Две минуты до полуночи

Aaron — Lost Highway Cheprox x Timmies — Without Me Josh A & Iamjakehill — Suicidal Thoughts

Первую странность Паша осознал, когда заметил, что лифт всё-таки поехал наверх, хоть и нажимал он на кнопку первого этажа. Второй странностью оказалась девушка, которая зашла в кабину на пятом этаже, когда медиум был уверен, что ничего у него не получится, — опять ему кто-то мешает. Девушка была совсем не похожа на ту, что прервала ритуал в первый раз. Та была живой, это понятно, а вот то, что стояло сейчас чуть левее от Личадеева, — явно не человек. От её присутствия парень почувствовал, как мочку зажгло. Ощущение спало, когда лифту оставалось секунд пять до своей остановки. Финальным аккордом в композиции чудачества этой ночи оказалась нужная лестничная площадка. Паша сначала ничего не понял, когда двери лифта всё-таки открылись. Девушка на него так и не посмотрела, но второй раз видеть её почти белое и ровное лицо парню не хотелось. Она молча постояла на месте еще несколько секунд, будто о чем-то думая, а потом медленно выплыла на лестничную клетку. Здесь она уже не остановилась и тут же направилась к лестнице, ведущей наверх. Или чему-то, что её напоминает. Паша почему-то подумал, что она должна была последовать за ним вниз, став молчаливой спутницей. Но мысли и ожидания не оправдались. Света в лифте не было. Единственный источник освещения — старая лампа в руке, дающая достаточно слабый отблеск, отталкиваясь от пола. В парадной было не просто темно — Паша был уверен, что даже темнота не такая непроглядная, как то, что сейчас перед ним. Силуэт девушки пропал почти моментально — она даже до лестницы не дошла. Личадееву показалось, что за дверьми кабины ничего нет. За щелью между полом и лифтом обрывается вся связь с внешним миром. Перед ним тьма — абсолютная и всепоглощающая. Тишина — оглушающая и внимающая. Такой тишины не бывает в живом мире. Личадеев уверен, что пульс у него за сто сорок, он должен слышать стук в ушах, но его нет. Парень знает, что сердце у него не бьется. И он даже не дышит. Зажать нос — легко, в кислороде медиум не нуждается. — Супер, — тихо произнес Паша. Его голос, хоть и почти шепотом, на удивление эхом разнесся по пустой парадной. Парень дернулся от испуга — вслед за ним дернулась и полоска света от лампы под ногами. Медиум вздохнул, пытаясь успокоиться. Кажется, все очень даже получилось. Он поднимает свободную руку и аккуратно тыкает на кнопку девятого этажа. Глухо. На четвертый. Никакой реакции. На первый. Ни-че-го. Лифт не работал, — ладно… Разговор с самим собой — первый шаг к безумию. Может быть и так. Паша вздыхает снова и делает еще один шаг, но уже на саму лестничную клетку. Свет шагает вслед за ним, хоть и слабо, но всё-таки освещая дорогу. Из окон неба не видно. Либо его просто нет здесь, либо оно какое-то другое. Личадеев замирает и прислушивается к ощущениям. Обычно он очень настороженно относится к темноте, но при этом очень чётко чувствует, что в ней никого нет или же кто-то спрятался. Как говорится, если долго смотреть во мрак, то мрак захочет посмотреть и на тебя. Но сейчас же — может, это временная мера, пока он в бетонной коробке, либо же это из-за потустороннего мира — Паша не чувствует совсем ничего. Никакого шестого чувства. Никакого волнения и предчувствия где-то внутри. Никакой энергетики. Пусто. Совсем пусто, ничего нет. Медиум облизывает сухие губы и медленно бредет к лестнице на спуск. Кажется, ему пора торопиться. Он не знает, сколько у него времени на пребывание здесь, но вряд ли много. Ему еще целых, сука, два часа надо плестись к Петроградской, а путь туда и без потусторонних сил заставит язык на плечо