Две минуты до полуночи

'Cause you were from a perfect world, A world that threw me away today, today, Today to run away

— Юр, вставай! Юра! Юра нехотя натянул одеяло посильнее, плотно сжимая глаза. Только что взял и спалил себя, что он уже не спит. Дурак. Вылезать из теплой кровати не хочется, как и смотреть на того, кто сейчас так ощутимо тряс за плечо. Скрипач даже уже успел подзабыть, что сегодня ночевал не один. И про всё остальное — про весь вчерашний день от рассвета до полуночи. — Юра, блять, пожалуйста! — голос Паши слышится тревожный. Кажется, он не шутит и не имеет желания растолкать спящего друга побыстрее. Юра всё-таки приоткрывает глаза и осматривается. Лежал он на краю дивана лицом к остальной части комнаты. Над ним замер Паша, держа руки на его плече. Действительно, блять, он же его трясет в попытках разбудить. — Я не сплю, — хрипло отвечает Музыченко и трет глаза. Он пока еще не совсем проснулся и слабо понимает то, что происходит. Ну Паша и Паша. Ну разбудил и разбудил, — а чего надо-то? — солнечный свет пробивался сквозь плотно задернутые шторы. Значит, рассвет уже был, и сейчас хотя бы не шесть утра. А то есть у этих людей, склонных к паранормальщине, особенность будить ни свет ни заря ради чего-то сверхважного. Медиум был уже одет и в толстовку, и в джинсы, и теперь пытался, судя по всему, побудить друга к аналогичному действию. Выглядел парень ну очень встревоженно. — Собирайся, поехали в театр! Быстро! — Паша вновь начинает трясти друга, на что тот вымученно стонет и хочет отвернуться на другой бок, — Юра, пожалуйста! У нас проблемы! — Какие, блять? — Музыченко, прокашлявшись, всё-таки усаживается на диване, заставив аккордеониста отскочить от себя, — что случилось, можешь мне объяснить? — Я не знаю, — как-то растерянно отвечает он и потирает одну босую ступню о вторую. Холодно, наверное, без носков на линолеуме стоять, — но что-то случилось, я чувствую. Нам срочно нужно ехать, пожалуйста! — Ты абсолютно в этом уверен? — Юра вздрагивает от холода и натягивает толстовку на ноги, насколько она позволяет себя растянуть. Разбудили его не в самый удачный момент, — сколько вообще времени, к чему такая спешка… — Я поеду один! — Паша машет рукой и разворачивается, делая несколько шагов по направлению к рюкзаку. Ну вот только этих истерик «я сам» с утра не хватало. — Да поехали-поехали, — Музыченко нехотя приподнимается и достает рукой с другого подлокотника свои штаны, оставленные здесь вчерашним вечером, — по дороге мне всё объяснишь! — ехать никуда не хочется, организм противится абсолютно всему, что у него есть внутри. Но выглядит Паша действительно очень обеспокоенным. И не очень прилично. Юра немного успокаивается, что со стороны не он один смотрится ужасно помятым, когда в коридоре натягивает на себя ботинки и сдергивает с вешалки пуховик. Даже прогноза погоды не знает. Нет, не так. Какая там погода. Личадеев ему даже умыться не дал сходить, разрешил только в туалет, да и то очень быстро — через двадцать секунд взволнованно начал стучать. Приходить в себя Юра начинает только в такси, когда машина пересекла Обводный канал. Над городом застыл тяжёлый туман, затрудняющий видимость. Ночью, кажется, была метель — всё было в сугробах, в том числе и остальные стоящие машины, встретившиеся им по дороге. Через панель таксиста Музыченко смог извлечь для себя немало полезных вещей. Время сейчас было около семи тридцати утра — солнце только недавно встало. Ехать до театра им еще минут двадцать — на Большой морской даже в это время была небольшая пробка. Температура за стеклом застыла около минус пятнадцати — какое полезное изобретение, видно сразу всё! Говорить что-либо Паша не то чтобы отказывался, но отвечал нехотя, не отрывая взгляд от окна. За ним, в принципе, из-за тумана видимость была достаточно недалекой, всё обрывалось в метрах трехстах во все стороны. Юра изначально планировал сесть на переднее сиденье по привычке, но потом всё же решил подсесть к Личадееву. — Что-то чувствуешь? — тихо спрашивает его скрипач, когда машина ожидаемо встала в пробку там, где и показывал планшет. Таксист попался им замечательный — ни слова не сказал, лишь радио погромче сделал. Музыка играла там самая разнообразная, но на мозг не капала, поэтому Юру всё устраивало, — или как ты понял… — Чувствую, — кивнул ему Паша и вздохнул, прикрывая глаза и откидывая голову назад, — и кошмар приснился. Я от него и проснулся, — Музыченко кивнул и отвернулся от друга, переведя взгляд на противоположное окно. Туман всё еще пугал собой город. По радио скрипач хоть и не сразу, но умудряется распознать заунывную, но популярную песню Лазарева, в такт которой качалась нога. И от которой спать хотелось еще сильнее. Спрашивать о чем-то более серьёзном при таксисте Юра не мог. Да и понимал, что парень вряд ли знает. Сказал бы уже, когда они курили у парадной, пытаясь привыкнуть к морозу этого утра. Как только машина повернула к нужной улице, Юра понял, что зря сначала не особо поверил Паше. У входа в театр застыла полицейская машина с включенной мигалкой. Чуть подальше, ближе ко входу в сам торговый центр, распахнув двери, стояла белая газель с чёрной полосой. В ней скрипач, без сомнения, узнает уже привычную труповозку. Танино тело забирала абсолютно такая же машина. С таксистом медиум расплачивается, видимо, безналично, потому что денег тот не требует. Юра смотрит на это, не моргая, а потом выгружается на улицу, пробормотав тихое «до свидания». Холод тут же остудил красные щеки — он нервничал и беспокоился. К ведьме ходить никакой не надо, тут явно случился пиздец. И, кажется, еще одна смерть. Кстати, о ведьмах. — Аня уже едет, — телеграфно сообщает Паша, как только оказывается рядом. Такси, моргнув фарами, неспешно поехало дальше, пачкая шинами почти белый снег. Юра кивает, но молчит, а потом осторожно пускается в путь до лестницы театра. Неубранный снег хрустел под ногами, оседая на ботинках, но это даже успокаивало. Может, Музыченко привык — как уже ужасно, блять! — но никакого ужаса внутри не было, как раньше. Просто… Какое-то непонимание и волнение, но не более. Дойти до самой лестницы им не удается. Оттуда санитары уже осторожно выносят носилки, наспех накрытые чёрным