банальной причине — они попросту не пересекались. Парень — скорее, даже пацан — попал сюда непонятно как. Если верить слухам, то он был только на втором курсе того же института, в который когда-то поступал и Юра. И чёрт его знает, что его там с Мустаевым — администратором труппы — связывало, что этот самый Паша попал сюда. Конечно, они не Мариинка и не театр на Фонтанке, здесь не настолько всё круто, и людей без образования было много. Спорить смысла не было. Но Юру удивляло, как он так резко заскочил к ним в самом начале своего второго курса с аккордеоном наперевес — его он, кстати говоря, прямо сейчас и тащил. Судя по словам Дани, всё того же Мустаева, пацан уж очень сильно просился. И не на первые планы вырываться, а просто — так, как начинал сам Музыченко. Здесь поиграть, здесь постоять, может, даже убраться где. За этот театр он зацепился конкретно, видимо, и его самая главная мечта жизни сбылась. Паша был немного несуразным — в шляпе чёрной дурацкой (хотя, пожалуй, это было одно из того немного, что Юре в новеньком очень нравилось. Она была смешной и стильной), в полуботинках с голыми щиколотками из-за подворотов, с волосами по уши с длинной челкой, в очках с рыжими стеклами, с серьгой в ухе. Вот серьга в нём бесила больше всего. По описанию — как из песни группы «Звери», только брелка с двумя сердечками не хватало. У входа в театр Паша, спешивший до этого под крышу, затормозил. Юра как раз потушил бычок о стену и протянул руку к мусорке. Внутреннее чутье подсказывало, что парнишка остановился здесь не просто дух перевести от тяжелого аккордеона в руке. Поставив футляр на асфальт, — видимо, водонепроницаемый — пацан широко улыбнулся, поправляя волосы, заправляя непослушную челку под шляпу. Одет он был в еще более дурацкое промокшее чёрное приталенное пальто с тремя парами круглых пуговиц. — Зажигалочкой угостите? — улыбнулся тот еще шире, шмыгнув носом и протянув ладонь вперед. Видимо, за зажигалкой. До чего наглый. Согласия ему еще не давали. — Угощу, — кивнул ему Юра, — можно на ты. Я не настолько тебя старше, — он протянул коллеге открытую пачку с зажигалкой внутри. Сигарета осталась там одна. С Пашей никогда раньше не удавалось пересечься вне рабочей атмосферы. Да и за разговором, в принципе, тоже. Всегда этот дурак в шляпе исполнял чьи-то приказы людей по цеху, либо сидел в коридоре или репетиционном зале и тихонечко наигрывал себе что-то под нос на своем аккордеоне для спектаклей, в которых он хоть немного задействован. В целом, вот и все их встречи за эти полгода. Отношения у Паши с коллективом сложились странные. Юра, опять же, мало с кем его видел, но парочку вещей себе отметил. Мустаев в Пашке-Милашке души не чаял, любил его, как сына своего родного. Кикирон с ним не особо контактировал — как и почти со всеми, в принципе. Неплохо он вроде бы ладил с Димкой Вечерининым — звукарём. С остальными он был на том же уровне, что и с самим Юрой. Туже всего было с Серговной. Музыченко особо не видел в этом причин, Аня с этим парнем и не ругалась вроде бы, но напряжение между ними было видно просто за милю. Хоть переходник подключай. Если в одном коридоре встретятся, то пока мимо не пройдут, пялиться друг на друга будут всю дорогу. Паша поблагодарил Юру кивком и достал из кармана пачку. Артист дождался, когда тот раскурил, а потом забрал зажигалку и направился обратно в здание, кутаясь в куртку и оставляя парня наедине с улицей и аккордеоном. Руки замерзли на холоде прилично так. Пора было заварить себе еще кофе, уже сто процентов добавив туда коньяка. Может, и сценарий удастся таким образом добить сегодня. И Аня уже наверняка закончила отчитывать несчастного Кикирона, можно попытать удачу и пожаловаться ей на сценариста.