вывалиться. Паша пока не знает, как ему туда добираться, но уже мысленно молится о каких-нибудь чистилищных такси или трамваях. Может, есть здесь хоть что-то, как в сказке, чудное с не менее чудным кондуктором? Было бы здорово. Медиум мотает головой и делает шаг на первую ступеньку, опуская руку с фонарем для лучшего освещения. Не хватало только с лестницы навернуться. Ему в голову лезут какие-то дурные мысли. Какой, нахер, чудной кондуктор, какой, нахер, чудной трамвай? Паше кажется, что он как будто немного пьян. Обычно в такой кондиции ты думаешь о всякой ерунде — голова сейчас примерно вот такой наполняемости. Паша старался преодолеть парадную побыстрее, ускоряясь с каждой ступенькой. Уже на пятом пролете парень почти что бежал по лестнице, не отпуская перила. Он осмелел и держался на ногах увереннее. Страшно? Да, пожалуй. А когда было не страшно? В таком быстром темпе Личадеев добирается до первого этажа и замирает у входной двери. Ему почему-то кажется, что он чувствует чей-то любопытный взгляд. И он обязательно увидит его, если обернется. Нужно только повернуть голову… Нет! Паша не будет этого делать. Пусть смотрят на здоровье. У него есть проблемы похуже. Например, медиум не жаловался на плохую физическую форму — относительно, конечно же. В реальном мире он рысцой спокойно преодолевал всю свою парадную без каких-либо помех. И парадную Юры тоже бы прошел без проблем. Сейчас же от такой нагрузки медиум почувствовал себя невероятно усталым. На лбу выступила легкая испарина, которую Паша тут же стер, как оказался на улице. Уже хотелось посидеть и подышать — дыхание пока что восстанавливаться не собиралось. На улице медиум осматривается и удивленно приоткрывает рот. Здесь ситуация была чуть получше, чем в подъезде. Он вновь начал что-то чувствовать, как чувствует обычно что-то нехорошее. Оно здесь было просто повсюду. Паша этого не видел, но знал, что оно где-то рядом. Небо в этом мире тоже было, как оказалось, но, видимо, стекло его через себя не пропускало. Было оно далеким-далеким, как будто из какой-то компьютерной игры двухтысячных с соответствующей графикой. Отдавал небосвод кроваво-красными оттенками, освещая город совсем немного. Никакие фонари не горели. Даже надпись «Дикси» с одной неработающей буквой около дома была выключена. Не было слышно машин. Не было слышно ничего. Паша находился будто в вакууме, который не пропускал в себя никакие звуки. Нарушать тишину не хотелось. Так темно. Как будто дальше своего носа ему и не надо видеть. Сжав в пальцах ручку от лампы, парень тронулся в путь, стараясь не сильно разгоняться. Силы ему понадобятся на дорогу и туда, и обратно. Надо держаться молодцом и копить их в себе до трудных времен. Улица была пустой. Иногда Паше казалось, что он выхватывал в полумраке какие-то образы, но старался на них не смотреть. Может, работает старое правило того, что если не обращать на это внимание, то оно уйдет от тебя, потеряв интерес. Личадеев неспешно двигался по улице в своем темпе, вытянув уже уставшую руку с фонарем вперед, чтобы освещать себе дорогу. Карту он вроде бы изучил хорошо, потеряться не должен. Поворотов особо никаких нет, только уже там, где потеряться точно нельзя. А пока надо просто идти, куда идется. До центра без проблем дойдет, а там уже разберется на месте. Паша, когда чувствовал, что никого нет, осматривал улицы, по которым путешествовал. Не приснится такое даже в самом страшном сне. Снега никакого на улице нет, как и людей. Всё здесь мертвое и неживое, такого нет в настоящем мире. Всё неестественно тихое и пустое. Ненастоящее. Личадеев ощущает себя маленькой-маленькой песчаной крупинкой в громадном-громадном