Две минуты до полуночи

MURDA KILLA — Поздно вызывать врача и MURDA KILLA — Первобытный страх Но с другой стороны, я прекрасно понимаю Что мне не стать уже другим, и я смирился с этой ролью В голове голоса заставляют делать больно Слёзы на щеках, силуэт в её зрачках Это первобытный страх, О да, я — первобытный страх

Воскресенье не задалось у Юры с самого утра. Проснулся он резко от звука хлопнувшей в коридоре двери, не получив от длительного сна никакого удовлетворения. Глаза закрывались сами собой, но почти тут же зазвонивший будильник не разрешил им этого сделать. Скрипачу пришлось подниматься и будить Аню рядом с собой. Времени на ха-ха нет, пора моментально приводить себя в порядок и идти на репетицию. До самого начала концерта где-то семь с половиной часов. Сегодняшний день, в отличие от предыдущих, пролетит невероятно быстро — плавали, знаем. Репетиция именно сегодня будет похожа на подведение итогов, в частности из-за статуса генеральной. — Я сейчас встану, — сонно отвечает ему девушка, когда скрипач слабо трясет её за плечо, и переворачивается на другой бок. Музыченко, улыбнувшись, решает её не трогать. Пусть отдыхает. Она всегда встает раньше, чем сам Юра, у неё есть оправдание на сон. Следующей неприятностью стал пролитый на колени кофе. Мало того, что джинсы, хоть и не концертные, были испорчены, так еще и горячий напиток обжег ноги. Музыченко раздраженно подскочил на месте и вынужден был временно оставить репетицию и сразу переодеваться в концертную одежду. Выглаженные чёрные брюки и такого же цвета пиджак сверху на белую рубашку — смотрится он, как ни крути, ну просто шикарно. Погода сегодня испортилась совсем — не совсем неприятность, но и не суперкруто. Снег сыпал нескончаемо — так, будто кто-то сверху взбивал огромные подушки. За окном была настоящая метель: сквозь неё даже не было видно домов через улицу. Всё заволокло белой пеленой. На улице наверняка отовсюду слышны клаксоны автомобилей — в такую погоду водители всего мира принципиально разучивались водить и образовывали гигантские пробки, в некоторых местах смахивающие на типичные московские. В остальном день был типичен, как и вчерашний субботний. Кроме постоянной репетиции, не происходило ничего. Расписание одно: подъем — репетиция — перерыв — репетиция — перерыв — репетиция до упора — душ — сон. Поэтому суббота пролетела с невероятной скоростью. В перерывах Юра умудрялся заскакивать и к Саше, и к Вадиму, чтобы провести время вместе, но работы у них было больше, чем по уши, поэтому тревожить друзей не хотелось. Он сам знает, что такое сутки до выступления: это всегда ад, максимум сил и минимум энергии. Паши в субботу в театре не было. Или был. Музыченко не знал. Они не пересекались ни в курилке, ни в туалете, ни в коридоре, и где-то в глубине души артист этого очень хотел. Увидеть того, кому он доверяет в этом ебучем коллективе. После разговора в кабинете всё как-то немного перевернулось в его голове. В ночь с пятницы на субботу Юре было даже тяжело уснуть. Вертелся он почти до самого утра, из-за чего на репетицию пришлось опоздать. Он всё время думал о том, что Кикир стоял и подслушивал. В субботу при встрече он вёл себя как обычно, но лучше от этого не становилось. Скрипач все сильнее начинал связывать его со всем происходящим. Картинка не складывалась. По словам Вадима, разговаривающий с чем-то иным был в будке. В это же время вместе с Юрой был и Анисимов. Тогда он отпадает. Но неужели виноватых не может быть двое? Работа в паре, отвлекающий маневр. Если это так, в таком случае ситуация становится еще хуже. Больше Юра об этом не думал. Не мог. Если продолжит в таком духе, то у него совсем скоро поедет крыша. А ей еще рано. Вот отыграет концерт — а после пусть едет хоть на Бали, скрипач даже прощаться не будет. А вот самая главная воскресная неприятность ждала впереди. Юра даже и не думал о ней, но изменилось всё буквально в одну секунду. Паша со своим заданием «не отсвечивать» справлялся на отлично. Первый раз за вторые сутки скрипач столкнулся с ним, когда незадолго до концерта выходил покурить. Одет сегодня был медиум тоже суперстильно: и очки жёлтые на месте, и шляпа. В цвет очков — джинсы, в которых он тогда вытирал пыль, лежа на сцене, подтяжки и тёмная клетчатая рубашка с закатанными рукавами. На груди на специальном ремне висел