пакетом. Юра вздрагивает и рефлекторно делает шаг назад, пытаясь выцепить хоть одну маленькую деталь — хоть палец, хоть прядь волос, — чтобы понять, кто это, но ничего не удается. Пакет был растянут по всей площади носилок и как-то странно топорщился в нескольких местах. Как только санитары относят тело к машине, вслед за ними из дверей выходят еще несколько людей. Среди первых Юра не распознает никого знакомого — это были самые обычные полицейские в форме, не менее сонные, чем он сам. Сразу за ними показался директор их театра, явно злой и разочарованный от сегодняшнего утра. Процессию замыкал — самое удивительное — Кикир, в одной руке несущий рюкзак, а второй держащий куртку, чтобы сидела посильнее. Музыченко удивленно осматривает вышедших и коротко бросает взгляд на Пашу — тот, кажется, мало что понимает. Все четверо замерли у полицейской машины, и вот тогда Юра отмер и побрел вперед, чтобы ненавязчиво ввязаться в разговор или просто молча погреть уши. Директор, одернув куртку, хмуро кивнул им и развернулся к блюстителям порядка. Анисимов же сделал от них пару шагов вбок, сталкиваясь с только приехавшими. Музыченко уже хочет открыть рот и спросить, что же здесь, блять, произошло, но полицейский оказывается быстрее. — Так, вы… — он указывает рукой прямо на Юру, но директор примирительно поднимает руки. — Это работники наши, это не посторонние! — тут же оправдывается он, бегло осмотрев всех троих. Музыченко кивает, но на них не смотрит. Он пытается рассмотреть в лице Кикира что-то, что даст ему намёк на случившееся, — какие дальнейшие действия? — Как обычно, — следователь спрятал зевок в кулаке. Время раннее. У них по глазам прочитать можно, что они проклинают этот день и этот сраный театр с их трупами и чудесами, — вас в отделение как свидетеля, на дачу показаний, — мент бегло оглядел остальных присутствующих, и Юра ощутимо напрягся. Остатки сна сошли с него просто моментально, — и, наверное, всё. Есть у вас заместитель или администратор труппы? — В отпуске, — тут же отозвался руководитель, — но замена есть, да. Я ей позвонил уже, скоро будет. — Подъедет сразу на место, — кивнул ему следователь и распахнул дверь машины, — поехали. — А… — остановил его мужчина, так и не посмотрев больше в сторону остальных замерших. Юра вздрогнул от холода и закутался в пуховик сильнее. Задул ветер, — у нас сегодня выступление вечером. Как быть? — Это вы решаете сами, — усмехнулся второй в форме и поправил фуражку. Следователь захлопнул дверь. Труповозка за их спинами медленно двинулась с места вдоль по улице, — к вам будет выставлен патруль на первое время. Камеры на этажах починить как можно быстрее, — мужчина вновь зевнул, — второй раз вызов сюда, второй раз ничего не записано, — Юра замер вновь и постарался сделать самое честное лицо из всех своих возможных. Камеры вчера точно работали. Абсолютно точно. И там было, скорее всего, зафиксировано всё, в том числе и побег Сони вчера. Почему оно не работало — непонятно. И что вообще произошло — тоже, если честно, — теперь точно всё. Отбой. Судя по всему, разделаться с очередным делом они хотели как можно быстрее. Музыченко их не осуждал. В восемь утра мало что хочется делать, а особенно — работать. Полицейские забрались в машину, а директор, чуть погодя, сел на заднее сидение к, судя по стеклу, еще одному спящему человеку в форме. — Что, блять, произошло? — наконец спросил в голос Юра, подступив к Кикиру. Молчавший хмурый Паша встал рядом, спрятав ладони в карманы пальто. — Просто пиздец, — ответил он негромко и достал пачку сигарет из бокового кармана рюкзака, — просто, блять, пиздец, — Кикир закурил — Музыченко увидел, как сильно у него дрожат пальцы, — я видал в жизни всё, но не такое. — Да быстрее, блять, говори уже! — не выдержал аккордеонист, схватившись за проколотое ухо. Кажется, больно. — Это Соня, — отвечает Анисимов на выдохе и почти тут же затягивается снова. Юра замер, удивленно расширив глаза. Боковым зрением Пашу он не видел, но почему-то не сомневался, что лицо у него не менее пораженное, — и забирали её, блять, практически по кускам. Я вам серьёзно говорю. Само тело на верёвке было подвешено за софитную ферму, а все конечности и голова… Всё отдельно внизу лежало, — парень говорил это так спокойно, что Музыченко стало не по себе. Тот явно в ужасе. Бледный и дрожащий, кажется, не от холода. Увиденную картину скрипач не собирался себе представлять. Он ничего не ел, но ком тошноты и омерзения всё равно подкатил ко рту, — я не знаю, кто это повесил. Никаких свидетелей нет. Всё было закрыто, — Юра кивнул. Они лично закрывали вчерашним вечером, — нашел её Виктор Андреевич. Я тоже приехал, рановато что-то, мне не спалось после… Вчера, — Кикир вздохнул и стряхнул пепел, — мы столкнулись с ним в дверях. И всё. Потом обнаружили, как кто-то её подвесил, блять, за всё, что осталось. Пиздец. — Что-то, — мрачно добавил Личадеев, поморщившись. Саша непонимающе на него посмотрел, вновь заткнув рот сигаретой, — не кто-то, а что-то. Однозначно. — Супер, — почти что равнодушно ответил ему парень и вновь посмотрел на Юру, — это пиздец. Просто, — повторял он одно и то же, как мантру какую-то, но осуждать его Музыченко не мог. Машина за их спинами уже минуту как пропала, нарушая правила и делая разворот без прерывистой разметки на дороге. Видимо, как и в тот раз, в то же самое отделение поехали. — Что с камерами? — Юра понял, что голос у него дрожит. Паша мелко осмотрел его, повернув голову, но промолчал, опустив взгляд в асфальт под ними, — они работали вчера. — И сегодня работали, — кисло ухмыльнулся Анисимов, — я успел секунда в секунду всё перенести на флешку и удалить с компа. Как только следак подошел — всё чисто уже было. Я едва не спалился с флешкой в системнике, но не заметил, я ногой закрыл. — Ты спиздил запись и нихуя им не сказал? — удивленно спрашивает Паша ну очень громко, на что Саша шикает на него, чуть не уронив сигарету. — Спиздил, — тихо отвечает ему Кикир и вымученно закрывает глаза. Веки подрагивали, — и стёр всё на компе, выключив камеры. В рюкзаке флешка валяется. Серговна приедет — посмотрите всё сами, — наступил момент тишины. Юра, подражая Личадееву, спрятал руки в карманах и осмотрел друга с ног до