мире, который, такой неизведанный, уже в десятке метров от него, куда достают самые дальние отблески свечи. Фонари не горят, два источника света — багровое небо где-то высоко-высоко и лампа в его руке. Видимость была не совсем отвратительная, но видел медиум всё не очень четко. Глаза ко мраку постепенно привыкли. По мере продвижения из темноты выплывали новые грани — и дома, вдоль которых он шел, и дорожные знаки, появляющиеся будто из ниоткуда, и детские площади за заборами. Обычные спальные районы города, которые становятся строже ближе к центру. Но так далеко Паша не видит — даже образы домов вокруг утекали куда-то, не давая рассмотреть детали. И не надо. Раз не видно — не стоит разглядывать. Как текло время, медиум не знал. Спустя пару минут пути — пока еще ощутимых — ему казалось, что идет он уже несколько часов. Икры начали ныть почти сразу, будто шел он куда-то весь день без перерыва. Всё еще было страшно, но Личадеев сжимал зубы и шел, не расслабляя пальцы с лампой. Мир вокруг был совсем другой. В свете от его руки летала пыль. Паше хочется провести аналогию с пеплом, а потом попробовать его на вкус. Сладкий, наверняка сладкий, иначе и быть не может. Темнота вокруг не сгущалась, а наоборот, доверчиво рассасывалась, открывая дальнейший путь. Медиум не чувствовал себя в безопасности, но останавливаться не собирался. Когда Паша обогнул первый поворот на пути к центру города, то стал замечать, что на улицах он всё-таки не один, как ему могло сначала показаться. Совсем не один. И все те, кто его окружает, смотрят именно на него, прожигая в парне дыру. Паша толком не смотрел, чтобы не пугаться, но был уверен, что на него глядят. Чувствовал на себе взгляды, но уже менее любопытные. Ему здесь не были рады. Надо ускорять шаг и не давать поводов последовать за собой. Он здесь чужой, нарушает привычный ритм здешнего бытия — хотя, скорее, небытия, — и такое мало кому понравится. Окружающих было мало. Они иногда выскальзывали из темноты, замирая взглядом на Паше, а потом вновь растворялись, когда парень начинал шагать быстрее, чувствуя, как от усталости потихоньку выдыхается. Только и успевает вытирать со лба едва ощутимые капельки пота. Местные обитатели выглядели так себе — расплывающиеся образы без граней, но с угольно-чёрными глазками-бусинками на искаженном и искривленном лице. О тех, кто сюда попадает, Личадеев знал мало. Бабушка рассказывала в детстве под предлогом сказки, и маленький Паша даже и не думал, что это всё правда. Но картина сложилась сама собой. Здесь точно обитали суицидники, решившие свести счёты с жизнью. На улицах их было мало. Все наверняка прятались по домам — взгляды их мертвых чёрных глаз Паша чувствовал, когда шел близ жилых домов без единого горящего окошка в них. Тоже смотрят за ним. Наблюдают, как за подопытной свинкой, молча ухмыляясь, хоть и не предпринимая никаких попыток достать длинными и уродливыми руками, искажая и так испорченное сознание. Вторыми обладателями путевок в это райское местечко, по легенде, становились все те, кому досталось родовое проклятие под названием «экстрасенсорные способности». Медиум умолял себя не думать о том, что после его жалкой смерти его ждет великое ничто, которое так и выглядит. От этой мысли к горлу подкатывала не то тошнота, не то слёзы. Паша не готов умирать, если так будет выглядеть его загробная жизнь. Это для него уже слишком. Помимо этих счастливцев в Чистилище попадают грешники. Не те, кто ворует сырки в магазинах, а после лопает их дома от нищеты и одиночества, а те, кто даже перед кончиной не смог простить себя за все свои грехи. Не смог отмыться от них, попросить прощения даже у себя любимых за всё, что они