отданный Кикиром фотоаппарат. До концерта было еще часа полтора времени, но готов был Паша уже сейчас. Видимо, хочет отфотографировать еще и закулисье. На мимолётное приветствие скрипача он толком ничего не отвечает. Лишь бегло осматривается, а потом пальцем поднимает очки поближе к глазам. — Что-то случится, — тихо бормочет он и второй рукой заталкивает пачку сигарет в карман. Юра, замерший с зажигалкой в руках, посмотрел на него, — я чувствую. — Что случится? — спрашивает скрипач также тихо и не спешит поджигать сигарету во рту. Былое недовольство днём сменилось страхом, моментально сжавшимся комком в районе пупка, — С кем? Убийство? И когда? Ночью опять? — как же много вопросов. Может, не нападение, а просто что-то, выходящее за грань разумного? — Я не знаю, — аккордеонист мотает головой, опустив глаза на ступеньки, а потом переводит взгляд за его спину, — наверное. Я просто чувствую, что что-то не так. Кто-то опять мутит воду. Будь начеку, пожалуйста. Держи руку на пульсе и… Он не договаривает. Замолчав, будто пристыженно, он огибает Юру и моментально влетает в здание, демонстративно вытащив пачку из кармана. Несколько секунду Музыченко ничего не понимает, но еще через пару мгновений из дверей появляется Анисимов, тоже вышедший покурить. Видимо, Паша увидел его и тут же решил сделать вид, что у них опять всё просто так совпало. Юра здоровается с другом пожатием руки и улыбкой. Кикир отвечает тем же. И только тогда они синхронно закуривают. Тему с пятничным инцидентом в кабинете они не поднимают из принципа. Саша вопросов не задает, а Музыченко и не спрашивает. Разговаривают они на улице о какой-то ерунде — как раньше, наслаждаясь продолжающимся снегопадом. Хотя разговаривает, скорее, Анисимов, а скрипач просто кивает. Из головы у него не выходят слова Паши. Сегодня что-то обязательно будет. Они сдвинутся на шаг в своем «расследовании». Это уже большой прогресс для их недельного с лишнем застоя на одном месте. А еще Юра почему-то отмечает, что Кикирон постепенно выпадает из его круга подозреваемых. Почему — непонятно. Может быть, парню так просто хотелось. Но что-то было в глазах друга, что заставляло это чувство только крепнуть. Вопрос времени. Мысли о чем-то постороннем полностью пропадают за пару минут до выхода на сцену. Время на телефоне — 17:27 — пора начинать представление. Юра выходит на сцену уже десятый год своей жизни, но каждый раз получается как первый. В коридоре у сцены душно. Людей слишком много, волнуются все. Мандраж перед выступлением типичный — хочется ходить из стороны в сторону, всё трогать и держать в руках, проверять остальных на готовность глупым вопросом «ну чего там?» и всякое такое. Но парня всё устраивает. На ближайшие часы он выпадает из этой реальности. Главная роль — даже звучит гордо. Очередная в его коллекции. Голову надо отключить — как отключают телефон в самолёте, нырнуть в этот омут полностью, забыв обо всем другом. На сцене этого «Юры» нет — и никогда не должно быть. Перед зрителем — только роль, никаких эмоций и переживаний. Первый концерт пролетает просто моментально. Залетает Музыченко в мастерскую к Вадиму, работающему над несчастными голубями, на таком адреналине, что даже ног не чувствует. Просит он у друга одного: покурить в форточку и подправить чуть-чуть испортившийся от капель пота, стекающего у уха, грим. Курить в окно взмокшим при такой температуре — не самая лучшая идея, но других не было. Выходить на улицу нельзя: курилка у них — где вход в театр, а там сейчас запускают вторую партию зрителей, проверяя билеты, и выпускают первую, уже посмотревшую представление. Перед вторым выступлением, минут за десять, Юра жадно пьет чай из кружки, согревая уставшее горло, и молится на свой мочевой пузырь — лишь бы в туалет не захотелось посреди всего действа. Антракт им был сегодня не предусмотрен. Концерты относительно короткие, поэтому их и два. На втором концерте Юра все чаще выхватывает в зале образ Паши. Его желтые штаны выделяются среди остального, как грим на лицах труппы делает их ярче и особеннее. Он фотографирует сцену с разных ракурсов, осторожно перемещаясь по проходу на корточках. Но верхушку его шляпы скрипач все равно видит. От этого становится как-то роднее даже, что ли. На сцене на какую-то долю секунды Музыченко колет в спину неприятное чувство. Всего