головы. Что-то как-то общая картина у него никак не складывается. — А какого чёрта? — спрашивает Музыченко наконец, нащупав в кармане пачку сигарет. Ему тоже не мешало бы покурить, — еще вчера ты проклинал нас всех и эту мистическую парашу. Сегодня же ты сам в это лезешь. — Я… — кажется, Анисимов сам не знал, зачем он это сделал, — просто подумал, что так будет правильнее. Я конкретно не одобряю то, во что вы все ввязались и во что ввязали теперь и меня, но вам эта запись явно будет нужнее. Чем полиции, которая всё равно ничего не найдет, — он криво улыбнулся и докурил. Остаток сигареты полетел в снег и моментально потух, пеплом испачкав белое полотно, — и тебе я доверяю чуть больше, чем им, какой бы бред ты ни нес. — Красавчик, — искренне благодарит его Юра. Как он мог когда-то сомневаться в Саше? Даже сейчас он его не подвел и сделал то, о чем его вообще не просили, — спасибо большое. — Это нам и правда понадобится, — негромко бормочет Паша вместо «спасибо», не убирая пальцев от уха, — надо дождаться Аню, потом всё смотреть будем. Думаю, там хоть что-то интересное явно будет. — Ага, — уклончиво отвечает Кикир и тоже прячет руки в карманах. Красные пальцы явно замерзли. Непонятно, о чем конкретно он говорил, видел ли что-то, но его тон Юре не нравится. А что же не нравилось Юре больше всего? То, что это было тело Факеевой. Она была той самой причиной всего, что здесь творится. И почему же тогда она сейчас едет по частям под чёрным пакетом в морг? Хороший вопрос. Ответа на него Музыченко тоже не знает. Это всё похоже на какую-то шутку или самый страшный сон. Вот только проснуться нельзя. Анечка приезжает где-то часа через два, видимо, успев заехать и в сам участок. Паша всё время до её приезда отмалчивается, витая где-то в своих тревожных мыслях. Его Юра особо не трогает — видит, как парня колбасит, и поэтому просто молча приносит ему вряд ли вкусный кофе с молоком и кучей сахара внутри. Музыченко не знал, любит ли друг такое, но на всякий случай сделал. Он только один раз видел, как тот пил чай — до невозможности сладкий, как выяснилось, поэтому решил добавить глюкозы и сюда. Паша с благодарностью кивнул и почти залпом осушил кружку. Молчал и Саша рядом с ними. Всё время до приезда Никитиной они провели в гримерке. Выпускать Анисимова куда-либо Юра отказывался — тот, скорее всего, сиганет под машину после всего увиденного, поэтому дверь закрыл на замок, разрешая другу курить в форточку. Хуже уже всё равно не станет. За эти несколько часов Юре удалось пройти все стадии очередного проеба, остановившись на принятии того дерьма, что произошло. Вопросов в голове возникало всё больше и больше, но задавать их было некому. Кикиру, который почти отъехал кукухой? Смешно. Паше? Да он вообще говорить что-либо отказывался. Уткнулся в край дивана носом, поджав ноги, и либо сладко дремал, либо находился в состоянии анабиоза. Первое было весьма сомнительным вариантом. Юра раздражался на это просто невероятно, но старался держаться. Ему не одному сейчас несладко. Анечка приехала из отдела злая, как фурия. Музыченко отмахивается тем, что он сам себя накрутил, но злость, исходящая от девушки, появилась в воздухе раньше обладательницы.  — Это пиздец, — заявляет Серговна, отряхивая шапку от снега, когда Юра открывает ей дверь в гримерку. — Мы тебя понимаем, как никто другой, — слабо и тихо отвечает ей Паша на сложенном диване, свернувшийся почти что в клубок. Поворачиваться лицом к друзьям и знакомым он отказывался, как и говорить что-либо. Хотя бы живой, уже хорошо, — чувствуй себя, как дома. Юра возвращается к другу, присаживаясь рядом, и осторожно мотает того по плечу, чтобы он приходил в себя. Аня тоже приземляется на остаток свободного места и выжидающе смотрит на Кикира. Тот сначала тормозит, хмурясь, а потом всё-таки лезет в рюкзак за ноутбуком и флешкой, спрятанной в кармане. — Я не уверен, что хочу это видеть, — сразу предупреждает Юра, когда через пару минут Анисимов открывает на ноутбуке папку с перекинутыми видео, — я уверен, что приятного там мало, — Кикир молча кивает и ставит ноутбук на стул перед диваном. Паша, кряхтя, разворачивается на другой бок и осторожно усаживается между ведьмой и Музыченко, поджав к себе ноги. Он всё еще выглядел обеспокоенным. Но после Юра ловил свое отражение в зеркале и убеждался, что он совсем не лучше. В папке было огромное количество видео — видимо, за всё то время, что камеры работали. Сами видео были по несколько часов каждое. Саша мотает в самый низ, к тем, у которых в названии стояла сегодняшняя дата. — Ты прям все спизданул, я смотрю, — скептически хмыкает Анечка и наклоняется чуть ближе, когда Кикир открывает запись примерно на два часа ночи с общего коридора у выхода со сцены, — очень недурно, Саш, очень недурно. Они молча приступают к просмотру, даже не погасив в гримерке верхний свет. Слишком светло, но яркость на ноутбуке тоже стоит на максимуме. Сначала не происходит ничего. Парень ускоряет видеозапись, чтобы побыстрее найти что-то нужное. Время доходит до 2:11. И только тогда он ставит на паузу — Паша тоже дергается. Изображение пропало, сменившись белым шумом. Как и в тот раз. Как типично. Кикир кивает и возвращает видео в свою привычную скорость. Помехи сменяют друг друга, как на испорченном телевизоре. На пару секунд возвращается нормальное изображение коридора — такого, как он и был, ничего в нем не менялось, — но после шум приходил вновь. До какого-то момента всё было в порядке. Но, когда время в углу экрана меняется на 2:18, Юра дергается назад, видимо, сев прямо на кисть Паши. Тот испуганно шипит и одергивает руку — непонятно, от чего именно. Привычный коридор у сцены изменился до неузнаваемости. Качество изображения резко упало, но Юра всё равно смог всё рассмотреть. По полу была размазана кровь — след тянулся от туалетов и уходил за край кадра. Видимо, к самой сцене. Сие произведение напоминало размазанную краску. Так, будто по полу просто протащили какой-то мешок с протечкой — даже не особо-то и страшно. Вот только скрипач уверен, что это совсем не краска. Растекаться кровь не собиралась — она застыла в своей форме, и так распределенная по полу. Но вот когда это всё смогли убрать? Ни одного следа не было, когда