***

Нечем дышать. Совсем. И очень-очень холодно. Юра чувствует, как горло будто сжимает невидимая рука и опускает все ниже и ниже. Сил убрать пальцы не хватает — руки попросту не слушаются, а тяжелая вода замедляет движения. Вода? При чем здесь… Юра распахивает глаза и видит одно большое ничего. Перед ним — что-то мутное и тёмное без каких-либо проблесков и намеков на что-то одушевленное. Это больше похоже на пустоту. Может, он просто умер? Тогда почему он все еще чувствует эти ужасные пальцы на своей коже, перекрывающие кислород? Парень пытается вдохнуть изо всех сил, которые у него только есть, но ничем хорошим это не кончается. Воздуха не хватает. Юра вновь открывает рот, пытаясь забрать себе хоть немножко, но это вновь не венчается успехом. Хватает губами воздух, прямо как рыбка. По ногам прошла малоприятная судорога, а вслед за ней — еще одна, более сильная. Над головой мелькнуло что-то похожее на рябь. Музыченко клянется себе, что это похоже на отблески солнца на поверхности воды. И если он в толще, то… Юра пытается закричать, но из сдавленного горла не вылетает ни звука. Он смотрит вниз — и не видит ничего, кроме своего тела, несчастно повисшего, будто в воздухе. Никакой руки и не было. Ничего нет. Просто ни-че-го. Что же тогда душит его? Так долго и мучительно. Он уже давным-давно задохнулся. Должен был. Нехватка воздуха превращается в пытку. Парень бросает последние силы и хватается за руки на горле. Пальцы ничего не нащупывают, а глотка расходится по швам все сильнее и сильнее. Муть воды становится чернее — Музыченко уверен, что это просто пятна перед глазами. Ухо опаляет дыханием, и Юра слышит сдавленный шепот. Как будто это не у него горло пережато. Разобрать слова не выходит. Как и всегда. Настойчивый гость шепчет что-то громче и громче, но опознать знакомые звуки не выходит. Парень жмурится, смиряясь с тем, что это последние секунды его жизни. Ног он уже не чувствует. Юра распахивает глаза вновь. Уже более резко и быстро, ощутимо подскакивая на своем месте. Руки замерли вокруг горла, буквально в десятке сантиметров. Как будто действительно что-то держат. Парень глубоко вдохнул, пытаясь успокоить быстро колотящееся сердце. На лбу выступила не просто испарина — чувствовалось, как по виску стекает капля пота. Музыченко вдыхает вновь и несколько раз моргает. Глаза к темноте еще не привыкли, но обладатель очередного ночного кошмара почему-то уверен, что это уже не сон. Сквозь полумрак проступают очертания стола чуть дальше у стены. Юра поднимает взгляд и ловит в пыльном зеркале свое отражение. Выглядит достаточно скверно. От своего лица около погашенных зеркальных ламп парень даже немного пугается и делает очередной глубокий вдох. Дыхание постепенно приходило в норму, как и несчастное сердце, явно ставящее сегодня рекорд за рекордом. В темноте стали проглядываться вешалки с одеждой. Все было на своих местах. Ровно так, как это стояло, когда они засыпали. Юра повернул голову. Под боком на разложенном диване, забрав себе большую часть одеяла, спала Никитина. Обнаженная спина чуть-чуть приподнималась вслед за дыханием, а шумное сопение в тишине комнаты успокаивало. Парень поморщился и вытер пот со лба. Вторая рука потянулась к бутылке воды, оставленной около зеркала на всякий случай. Засыпать в гримерке театра им с Серговной не привыкать. Не то чтобы это случалось суперчасто, но иногда обстоятельства вынуждали. Утром надо было рано вставать — дел к спектаклю просто непочатый край. Им обоим было выгоднее переночевать здесь, чем утром стоять в питерских пробках или душном метро, чтобы на работу приехать взвинченным. Юра не особо был против метро или тех же дурацких заторов на дорогах, но если появлялся хоть малейший шанс провести время вместе, то тут же за него хватался. Их «отношения» были, наверное, одним из самых странных аспектов работы в этом театре. Коллеги, друзья, да еще и трахаются. По крайней мере, никто вслух друг другу слов любви не говорил ни