на мгновение, но очень ощутимое. Скрипач прямо перед зрителями позволил себе выпасть из образа ради одной душащей мысли: а вдруг сейчас здесь есть тот, кто во всем этом и виноват? Есть тот, кто всё это начал? Тот, из-за кого умирали люди? Тот, из-за кого чуть не умер сам Юра? Эта мысль проскальзывает в сознании легкой змеей, раззадоривая нервные импульсы, и опять прячется куда-то за камень. Артист не успел схватить её и потянуть — да и сейчас не самое время для этого. Он даже выпадает на еще одну секунду, пропустив момент, когда надо выдавать ответную реплику, полную гротеска и эмоций. Но получается даже лучше. С небольшой паузой чуть измененная импровизацией фраза звучит в разы смешнее, и Музыченко довольно улыбается. О своих мыслях он больше не вспоминает — ни когда усаживается на стул в очередной сценке, ни когда пальцами наигрывает незамысловатую фоновую мелодию на скрипке. Голова пуста, а сотни пар глаз, устремленных прямо на него, вызывают мурашки где-то в районе межлопаточной области. Юра выходит в коридор около сцены после общего поклона одним из первых среди труппы. Внутри него гудит адреналин, отдаваясь шумом в ушах. В руках артист сжимает шейку скрипки и улыбается. Кто-то из знакомых догоняет его и что-то говорит. Но Музыченко даже не слышит — лишь кивает счастливо. Сцена для него — как лекарство от всех болезней. На ней он забывал обо всём, получая такой запас эйфории, что до следующего концерта хватало. Но сегодня всё было совсем по-другому. Чуть подальше, когда знакомый от Юры отстал, скрипач заметил Пашу. Он стоял у стены и заметно мялся. На шее его все еще висел фотоаппарат, а на самом кончике носа разместились съехавшие очки. Он был ужасно бледным — стоял и кусал губы, осматривая вышедших со сцены ребят. Обнаружив среди них Музыченко, он кивнул, будто подзывая к себе, и артисту ничего не оставалось, кроме как подойти к нему. Взгляд у аккордеониста был не особо читаемый через очки, но, кажется, что-то определенно было не так. И ждал он, походу, именно его. — Ты чего? — спрашивает скрипач тихо, когда подходит к Паше. Тот глаз на него не поднимает — просто наклоняется вперед и шепчет едва слышно, так, чтобы услышал только он. — У нас труп, — ничего не меняется. Звуки не пропадают — и так утопают в гуле в ушах, люди вокруг тоже преспокойно ходят. Всё на своих местах. — Что? — не веря, переспрашивает Юра. Улыбка с лица пропала моментально. Осознание начинает приходить не сразу — потихоньку, будто капая со старой крыши в дождь. Капли летели и собирались в одну большую лужу, но случается это не в один момент. — Панику не поднимай, — шепчет Паша и отклоняется назад. Он тут же разворачивается и ускользает прочь — прямо в противоположный от всех коридор. Вся труппа направлялась к гримеркам и лестницам, медиум же повернул к туалетам и складским помещениям. Юра стоял на одном месте еще некоторое время, сколько конкретно — сказать он не может. Чувствовал он себя самым одиноким на этом ёбаном свете. Он — и никого больше. Стоит и смотрит аккордеонисту вслед. Они опоздали. Все произошло прямо под их носом во время концерта. Они не смогли бы этому помешать. Даже не попытались. Музыченко отмирает. На смену этой приходит не менее страшная мысль: кто? Скрипач срывается с места и несется за медиумом, чуть не снеся девушку из труппы. Извинившись, он огибает её и продолжает путь. Он старается перебрать абсолютно все варианты, но в голову лезут самые худшие. У кладовки собралось несколько людей. Первым Юра замечает Кикира — он стоит у стены, сложив руки на груди, и смотрит куда-то в потолок невидящим взглядом. Заметив друга, он тяжело вздыхает и возвращает взгляд на потолок. Дверь в саму кладовку была открыта. Около двери плакала Смирнуха, отвернувшись к стенке. Звуков не было, но по её дрожащим плечам скрипач все прекрасно понял. Рядом с ней застыл Паша. Успокаивать он её не особо собирался, но на всякий случай стоял рядом и держал руку на её плече, осматривая сочувственным взглядом. Чуть ближе к самому Юре, у противоположной стены стояли угрюмый Вечеринин, засунувший руки в карманы, Серговна и безымянная девушка в платье. Та самая, с каштановыми дредами, подруга Смирновой, которая является завсегдатаем любого концерта, выпивки после, ну и подготовки ко всему иногда. Она тоже плакала, утирая руками щеки. Её