они поднимались от гардероба к гримеркам. Абсолютно ничего. — Когда мы пришли, все было чисто, — тихо отвечает Кикир, практически не смотря в экран, — ничего не было. — Что за сатанинские проделки?.. — еще более тихо спрашивает Юра, скорее, сам у себя, но Анечка все равно слышит и окидывает его усмиряющим взглядом. — Не говори о том, чего ты не знаешь, — просит она и кивает Саше, чтобы тот вновь ускорил. Изображение начинает листаться быстрее, иногда сменяясь очередными помехами. Звук у камер не записывался, это точно, но Музыченко был уверен, что слышал хлопок двери, раздавшийся именно из ноутбука. Такое чувство, будто это самое нечто словно играется то ли с ними, то ли еще с кем-то, показывая немного больше, чем нужно. Следующий кадр заставляет дернуться еще сильнее. Кикир понимает, что пролистал слишком быстро, и возвращает на минуту назад, замедляя кадр. Юре очень хотелось, чтобы ему показалось, но он уверен, что нет. Такое не кажется. В самом низу изображения Музыченко успевает выхватить кусок коридора между секундными помехами. Это было тело девушки. Однозначно, обезглавленное. Присматриваться Музыченко не собирался — всё и так было видно. Что-то невидимое быстро проволокло безголовое тело по коридору за оттянутую синюю руку в сторону сцены, пачкая пол еще большим количеством крови. Это выглядит настолько реалистично, будто кадр взят из какого-то фильма. И Юре очень жаль, что это его жизнь. Произошло это всё буквально за секунду. Как будто остаток девушки был привязан к чему-то, и теперь его просто тянули. Или волочили. Кто-то. Но никого там не было. Саша вновь ускоряет изображение, которое полностью ушло в помехи через несколько долгих минут. Когда оно вернулось в статику — коридор был уже чистым. Время на часах — 2:29. — И то, чего вы все лишились, — Анисимов горько ухмыляется, закрывая видеозапись. Несколько секунд он что-то бездумно ищет в огромном количестве файлов, а потом кликает на самое последнее. Это было изображение с камеры, которая смотрит на сцену из рубки звукаря. Кикир сразу же отматывает на два часа ночи с изначальной полуночи и ускоряет запись. Они молча дожидаются помех, и только тогда Саша возвращает обычную скорость. Юра шумно сглатывает и мысленно готовит себя к тому, что он может там увидеть. Но всё равно не успевает. Хотя к такому наверняка нельзя подготовиться. Кровь и прочее дерьмо из ужастиков Юра переносил плохо. Смотрел иногда и морщился, стараясь глядеть на это сквозь пальцы. Так и тут он тут же щурит глаза, приставляя руку ко рту. Он ничего не ел, но возможность блевать лишней слюной с водой появилась в эту же секунду. Просто отвратительно. То, что осталось от тела, было подвешено за крепкую веревку на софитную ферму. Веревка узлом была завязана под ребрами, сжимая остаток той самой футболки, в которой Соня вчера и была. Торс без головы и конечностей аккуратно и медленно раскачивался из стороны в сторону, будто движимый едва ощутимым сквозняком. Все оставшееся лежало на самой сцене под подвешенной — и ноги, и руки, и даже голова. Но туда Юра уже совсем не смотрел — широта почти прикрытых век не позволяла, сцена расплывалась. И слава богу. Ко рту подкатил ощутимый ком из слюны. Музыченко моментально почувствовал рвотный позыв, закашлявшись, но себя сдержать сумел. В кино это все выглядит по-другому. Совсем не так. С пространственным мышлением у Юры было не очень, но он был уверен на все сто, что подвешенное тело Факеевой висело именно над тем местом, где вчера сидел Паша, утративший связь с реальностью. Это абсолютно точно. И даже к ведьме ходить не надо. Вон она, рядом сидит, тоже смотрит с перекошенным от ужаса лицом. Это выглядело омерзительно. Кровь практически не капала с остатков тела. На самой сцене уже образовалась приличная лужа. Музыченко чуть-чуть приоткрывает веки, но тут же смыкает обратно. Оторванные или отрезанные конечности выглядят еще более омерзительно. А еще это всё похоже на какой-то конструктор. Просто отвратительно. Как будто игрушка какая-то с вырванными ручками и ножками. Так всё аккуратно выглядит — ну прямо ювелирная работа. Юра не представлял, в каком ахуе были работники труповозки. И как они снимали её тело — тоже. Голова, слава Богу, лицом была отвернута от камеры. Видеть её глаза, хоть и в плохом качестве, Музыченко точно бы не смог. Ему и так дурно. Все было отделено от остального тела с любовью и точностью. Скрипачу показалось, что на одной из рук, где кожа должна перейти в само плечо, очень некрасиво торчит какой-то кусок ли то мышцы, то ли еще чего-то, и поэтому он сразу дает себе указание не смотреть в ту сторону. И желательно не смотреть вообще. Кикир закрывает видео и захлопывает ноутбук, практически не глядя на изображение. Насмотрелся уже. А в жизни это явно выглядело еще более пиздецово. Всё. Хватит. Киносеанс на сегодня точно закончен. Повтора Юра не хочет — и так тошнит. Чуть не заблевал тут всё, когда изображение только появилось. Несколько минут в гримерке царит тишина. Все потихоньку переваривали увиденное. Теперь все понимали анабиоз Анисимова. Ничего другого и не получается делать. — Вы понимаете… — негромко начала Никитина первой, нарушая молчание, — вы понимаете, что это всё уже, как минимум, странно. Это не сердечный приступ. Нам пизда, если это всё пойдет дальше, — Аня молча отсаживается на диване чуть дальше и устало вздыхает. Кажется, от увиденного её не особо воротило. Или это она просто умело скрывала, — нам остается молиться, чтобы это приобрело статус висяка, — об увиденном она больше не хочет ничего говорить. Как и все остальные в этой гримерке. Мерзко до ужаса. — Я уже начал, — честно отвечает ей Музыченко и тоскливо шмыгает носом. Спать ему хотелось просто невероятно после увиденного. Нервная система моментально перегрузилась, выдав ошибку 404. Убийства убийствами, а сон по расписанию. Дерьмо уже случилось. А он слишком устал, хотя еще только самое начало дня. И тошнота поганая никуда не уходит. То ли от мерзости, то ли от голода. Или всё сразу. Вроде еще и есть хочется, но парень уверен, что он даже пережевать ничего не успеет, как оно тут же полетит обратно в тарелку, — мне кажется, конечно, что копы рыпаться не будут. Но всё же вопрос — что нам теперь