длинными днями, ни страстными ночами. Вода оказывается бодрящей и прохладной. Юра выпивает почти половину и только потом отставляет бутылку назад. Шторы были задернуты не до конца, и в гримерку сиротливо проникал лунный лучик. Парень проследил за ним по полу и глупо моргнул, в очередной раз тяжело вздохнув. Ночная театральная тишина. Кроме сопения под боком, не было слышно ни звука. Кажется, даже тикающие часы в коридоре у гримерных замерли, будто в ожидании чего-то. Наверное, коньяк в кофе на ночь был лишним. Но зато сценарий был завершен. Не без помощи Серговны, само собой. Музыченко плюхнулся назад на диван, спиной чувствуя, какой он все же жесткий, и уткнулся немигающим взглядом в потолок в едва заметных трещинах. Внутренние биологические часы подсказывали, что сейчас только около трех часов утра. Можно еще спать и спать. Было бы. Юра уже не уверен в том, что ему удастся заснуть сегодняшней ночью. Слишком свежи воспоминания о неприятном сне. За столько лет, казалось бы, должен привыкнуть, так как этот сон про толщу воды снится достаточно стабильно раз в несколько месяцев или чаще. Но каждый раз, мать вашу, почти как первый. И руки эти, и шепот на ухо. Иногда этого всего добра не наблюдается, и тогда сон изощряется дополнительными галлюцинациями, детально вспомнить которые Юра наутро уже не может. Надо по-хорошему отбрасывать все эти дурацкие мысли и спать. Сны — это просто сны. В них, без сомнения, частенько отражаются причины наших переживаний и волнений, но от этих самых эмоций парень уже конкретно подустал. Чувство слабости растеклось по телу, когда Музыченко решил потянуться. Может, заснуть и получится… Надо хотя бы попробовать. Сопение Серговны над ухом прервалось. Девушка с хриплым стоном перевернулась на другой бок, забирая вместе с собой остатки одеяла с ног Юры. Вот и всё. Артист тяжело вздохнул, кажется, уже сотый раз за этот день, но возвращать одеяло на базу не стал. Но без него голому телу как-то холодновато было. Именно поэтому парень, сцепив зубы, так как он уже начинал чувствовать подступающий сон, заставил себя подняться и пройти к шкафчику около зеркала. На нижней полке должны были быть либо одеяло, либо простынь, и Музыченко сейчас было абсолютно без разницы, чем укрываться. Лишь бы от холода в ногах (и не только) избавиться. Зима в этом году выдалась долгой и очень скачкообразной. Кажется, еще неделю назад было тепло, батареи так сильно топиться перестали. И аккурат к этому мороз вновь ударил по Питеру, заставляя ртутную полоску замереть у риски с цифрой «-9». Вот вам и февральские морозы. Как только одеяло в закромах старого шкафа было найдено, парень максимально тихо постарался захлопнуть дверцу и вернуться назад. Аня на другой половине не самого широкого на этом свете дивана даже не шелохнулась, и дыхание у неё тоже не дрогнуло. Слишком крепко спит и уже наверняка видит двадцать пятый сон. И вряд ли хотя бы один из двадцати четырех предыдущих был кошмаром. Юра накрывается терпимо холодным одеялом до самого подбородка и кутается в него, выхватывая взглядом свои штаны, висящие на стуле. Они тоже никуда не делись. Как были брошены здесь несколькими часами назад, так и остались. Тело постепенно согревалось. Парень почувствовал, как тепло прошлось по ногам, когда он поджал их к себе, кутаясь в одеяло еще сильнее, а потом снова посмотрел на девушку рядом. Всё еще спит. В голове возникли очевидные вопросы: прижаться к ней или спать отшельником? Юра почти что и вправду задумался над этим, но потом всё-таки придвинулся ближе к её спине, выпрямляя ноги. Вместе явно будет потеплее. Заснуть удалось не сразу. Когда парень закрыл глаза, вновь всплыло (хах, какой же каламбур) ощущение удушения с руками на горле, что заставило Музыченко громко прокашляться. И сразу же отпустило. Юра прижался к сопящей Никитиной еще крепче, чувствуя её размеренное дыхание своей грудью, а потом почувствовал, как начинает медленно погружаться в долгожданный и тяжелый сон.