потряхивало, но, кажется, не от слёз. — Что произошло? — сипло спрашивает Юра, не узнав своего голоса. Он делает несколько шагов вперед и осторожно заглядывает в кладовку, словно боясь увидеть слишком много. Угол обзора дает ему рассмотреть только край складских стоек и пару лежащих ног в белых кроссовках. Чуть выше проглядывались чёрные носки. На этом видимость кончалась, но смотреть полностью Музыченко не хотел и не собирался. И так тошно, — кто это? — Таня, — отвечает ему Никитина не менее хмуро, вздохнув. Атмосфера у этой кладовки была страшнейшая. Кажется, если скрипач не спросил бы ничего, они бы так и стояли молча, слушая рыдания Ани. Таню, она была у них одна, Якушеву он знал слабо. Пересекались они очень часто, но близко никогда не общались — так, пара слов здесь, пара там. Она была подругой Смирнухи. Как и она, девушка занималась хореографией в коллективе. Несколько лет назад окончила институт по профессии, работала в «Лицедеях», наклевывался молодой человек. Больше о ней толком Юра ничего не знал. Её смех распознать можно было даже из соседнего коридора — настолько был задорен и громок. И сейчас она лежит в этой спертой кладовке. Видеть её лицо Музыченко ну просто не может. Ни белых длинных кудрявых волос, ни светлых глаз. Он хочет запомнить её не такой, какая она там — наверняка безжизненная и безучастная ко всему, — её нашли Дима с Соней, — видимо, это та самая дредастая, — минут пятнадцать назад. После этого общение не задалось. Юра не знал, что спросить еще, хотя вопросов в голове было много. Он перевел взгляд на мрачного Пашу, сжимающего в пальцах нижний край фотоаппарата, и ему стало еще дурнее. У медиума в голове мысли наверняка еще хуже, чем у него. Через несколько мгновений после хлопка двери раздались торопливые шаги, смахивающие больше на бег. Из-за угла появляется Мустаев. Таким его Юра не видел практически никогда. Все читалось на лице: злость и отчаяние, страх и ужас. — Я вызвал полицию, — сухо произносит он, останавливаясь у кладовки. Смирнова затихла окончательно. Никитина кивнула ему и осмотрела всех присутствующих, — скоро будут. Минут двадцать. — Никого сюда не подпускаем, — говорит Серговна серьёзно, понижая голос. Все присутствующие посмотрели на неё, в том числе и Соня, убрав руки от заплаканного лица. Тушь размазалась по её щекам, — вообще никого. Никакой паники, никаких криков. И так уже накричались. Все остаются на своих местах до прибытия полиции, — Саша устало вздыхает, а Паша, подавшись вперед, аккуратно и со скрипом закрывает дверь кладовки, — абсолютно все, кто сейчас здесь есть. Никто никуда не уходит. Юра кивает ей и подпирает стенку прямо напротив Кикира. Шум в ушах затихать не собирался. На смену одному адреналину пришел другой, более гадский. Ноги ощущались ватными, а в горле застыл ком. Ему не верилось, что это всё произошло. Так, блять, низко и подло. Когда они все были заняты, как специально, чтобы никто не мог ничего сделать, остановить. Если бы они только знали… Паша чувствовал ведь, да и Аня наверняка — молчала в силу отсутствия перехлёста, — что сегодня что-то случится. Сами ему говорили быть осторожнее и держать руку на пульсе, никого не выпускать из виду. А что в итоге? В итоге всё как всегда. Полиция приехала как-то слишком быстро. Как будто других дел у них совершенно не было, либо убийство — смерть для всех — в стенах театра их очень заинтересовало. Хотя, может, это действительно простая смерть? И ничего мистического. Ведь бывают иногда такие совпадения. Но почему она тогда была в кладовке? И что вообще произошло? Сознание потихоньку начало приходить в норму, когда на место прибыла следственно-оперативная группа. Встретил их Мустаев, и, естественно, как только привел на нужное место, начали собираться зеваки, пытаясь узнать, что же случилось. Сначала их разгоняла Анечка, а затем за дело принялся и подоспевший оперуполномоченный — широкоплечий шкаф в форме. С ним дело пошло намного быстрее, зевак в разы поубавилось. Но новость о смерти Тани разлетелась, как голуби — от броска камнем. Скорее всего, об этом уже знали все. Юра, тяжело вздохнув, отошел чуть подальше, не мешая полиции работать. Он всё еще не смыл грим — белену — с лица и держал скрипку в руках. Ну просто какая-то клоунада, не иначе. Как только следователь, поприветствовав всех, зашел в