делать дальше? Это же пиздец. — Ну… — девушка хмурится. Паша, до этого сидевший между ними, вновь заваливается на диван, поджав ноги, чтобы Серговне было удобнее сидеть. Та кивает и отсаживается дальше. Больше Личадеев не сказал ни слова. Даже по его лицу Юра ничего не смог прочесть — ровное и ничего не выражающее, — есть у меня одно предположение. Может, и неверное, конечно, но я бы поставила на это, — она делает паузу, но никто ничего не спрашивает, поэтому Аня продолжает, — что всё закончилось. Соня была магнитом, собирающим вокруг себя это всё. И волосы её, скорее всего. Заговор там мощный, никто из нас даже почувствовать не смог, что что-то у кого-то есть. Явно знала, что делала, — Никитина ухмыляется. Медиум за их спинами отворачивается к краю дивана и вновь сжимается. Скорее всего, в таком положении с его ростом ему неудобно, но он молчит, — и теперь делать больше нечего и некому. Почему это с ней случилось — чёрт её знает, — она жмет плечами, а на её фразу Паша тихо и хрипло смеется, — значит, так надо было. Может, провинилась в чем-то. Может, испортила что-то. Или спалила себя вчера, за что и получила, — звучит логично, — но то, что с ней сделали… Страшно пиздец, — Серговна мотает головой. Кикир, сидящий отдельно от них на стуле, продолжает молчать, не отрывая от компании тревожных взглядов, — это невероятная злоба и сила. Что-то она явно натворила нехорошее. — Это мы уже поняли, — Музыченко вздыхает. Действительно. Дорога в рай ей закрыта. Но то, что всё кончилось… Так стремительно и непонятно. Аж голова кружится от таких жизненных поворотов. — Паш, — Аня вместо ответа отворачивает голову к медиуму. — М? — У тебя же осталось всё то, что вы нашли тогда в будке? Нож, доска эта поганая, цветок? — Цветок я сжег еще в тот же вечер, — Личадеев так соблазнительно зевает в кулак, что Юра тоже позволяет себе это сделать. Вслед за ними зевает и Анисимов, — всё остальное дома, да. — Избавься. Сегодня же, — подытоживает ведьма и складывает руки на коленях, — доску тоже сжигай ко всем херам, а нож… Лучше мне отдай, конечно, если тебя не затруднит, — Паша ей молча кивает и вновь, судя по звуку, зевает. Если они так продолжат сидеть, то точно уснут. А дел у них достаточно на сегодняшний день. — Пашка, немедленно вставай! — Юра делает усилие и поднимается на ноги, — мне скрипка новая нужна. Будешь моим ассистентом и помощником в этом непростом выборе, — скрипач это говорит таким тоном, что сразу понятно, что никакие отказы не принимаются. Медиум вымученно стонет, но на другой бок переворачивается, собирая волосы за ушами правой рукой. Музыченко поворачивается к Кикиру. Надо бы взять его с собой, пока у него окончательно не утёк колпак. Им всем по-хорошему надо проветриться и забыться в чем-нибудь, чтобы крыша никуда не уехала без спроса. — Я тут посижу, поработаю лучше, — негромко отвечает он и берет в руки ноутбук. Друга Юре жалко. Он выглядит слишком несчастным и разбитым. Таким Юра его никогда раньше не видел. — Я за ним присмотрю. Можете идти, — кивает ему Анечка, улыбаясь, и Музыченко кивает в ответ. Ведьма Сашу в обиду точно не даст. Можно быть поспокойнее и заняться повседневными делами. Насколько это возможно в их ситуации, само собой, — вам надо подышать. Скрипач с ней соглашается. Выходить в коридор ему было невероятно страшно после увиденного. Но часом ранее он был абсолютно чист. Это просто расшалившееся воображение подкидывает дурные картины. Всё будет в порядке. Всё закончилось.

***

— Что думаешь? — наконец нарушает молчание Юра. В тишине они не были. Питерская улица жила и звучала во всех тональностях — и разговоры были кругом, и гул машин. О случившемся они не говорили вплоть до этого момента. Музыченко боялся задавать какие-то вопросы и потому, что видел, как реагирует на всё Паша, и по какой-то личной причине. Но всё же решил осторожно попробовать, когда они сели на лавке в сквере напротив театра с большими стаканчиками кофе. Сначала скрипач настаивал на пиве, но на улице было слишком холодно, согреваться хотелось каким-то иным способом. Но маленькую бутылочку коньяка они всё равно купили на всякий пожарный, уложив её к бездумно сидящему медиуму в рюкзак. Купленную скрипку в новом футляре Музыченко положил на колени. Выпускать её из виду не хотелось. Инструмент он выбирал долго, присматриваясь к каждой детали, изрядно этим заебав Пашу. Тот уже успел осмотреть все остальные инструменты в небольшом музыкальном магазине близ Уделки и теперь бесцельно шатался между полок, проходя все стадии отчаяния. Туда они поехали сразу после просмотра камер в театре, чтобы развеяться и хоть немного разгрузить мысли. Кажется, постепенно получалось, и Юру отпустило какое-то чувство стыда внутри. Если бы они вчера успели поймать девчонку, то ничего бы этого не было. Очередной проеб, получается. Выглядел медиум уже явно получше — развеялся как-то и расходился. — А что я могу думать? — кисло улыбается Паша и осторожно дует на напиток, приоткрыв крышку. Пар тут же устремился на свободу, — пиздец, что еще. У нас у всех сегодня на языке вертится. А все верные идеи уже высказали до меня. — Мне просто интересно твое мнение, — честно отвечает Музыченко и делает третий по счету глоток. Кофе уже успел немного остыть от холода. Метели не было, туман тоже спал. Серое небо, которое скоро может разразиться непогодой, угнетало еще сильнее, чем сугробы по колено вокруг. — Да какое мнение, — медиум как-то устало вздыхает и собирает пальцы на стаканчике, грея их. Уже красные, — не ебу, что со всем этим делать. — Анечка же сказала, что, скорее всего, это всё, — в ответ он увидел кивок, — просто избавься от того, что мы нашли тогда. И всё. Вроде бы. — Да понятно оно, — отмахивается Личадеев и сам наконец припадает губами к стаканчику. Отпив немного, он чуть нахмурился и принялся аккуратно покусывать бумажный край. Смотрел он куда-то прямо, кажется, на дорогу за заснеженными кустами, но взгляд у него был пустоватый, — так всё резко оборвалось. Хер поймешь, что случилось. Так узнать хочется, что же случилось, просто кошмар. — Надеюсь, ты не собираешься никуда лезть, никого вызывать, ни у кого спрашивать что-то, — ну вот только этого им для полного счастья не хватало! Паша только