кладовку, держа в руках папку с ручкой для составления акта, вслед за ним направился Даня. А потом осторожно проскользнул и Паша, убедившись, что никто из остальной опергруппы на него не смотрит. Ответственный от руководства, единственный не в форме, а в костюме, негромко переговаривался о чем-то с Никитиной у дверей в туалет. Девушка что-то рассказывала ему, изредка начиная жестикулировать. Музыченко удивлялся её спокойному лицу. Он бы уже давно ругался и кричал, если бы ему дали слово. Поэтому его никто ни о чем и не спрашивает. Юра был зол. Очень зол. И в ахуе. — Кто обнаружил труп? — к оставшимся участникам происшествия подошел мужчина с щетиной лет сорока на вид, приветственно снимая фуражку. — Мы, — кисло выдавил из себя Дима, мотнув головой на Соню, стоящую рядом. Её ощутимо потряхивало — то ли от холода, то ли от количества выплаканного. — Отойдем, — он показал рукой на удлиняющуюся часть коридора, где зевак караулил еще один мужчина в форме, но побольше в объемах и плечах. Видимо, он хочет провести разговор без лишних ушей. И скрипач его даже немного понимал. Как только недалеко от кладовки осталось трое, — Музыченко, Анисимов и Смирнуха — Юра всё же решил заговорить. Он по-прежнему ощущал себя невероятно паршиво, но просто стоять на месте — не самая лучшая идея. Особенно когда тут есть те, к кому с недавнего момента артист стал присматриваться. — Что произошло? — повторяет он свой первый вопрос тихо и мельком бросает взгляд на кладовку. Он всё еще видел неподвижно лежащие ноги и край спины Паши, замершего у стеллажа. И слышал переговоры, хоть слов и разобрать не мог. Больше всего говорил незнакомый голос — следователь, — с самого начала. Всё, что вы знаете, — Аня снова заплакала, но уже бесшумно. — Я не знаю, — она втянула носом воздух, складывая руки на груди, как и рядом стоящий Кикир, — всё было нормально. Мы подправляли грим у оставшихся ребят перед вторым концертом, помогали кому-то застегнуть что-то. Короче, ерунду всякую, — Юра ей кивнул, намекая на продолжение рассказа, — и как раз концерт начался. Мы с ней вдвоем и остались в гримерке, обе в телефонах сидели, общались. А потом она встала, на мой вопрос «ты куда?» ответила «я сейчас». Бля, ну это так всё типично для нас всех — отвечать таким образом на этот вопрос. Она ушла, а я там осталась, — Смирнуха раздраженно вытерла ребром ладони красную от трения кожу, но слеза выкатилась вновь, — и время как-то незаметно пролетело. Я и не думала, что с ней что-то… Такое, — всхлип, — мало ли что могло быть, не знаю… Но не настолько же! — Анисимов прерывисто вздохнул и протер лицо руками, видимо, от переизбытка эмоций, — и всё. Концерт скоро кончиться должен был, минут двадцать оставалось. Я в туалет пошла, а тут крик Сони. И Таня… Т-там, — девушка заикнулась, и Музыченко решил прекратить экзекуцию. Она рассказала — или соврала — всё, о чем знала. Вряд ли она врет. И вообще вряд ли к этому всему причастен кто-то из присутствующих. Это было бы так глупо… Скрипач приобнял девушку и чмокнул в щеку, пробормотав тихое «держись», а потом повернулся к Кикиру, ожидая рассказа от него. — Я вообще в рубке был, — начал он как-то нехотя, и Юра удивленно расширил глаза, — я знаю, что ты сейчас спросишь. «А где был Дима?». Он попросил меня подменить, — Саша вздохнул, — посидеть на пульте вторую половину концерта. Ему… Отойти надо было ненадолго. — Я уже понял, куда ему надо было отойти, — Музыченко быстро обвел Вечеринина и Соню взглядом, — перерыть с девчонкой глубокие архивы нашей кладовки. — Именно так, — кивнул ему Анисимов, ухмыльнувшись. Хотел улыбнуться, но вышло слишком криво, — мне несложно, да и человеку помогу, что тут такого. Ушли они, я остался. Пришел я прямо перед тобой — мне Мустаев написал, что у нас пиздец на втором этаже. Я пошел проверить — и вот, — он махнул рукой. — Откуда он узнал — не знаю. — На крики Сонины и мои прибежал, — Аня шмыгнула носом, — он с улицы возвращался в будку, курить ходил. И услышал. Тут же Серговне позвонил, она примчалась. Ну, а дальше сам всё видел. Даня покурить еще раз побежал, как увидел всё это, заодно ментов вызвать. Сейчас еще труповозку вызывать… Юра откинулся на стену и закрыл глаза, рукой начиная стирать с лица хотя бы часть грима. Свет с потолочной лампы резал взгляд даже сквозь опущенные веки. Он узнал всё, что хотел. Злость внутри не утихала. На себя, на весь этот мир. Они опять всё проебали. У них был шанс, а они всё просрали. И получили еще одну сильнейшую потерю — в рамках их труппы и в рамках всего человечества. Через несколько минут из кладовки выходит следователь, а за ним — и Даня с Пашей. Мустаев был разочарован налицо просто ужасно, а Паша, всё еще бледный, молча смотрел в пол. — Опечатываем, — кивает головой мужчина на дверь, закрывая её, и администратор труппы кивает, — мы не можем ничего утверждать до судмедэкспертизы. Результаты поступят через несколько недель после того, как только передадим эксперту заведенное уголовное дело. Может, месяц. Мы сообщим, — Мустаев снова кивает, а Паша осторожненько отходит в сторону, — следов насильственной смерти наблюдать не довелось, — следователь говорит это уже подошедшему руководителю. — Вы, — мужчина указывает пальцем на Мустаева, повышая голос так, чтобы слышали все присутствующие, — она, — на Серговну, — и свидетели, — на Диму и Соню, стоящих чуть подальше с еще одним участником следственной группы, — проедем в участок для дачи показаний и возбуждения уголовного дела. Документы, надеюсь, у всех с собой есть. На этом пока все. — В одну тачку вместимся? — спрашивает мужчина-шкаф, патрулирующий остаток коридора без толку. Никого уже не было — всё все узнали, — думаю, нет. — У меня есть машина, — к ним подходит хмурая Никитина и бегло осматривает Юру, так и стоящего у стены. Ему это всё начинало казаться каким-то дурацким сном, от которого он никак не может проснуться. Ну же, пожалуйста… — Можем разделиться. Для достоверности со мной может поехать кто-то из вас. Только скажете, куда подъехать? — к концу её фразы у кладовки вновь собрались все: и звукарь с девушкой, и все участники опергруппы. — Дежурная часть Петроградского района, Монетная двадцать, — моментально отвечает ей следователь и кивает, — минут пять пути. Поехали тогда побыстрее, — кажется, слова «уже отсюда» он проглатывает. — А, — мужчина поворачивается ко всем присутствующим, — я заметил в коридоре на втором этаже камеру, когда мы шли. Она не рабочая, да? Не горит ничего. — Да, — тут же врет Юра. Никитина кивает, подтверждая его слова. Какая же замечательная женщина! Всё на лету схватывает, — огонька утром уже не было, — огонёк, конечно же, утром еще как был. Но то, что он погас сейчас, — неудивительно. Мустаев на его фразу никак не реагирует. Видимо, тоже поверил. Скорее всего, к камере на втором этаже он сегодня не присматривался. — Здорово, — невесело отвечает следак и надевает на голову фуражку. Мельком он обводит доступный взгляду коридор. Еще одной камеры не обнаружилось. Юра провожает Кикира и Смирнуху, которую он уводит в туалет умываться, и вздыхает. Скорее с отчаянием, нежели с бывалой злостью. Паша замирает около него и окидывает полупустым взглядом. Не сговариваясь, они пускаются вслед за ушедшими на улицу людьми. Труповозка стояла на улице всё это время — как всегда, работали они на опережение. Для полноты картины не хватало только агентов ритуальных услуг на ступеньках. Работники выкатили труп девушки в чёрном непроницаемом мешке через минут десять. На то, как его вывозят и погружают в машину, Юра смотреть не мог. На улице стало чуть полегче. Он присел на корточки и умылся чистым снегом с края поребрика. Освежило. А потом достал сигареты из внутреннего кармана пиджака, машинально предлагая и Личадееву. Тот не отказался. Когда Музыченко перевел взгляд на ступеньки, труповозки на дороге уже не было. Но затихает крик и тухнет робкая свеча; Холодный, как ледник, и поздно вызывать врача Мороз щипал кожу на щеках и шее. От адреналина холод ощущался слабо, но эмоции начинали отпускать. На их место пришла тоска — звериная и душащая. Снег всё шел. Медленно-медленно падал с неба, как будто в замедленной съемке. Покрывал тротуары и дороги, ограды и мосты. Курящему Юре казалось, что это был уже как-то другой снег. Не тот, что сыпал днем. Он — как молчаливый свидетель всего происходящего. Всё видит, но никогда никому ничего не скажет. — В магазин успеем, — хрипло пробормотал Паша около скрипача, кутаясь в накинутую кофту. Они оба на улице стояли без курток около урны для сигарет. Провожали полицейскую машину и машину Ани прямо до тех пор, пока они не скрылись за поворотом к метро. Как же замечательно, что