на человека стал похож, если опять куда-то засунет голову — не вылезет, — оставь это в покое. Это закончилось. — Да понятно оно, — повторяет Паша, не отрываясь от обкусывания стаканчика. Юра залипает и не может отвести взгляд, — не буду ничего я делать. Просто… Не верится как-то, — он тихо усмехнулся, мазнув губами по отпечатку резцов, — так резко всё закончилось. Совсем неожиданно. Я рассчитывал на драму века, экшн, погоню, азарт. — Но конец вышел прозаичный, — Музыченко кивнул, признавая правоту друга. Он тоже думал, что им придется вылавливать девчонку с собаками, устроив перед этим допрос века, как в фильмах, чтобы выбить всю информацию. Вот только выбивать теперь будет не из кого, — интересно, почему она всё это делала. Почему именно она, почему именно этот театр. — Иногда совпадения — просто совпадения без подтекста, — подводит итог медиум и делает крупный глоток кофе, закрывая глаза. И Юра наконец-то отводит взгляд. Всё это время он неотрывно смотрел на собеседника, как он глядит куда-то в пустоту и обкусывает край стаканчика, — так тихо. — Не очень, — не соглашается скрипач и тоже пьет. Улица у них достаточно шумная. — Я не об этом, — тот мотает головой и хмурится, — внутри тихо. Совсем никаких чувств. Ни человеческих, ни ненормальных. — Это нормально, мне кажется, — Юра сам не особо верит в свои слова, но расстраивать и так понурого Пашу ему не хочется. До того он несчастно выглядит без очков этих своих. В них хотя бы глаз не всегда видно, как и взгляда. И поэтому артист меняет тему, но, кажется, тоже не на самую удачную. Сформулировать вопрос нормально выходит не сразу, и он сдается, выдав не совсем логично связанное предложение. Паша поймет, — считаешь, что твои паранормальные чувства ненормальные? — А они нормальные? — спорить Музыченко не решается. От его фразы Личадеев ощутимо расстроился еще сильнее, скривив губы. Юра тут же почувствовал себя неуютно. Всё испортил, блять, — глупый вопрос. Мы можем бесконечно спорить на эту тему, и ты сам знаешь почему. Если бы этого не было, жизнь была легче. И нормальнее. У адекватных людей такого нет и не может быть. — Это станет нормальным, если ты примешь это в себе, — Юра вздыхает и вновь пьет, пытаясь исправить ситуацию и вернуть Титаник на воду. Увы. Кофе практически остыл, но всё равно грел, — а не будешь отторгать всю жизнь. И я не только про твои способности. Ты меня понял, — Паша искривил губы еще сильнее, нахмурив еще и брови. Кусать стаканчик он перестал, — мы все ведем какую-то борьбу, каждый из нас. Каждый должен преодолеть себя рано или поздно. Я сам еще не перешел эту черту, — раз уж у них такой день откровений, то можно позволить и себя оголить хоть на немного, — но без этого не получится дальнейшего существования. Это твоя зона комфорта. Выходить из неё надо, Пашка, выходить. Там и есть жизнь — за её пределами. Я даже не представляю, что ты несешь на себе, честно, — лицо Личадеева стало заметно спокойнее. Он в паузу вновь осторожно закусил край стаканчика, пустой взгляд вернулся. Ну хоть не расстроенный. Может, не слушает Юру даже, — и никогда не смогу представить. И не хочу, — скрипачу кивают. Думает он так явно не один. И всё-таки слушает, — попробуй посмотреть на это с другой стороны. Ты особенный. На деле особенный. Это твоя уникальность! — Иногда бывает и так, — вяло соглашается Паша очередным кивком. Тоска на лице тоже улетучилась, — ладно. Давай… — медиум вздыхает, отпуская истерзанный край. Весь смятый, весь в следах, — давай о чем-то другом, — Юра слышит, какой у него голос, и понимает, что друг явно за внешним спокойствием скрывает пиздец внутри, — о чем-то еще. Хоть про мужиков меня спрашивай, но в мозги мои не лезь, — морщится, — не хочу подпускать людей так близко. — Давай, — охотно соглашается Музыченко, пропустив последнюю фразу мимо ушей. Обвинять в ней друга он не может — всё прекрасно понимает сам, — о мужиках хочу. — Вау, — ехидно хмыкает медиум и получает в ответ раздраженное цоканье, — неожиданный выбор. Тоже из этих? — Да я не о том! — Господи, опять все портит! — ты же… — Юра замедляется, пытаясь не сказануть лишнего. И так разговор постоянно петляет куда-то не туда, — мне просто интересно, как это всё происходит. — Что именно? — Паша поворачивается к нему, и Музыченко видит, что тот совсем не злится. В глазах горит какой-то огонек игривый, что ли, и весёлый, — дрочка на мужиков? Сейчас объясню. Смотри, братан. Комп включаешь, ширинку расстегиваешь, потом… — Ты невыносим! — Это я невыносим? — смеется Личадеев вслух и дергает ногой так, что голуби, клюющие какие-то заледеневшие семечки чуть поодаль, разлетаются в стороны от испуга, — это не я спрашиваю про то, каково это — быть геем! — Но мне правда интересно, — Юра тоже смеется и отпивает еще кофе, — как это, что это, что вы чувствуете. — Хорошо, — он просто соглашается, — ты когда-нибудь влюблялся в девчонок? — Само собой. — Аналогично! — Паша разводит руками, не выпуская из пальцев стаканчик, — всё то же самое. Любовь, всё такое, бабочки в животе. Только не с девочкой, а с мальчиком. — Я ожидал каких-то сенсационных подробностей, — Музыченко улыбается. Ему действительно интересно, что это такое, он не издевается над другом. У него были знакомые-геи, но так близко он никогда ни с кем не общался, — и что, никогда с девочками совсем не было? — Было, — неохотно признает Личадеев и как-то слишком нервно делает сразу несколько глотков, — разок по-пьяни на первом курсе, — он замолкает, — фу, — Юра не выдерживает и хохочет в голос. Медиум смотрит неодобрительно, после закатив глаза и цокнув, — ну что еще? — Ты такой смешной, — честно отвечает ему скрипач и мотает головой, пытаясь успокоиться. Паша был невероятно забавный со своей мимикой, но при этом какой-то отрешенностью и потерянностью, — интересная ты персона, конечно… — От интересной персоны слышу, — огрызается медиум и пытается показать лицом обиду, но получается у него плохо, — теперь вот ты мне скажи. Интересуешься так этой темой, ну просто жуть, в краску меня вгоняешь. Ты себе даже представить этого всего в голове не можешь? — Не знаю, — Юра решает не врать. — Ты просто так спрашиваешь про это всё… — Паша ухмыляется и откидывается на саму скамейку, забрасывая