медиум разделяет его состояние, полностью понимая, чего им сейчас надо, — еще продается. Полтора часа. — Виски, коньяк? — не менее хрипло спрашивает в ответ Юра, пряча руку в кармане. На него со всех сторон давила пустота, сжимала и прессовала, не оставляя воздуха. Этот момент — с этим снегом, чёрным-чёрным небом, горящими фонарями среди этого всего и сильнейшей инертностью — полностью пропитан всеобъемлющей пустотой. Злость пропала, не оставив ни-че-го. — На твой вкус, — кивает ему Личадеев, и они почти что синхронно пускаются в путь, так и не надумав вернуться за куртками. Театр выплевывал людей. Кто-то выходил покурить, кто-то разъезжался домой. Вечер был окончательно и бесповоротно испорчен. И он был, пожалуй, первым, когда вся труппа не собиралась отмечать. Пить сегодня будут двое — и явно не от радости, а чтобы прийти в себя. Через двадцать минут поляна была накрыта в гримерке. Ужин был скудный: литровая бутылка виски, такого же объема кола, два пластиковых стаканчика — не совсем ужин — и большая нарезка итальянской салями в упаковке под плёнкой. Через час от алкоголя осталась половина, как и от закуски. Мешался напиток прямо в стаканчиках с равным количества и виски, и колы. Форточка была плотно закрыта, но холод каким-то образом всё равно умудрялся проникать в комнату. От былого адреналина не осталось и следа. Друзья переоделись. Юра кутался в кофту поверх свитера, а Паша, сидя на диване рядом, продолжал трястись от холода в футболке и толстовке сверху. Свет в гримерке горел только от ламп на зеркале, а дверь была закрыта на замок. Как будто нечто это в случае чего остановит. Около полуночи Анечка отправила телеграфную смс, что скоро будет выезжать из участка. Об остальном она умолчала. Пока они оба были еще трезвые, Юра рассказал Паше всё, что поведали ему Смирнуха с Кикироном. Аккордеонист кивнул, но промолчал. Говорить об этом он не хотел, судя по всему. После этого пили друзья почти молча, иногда перебрасываясь дежурными фразами или просьбами долить еще алкоголя. От бутылки оставалась треть, когда Юра почувствовал, что он уже достаточно выпил на сегодня. Голова не гудела, перед глазами не плыло — он не школьник, чтобы улететь в нули с такого количества виски, но пьян был чуть сильнее, чем просто подвыпивший. Мысли в голове путались, давая волю эмоциям и словам. — Прямо, блять, под носом, — жаловался он Паше, перешедшему уже на чистый виски. Он морщился, но пил и Юру слушал с трепетом, кивая на каждую его фразу, — и мы не уследили, блять! Не остановили. А вы ведь чувствовали… Мы могли… — Мы не могли, — растянуто пробормотал медиум. Его развезло сильнее, — понимаешь, что от судьбы не убежишь? Я остановил это тогда. Второй раз мне бы не дали, я думаю. Да и… Страшно, — Музыченко кивнул. Слова Ани подействовали на него как надо. Медиум чувствовал себя ослабленным не только из-за неё — он наконец начал понимать это и сам. Он — просто легкая мишень. Пушечное мясо. Был бы, если бы сунулся, — так что… Пиздец, — Личадеев уткнулся лбом в ладони выставленных на бедра рук. Юра похлопал его по плечу, мол, держись, и потянулся к стоящей на полу бутылке. Стаканчики устроены были на одном стуле перед ними, — Я не знаю, что делать. Мы опять остались ни с чем. Юра, мы все проебали! — хихикает он, не отрывая рук от лица. — Это ты сейчас так думаешь, потому что уже пьяненький, — успокаивает его Музыченко. Они как-то поменялись ролями. Сначала страдающим был он, а сейчас ситуация изменилась в корне, — нам надо допить и отоспаться. Сейчас мы не с пустыми — ик — руками, — скрипач икнул, на что Паша поддато прыснул со смеху, — у нас камеры есть. Мы их отсмотрим. Свидетелей куча, народу тьма была. Кто-то точно что-нибудь видел, я тебя уверяю. Здесь что-то нечисто. Это не убийство. — Это верно. По нашей части, — вздохнул медиум и кивнул, когда Юра поднял бутылку, — не мешай мне. Буду так, — скрипач посмотрел на него с сомнением и на всякий случай долил холодного алкоголя не до верха, — что-то я действительно расклеился. Чё это я… Всё ж нормально… Бытовуха, блять! — он вновь несдержанно хохотнул. — Потому что ты пьяненький, — довольно повторяет артист, как попугай, а потом наливает себе. Тоже чистый, но ровно половину стакана. Развезло Личадеева однозначно сильнее из-за его урчащего живота. И из-за слабости походов за