ногу на ногу, — ты никогда не думал об этом самостоятельно? — Не знаю, — вновь повторяет Музыченко и действительно задумывается. Вроде бы никогда, — ну это есть и есть. Чего разводить-то это постоянно и везде. Я про парней никогда и не думал в таком ключе. Может, и думал, не знаю, — Юра вздыхает. Он любит честность — и поэтому идет до конца, — я как-то не особо делю людей, симпатичных мне, по полу. Если нравится — то нравится. — Но вот только парней у тебя таких не было, — кивает Паша, заканчивая за него. Артист тоже кивает, — я тебя понял. Можешь не развивать свою мысль. — Ну расскажи тогда, каково это, с парнями. Я обо всём, — осмелев, задает вопрос Юра. Они разговаривают на эту тему средь бела дня посреди сквера, никого не стесняясь. И скрипач даже удивлялся своей смелости. — Ох, нет, я слишком трезв для таких разговоров, — моментально съезжает с темы Личадеев, поднимая руки с почти пустым стаканчиком, — и я знаю, что у меня в рюкзаке коньяк. Факта трезвости это не отменяет. Так что предлагаю отложить это до первой пьянки, когда я буду не настолько смущен. Этот диалог на заснеженной улице Юра помнил в деталях, потому что после него практически не осталось ничего. Общаться с Пашей они перестали уже через пару дней. Произошло это всё резко и стремительно. Рухнуло, как карточный домик. Музыченко и сам не понял, что случилось. Воскресный концерт перенесли на неопределённое время, и именно поэтому с понедельника вся труппа в усиленном режиме начала готовиться к следующим выходным. Ожидался большущий концерт по случаю восьмого марта, и такое количество сгоревших билетов будет невосполнимой потерей для театра. Следователь ранним утром не обманул — к «Лицедеям» был приставлен почти что конвой. Полиция была почему-то уверена, что преступник всегда возвращается на место преступления, поэтому за несчастной кучкой актеров стоит следить посильнее. Но, скорее всего, молитвы были оправданы — никаких особых действий они не предпринимали, кроме монотонной и слабой слежки в коридорах и близ сцены. Расчлененное тело, найденное в закрытом здании без следов взлома, — звучит слишком невероятно даже для них. Как пережил это Дима, Юра не знал. С того самого дня он его не видел, звукарь практически пропал, появляясь лишь иногда, но такой тенью, что скрипач даже боялся подходить к нему, чтобы не тревожить. Ладно, парень хотя бы живой и в относительном порядке — это уже хорошо. Смирнуха из отгула не приехала, но Юра был уверен, что она тоже в курсе всех дел. Новость о смерти Сони разлетелась просто моментально. Музыченко был счастлив, что информация о том, как же выглядело её тело, в массы не поступила и никак не просочилась, тогда бы они точно не отмазались. Версии гуляли самые разные: и просто задохнулась, и ножом закололи, и сама повесилась. Юра же всегда отмахивался и говорил, что даже думать об этом не хочет, если кто-то заводил с ним этот разговор. Слишком свежи воспоминания о том, как же по-настоящему она выглядела. Расставаться с обедом не всегда хотелось, поэтому скрипач отгонял это наваждение, силой заставляя себя думать о чем-то другом. Мустаев из отпуска вернулся под конец недели здоровый и с горящим глазом. От былой его усталости ни осталось и следа. Юра не сомневался, что про Факееву ему всё рассказали еще в воскресенье. Директор эту тему усиленно не поднимал. Вел себя так, будто ничего не было, и Музыченко был даже рад, что хоть кто-то не хочет об этом разговаривать. И тоже делал вид, что ничего не произошло. Первые несколько дней после случившегося Музыченко не отпускала мысль о том, к чему всё это было сделано. Что же такого натворила Соня, что её моментально отправили на тот свет, да еще и таким коварнейшим образом? Загадка. Тайна, покрытая мраком. Первое время Юре и правда хотелось узнать, что же за этим скрывалось, но потом как-то отпустило. Он целиком и полностью погрузился в работу, в свой привычный ритм жизни, отвлекаясь от мыслей о паранормальном. Это и стало причиной какого-то разлада между ним и Пашей. Скрипач этого правда не хотел. Он даже и не думал о том, что между ними всё может оборваться. Они совсем перестали видеться, что уж говорить про какое-то живое общение. Если и пересекались раз в день — это уже хорошо. Задавать вопрос Личадееву о том, хочет ли он уйти из театра, Юра боялся больше всего на свете. Ответ он не знал, но догадывался, что он будет положительным. На репетициях медиум появлялся мало, если появлялся вообще, обычно под самый вечер и, как обычно, отсаживался куда подальше. Так, как это было всегда до событий с покушением на жизнь Юры. Он чаще всего сидел отдельно от всех, не заводил общения и разговоров. Или это с ним не заводили. Но поговорить с ним о чем-то, как раньше, Музыченко не удавалось. Расходились они как-то слишком быстро, и когда скрипач спохватывался — искомого человека рядом не было. Юра не осознавал до этой спокойной недели, что всё, что их объединяло, — ублюдское дело, связанное со всеми этими смертями. А теперь наконец понял. И расстроился. Он буквально только-только наладил отношения с Личадеевым, и вот теперь снова их теряет. Но в этот раз никаких ссор не было. Они просто расходились по разным сторонам, возвращаясь к прежней жизни. Юра вновь с головой ушел в работу, как это было до той страшной ночи, а Паша совсем пропал с радаров. Так, как будто и не было этой мистической поеботы между ними. Может, это все — действительно просто какой-то страшный сон? И все эти смерти — действительно просто совпадение судеб и стечение обстоятельств? Так ведь бывает в жизни. Правда? О том, что это была правда, напоминал лишь Кикир. К Юре он теперь обращался осторожно, а Пашу вообще избегал любым образом, стараясь не оставаться с ним в одной комнате. А еще Анисимов иногда спрашивал о каких-то деталях того, как это всё началось, как они это всё проворачивали. Скрипач отвечал устало, но всё-таки отвечал. Терять еще одно общение по глупости ему не хотелось. Саша был ему как брат уже очень много лет, и его страх к нему объясняется элементарным образом. Вот живешь и не знаешь, что твой близкий друг в такое ввязался. Аж страшно. После нашумевших мартовских концертов, естественно, запланирована была пьянка. Из-за праздников всё немного сместилось, и именно поэтому предание Дионисийскому началу было отложено на понедельник — как раз после последнего на эти дни выступления. Музыченко так давно не пил вместе с группой, что уже даже забыл, что это такое. Последний раз он пил вместе с Пашей в тот день, когда обнаружили тело Тани, — как раз неделю назад. Вечер томным не переставал быть до самого конца. В честь долгожданного сбора и таких крупных удачных концертов распивали не пиво из бутылок, а виски и коньяк, разлитый по стаканам. Юре хотелось откровенно нажраться, чтобы ничего не помнить, бузить и творить всякую хрень, но он старался держать себя в руках. Пасла его и Серговна под боком, не давая пить много. У неё через неделю намечался день рождения, и Музыченко как-то пропустил этот момент в беспорядочной смене будних дней. Надо бы начинать задумываться над подарком. Это как-то окончательно вернуло парня на землю из своих мыслей и фантазий. Кажется, всё действительно закончилось. Пора учиться жить иначе. Вот только как сознанию и даже ноющему сердцу эту объяснить? Юра очень четко ощутил, что он сидел на этом, как на игле. И доза ему нужна была капитальная, чтобы восполнить пустоту внутри. Но парень держался. Выбора у него особо не было. Под конец вечера Музыченко обнаружил, что Паша всё это время был здесь. Сидел он около Мустаева, улыбаясь как-то устало и ради того, чтобы его никто не трогал. Директор же по правую руку от него явно перебрал с алкоголем и теперь напирал на парня, не выпускающего из рук стакан с коньяком, держа руку на его плече. Ради долгожданной встречи в репетиционный зал притащили еще несколько лавок и стульев невесть пойми откуда, лишь бы все могли рассесться, но часть труппы всё равно предпочитала тёплый пол. Юра по губам читал слабо, но в данный момент он жалел об этом. Ему было невероятно интересно, что же втирает пьяный Даня Паше на ухо. Медиум же, судя по всему, даже не особо слушал, пребывая где-то в своих мыслях, глупо улыбаясь, и кивал. Но, когда заметил, что Музыченко неотрывно смотрит на них с противоположного края зала, тут же стал серьёзнее. Юре нехотя пришлось отвести взгляд, чтобы не смущать насупившегося парня. Но через несколько минут начинает смотреть вновь, но уже более осторожно. Мустаев продолжал что-то рассказывать ему на ухо, иногда громко хохоча, — скрипач слышал даже отсюда и не понимал, как Личадеева не подбрасывает от ультразвука. В какой-то момент еще через пару минут, когда Даня напирает ощутимо сильнее, придвинувшись ближе, Паша как будто отмирает. Мустаев ему что-то говорит, не начиная быть серьезным, но Личадеев выставляет свободную руку вперед, упираясь ему в грудь. Юре удается прочитать по губам слово «нет», прозвучавшее в адрес Дани. О поступившем Паше предложении скрипач мог только догадываться, и поэтому он решает отвести взгляд окончательно, чтобы не расстраиваться лишний раз. Да и Серговна под боком начинает следить за ним более пристально. Юра улыбается ей максимально обворожительно и залпом осушает половину стакана разбавленного коньяка. Надо прекращать думать. Убивает не только курение, но и мысли, как оказывается. Наверное, Музыченко — завистливая мразь, но у него теплеет на сердце, когда он понимает, что Паша и Мустаев разъехались отдельно друг от друга, кажется, даже и не собираясь куда-то вместе. И то ли это здравый смысл, то ли пашино «нет». Непонятно. Запрещать медиуму строить свое счастье в личной жизни Юре не хочется, но, кажется, тот сам не особо горит желанием на какие-то подвиги. И это делает ему цену. Наверное. Юру охватывает какое-то чувство дежавю. Он опять едет в такси пьяный, опять выхватывает взглядом надпись «Дикси» с нерабочей «с», опять вваливается к себе домой, едва переставляя ноги от усталости и алкоголя, опять плюхается на диван, раздеваясь уже лежа. Когда-то уже такое было в его жизни — на самом деле почти каждую неделю — и тогда всё закончилось не самым лучшим образом. Надо разорвать порочный круг воспоминаний, и либо пойти поесть, либо не идти в душ. Но скрипач делает над собой усилие и плетется в ванную. Почему-то в квартире по стадии опьянения ему стало хуже, даже чем в такси. Перепад температур, что ли… Затопили у него будь здоров. — Прежде, чем ты выгонишь меня, ты дашь мне хотя бы объясниться? — спрашивает Паша, неуютно поведя плечом. Содержимое бутылки, налитое до половины, качнулось, удерживаемое стеклом. На его лице отразилось сожаление. — Не сомневайся, — ответил кто-то, и Музыченко не узнал своего же голоса, — ты обязательно сделаешь это. Лежа уже в кровати, Музыченко ловит дикие вертолеты, когда пытается уснуть и отогнать от себя навязчивые мысли-воспоминания. Анечка вот пару минут назад написала, что она тоже дома, и теперь точно можно ложиться со спокойной душой. От Паши же никаких сообщений не поступало — как обычно, в принципе. И Юра даже хотел расстроиться, но не успел. Сон настиг его быстрее забот о том, что никогда в его жизни больше не случится. Но из какого-то пустого и мрачного сна Музыченко вырывает звук телефонного звонка. Он обещал себе выключать звук на ночь, потому что почему-то звонки с рекламой поступали ему именно в это время суток, но руки никак не доходили. Юра раздраженно хватает телефон с подлокотника, чувствуя, что он все еще пьяный, и почти что случайно отвечает на вызов, хотя хотел сбросить. В последнюю секунду мутным от сна взглядом скрипач умудрился прочитать имя абонента. «Медиум-хуедиум» вряд ли был работником, предлагающим купить картошки или рекламные ассигнации Тинькофф-банка. Юра подносит телефон к уху лёжа, гадая, почему же Паша позвонил именно ему и именно в такое время, но озвучить свои мысли не успевает. Медиум оказывается быстрее. — Юра, пиздец! — в трубке с помехами голос у Личадеева настолько взволнованный, почти истерящий, что Музыченко моментально усаживается на диване, распахивая глаза. Что-то явно случилось. Паша вообще по херне не звонит, а если еще и таким голосом, то, однозначно, говно всё-таки произошло, — нихуя, блять, не закончилось, слышишь? — он почти что кричит, и Юра вынужден отодвинуть телефон от уха. Слишком громко. Еще и помехи какие-то на фоне. Не проснувшийся мозг работает слишком медленно, но, кажется, они действительно в дерьме.