грань. Да и выпил он чуть больше, — не могу сказать, что у нас всё ок, от этого мы далеки. Но и не в очке. — Ладно, — просто соглашается Паша, вздыхая, и чуть дрожащей рукой поднимает свой стаканчик, — где бы она сейчас ни была, пусть покоится с миром, — Юра поднимает свой вслед за ним. Они пьют, не чокаясь, за Таню. Медиум всё-таки сдается и берет с пола колу, снова пьяно заглотнув в себя воздух. Он наливает чуть-чуть в стакан, а скрипач тут же доливает виски. Таким образом бутылка с алкоголем была закончена. Музыченко отставляет её в сторону, покачнувшись на диване, а потом возвращается в исходное положение. Колой виски был уже разбавлен до краешка. Полупустая бутылка убирается куда-то под стол. — Надо спать, — Паша осушает свой стаканчик разом, морщась, и берет в рот сразу три куска колбасы, — где телефон… — он, жуя, бормочет несвязно и шурует руками вокруг, — щас такси вызову. — Пашкин, какое тебе такси! — Юра убирает телефон подальше на подлокотник. Не то чтобы идея плохая, но отправлять его в таком состоянии домой не хочется. Там же у него бабуля в квартире, вдруг выгонит. А еще тогда скрипач останется один в этом ебучем здании до прихода Анечки. Это существо достало его и здесь. План изначально провальный, — Тебя ограбят, изнасилуют и убьют. Или наоборот. Поспишь в театре, всё утром обсудим. — И где спать? — последний стакан Личадееву был явно лишним. Но держится он всё равно молодцом — видно, что не в сопли. Просто слегка перебрал. Комментарий про грабеж и насилие он пропускает мимо ушей, — Тут не, а больше тоже не! — Юра хохочет. А после наклоняется вперед и открывает верхний ящик стола. Оттуда он выуживает большую связку ключей, но выбирает массивный с красной наклейкой на основании. Это были ключи Серговны, оставленные здесь на всякий пожарный. — Этот от мастерской Вадима. У него там есть диван, туда и ляжешь, — он вкладывает связку Паше в руку нужным ключом вверх. Тот моргает и медленно кивает. — А ничего, что он утром придет, а я там слюни пускаю? — медиум улыбается и берет из упаковки еще несколько кусочков колбасы. Есть надо было до алкоголя, а не после. — Тебе не похуй? — Юра осматривает его и жмет плечами, — мне вот было бы. Иди давай, охотник на призраков! Паша ничего не отвечает. Он достаточно резво поднимается на ноги и забирает со стола шляпу. А потом бредет к двери. — Спокойной ночи, — слишком трезво говорит он, разворачиваясь у самого проёма, — если она сможет такой быть, конечно… Намек явно на Таню. Развеселившийся Юра вдруг вмиг стал серьезнее. Он тяжело вздыхает и кивает на прощание. Пьяный медиум вываливается в коридор и закрывает за собой дверь. В гримерке моментально стало пусто и неуютно, отчего скрипач хватается за свой телефон. А вот гаджет Личадеева преспокойно продолжал лежать на подлокотнике. Его он аккуратно перекладывает на стол и берется за свой. Парня мотало, но он с первого раза смог прочитать текст. Анечка, 00:12 Выходим. Я буду через минут двадцать. Да уж, держали их там явно не полчаса. Допрос, судя по всему, был капитальным. И составление протокола — тоже. Иных свидетелей в тот момент не было, узнать надо все детали. И вряд ли виновник был найден. Они его и не найдут. Как можно найти то, чего не видно? Услышать то, чего не слышно? Это можно только почувствовать на себе. Но, скорее всего, только один раз — посмертно. Но об этом Юре хочется думать не сейчас. Голова слишком тяжелая, а мысли еще тяжелее. Скрипач плюхается на разложенный диван и подминает подушку под голову. На одеяло совершенно плевать, хоть холод всё еще и беспокоит. Музыченко сжимается и переворачивается на бок. Как всегда — все проблемы будут решаться утром, когда пройдут все четыре стадии как одна, сглаженные алкоголем и сном. И если не четыре, то хотя бы три. Депрессию и принятие оставим на лучшие времена. Закрыв глаза, скрипач улетает куда-то далеко. Очень хочется поставить ногу на пол, чтобы облегчить свои космические путешествия, но ему слишком лень. От усталости, выпитого и всего случившегося в целом сил не остается. Он почти что спит: перед закрытыми веками пляшут какие-то тёмные картины, взметая в сознании воспоминания чёрной тоской. Через неопределенное количество времени хлопает дверь — судя по легкости шагов, это Серговна, и после этого Юра проваливается в тягучий и тяжелый сон окончательно.