творили в своей несчастной жизни. Завершают численное население данного места те, кто каким-то образом проворачивал грязные делишки, связанные с непотребствами. Мародерство, чёрная магия, оккультизм и спиритизм тех, кто с этим никак не связан. Ну, а еще те, чьи души не упокоились. Скорее всего, почти каждый здесь бывает после остановки сердца, но разнится лишь время пребывания. Кто-то, как Игорь, сюда только одним глазком залетел, а вот Соня наверняка останется здесь на долгое навсегда. Срок у каждого свой. Кто-то более яркий и отчетливый — наверное, свежий. Кого-то совсем не видно — одни глаза горят. Наверняка старейшина потустороннего мира сидит здесь уже долгое время, злой и полный ненависти. Как раз вот такое и представляет опасность для реальности. Они до безумия хотят прорваться в эту трещину между двумя мирами, чтобы оказаться по ту сторону. И идеальный проводник — медиум, заскочивший сюда попутными ветрами, явно не вписывающийся в мёртвую картину. Все эти образы и силуэты, смотрящие прямо на Пашу, неделимы вследствие своей абсолютной плотности, отсутствия в них пустых промежутков и исключительной малости. Они — единственная здешняя реальность и её наполняемость. Они вечно носятся в беспредельной пустоте, не имеющей ни верха, ни низа, ни конца, ни края. Сталкиваются, сцепляясь и разъединяясь, путаясь между собой. Неживые явно обладают силой самодвижения, не будучи прикованными к одному месту. Но отойти они далеко всё равно не могут — прижаты к земле, как гирей на цепи, никуда не денешься, если она натянется. Паша чувствовал себя как в горячке. Голова разрывалась от совершенно абсурдных мыслей, о которых он раньше и подумать не мог. В горле все пересохло, как и во рту. Такой жажды парень не ощущал уже очень давно. И теперь он понимал, почему Серговна сказала идти налегке. Медиум только-только приблизился к центру города, даже не поняв, как удалось пересечь Обводный канал и Фонтанку, а уже выдохся. Из футболки скоро можно будет выжимать, а пот на лбу выступал всё чаще и чаще, за компанию появляясь и на щеках с носом. Воду в канале и реке Паша практически не заметил. Он шел вперед, стараясь не сильно глядеть по сторонам, и понял, что приблизился к центру и перешел Фонтанку только по слабому отблеску справа внизу. Примерно оттуда же, из-под воды, на него уставились две пары горящих немигающих глаз, следящих за каждым движением медиума. Личадеев уже не боялся их. Их слишком много, чтобы бояться. Пусть попробуют сделать что-то. Он им не дастся даже силой. Самый центр города Пашу поразил, выбив из груди и так слабое и хрипящее дыхание. Личадеев с некой иронией во мраке выхватил резной забор Михайловского сада, в котором он играл на аккордеоне еще год назад. Каких-то триста шестьдесят пять дней. А что он делает сейчас? Даже подумать страшно. Храм по левую руку медиум не рассматривает. Целиком его всё равно не видно, а из-за по-прежнего алого неба его образ плывет почти что полностью. Паша пересекает Мойку и направляется к Неве, игнорируя Марсово поле по правую руку. Он видит на нем десятки образов. От ужаса парень чувствует, как по взмокшей спине бегут мурашки. Тени и силуэты по-прежнему глядят на него изучающе и оценивающе, а некоторые уже скалятся и готовятся пуститься вслед. Паше очень хочется остановиться и перевести дух, постоять на одном месте хотя бы немножко, но он знает, что если замрет, то его тут же нагонят. Он уверен почему-то, что за ним наверняка кто-то плетется, пока позволяет натянутая цепь балласта места своей смерти, но проверять не хочется. Ситуация стабильно нейтральная, превращать её в плохую не хочется. У Троицкого моста Паша всё-таки замирает на пару секунд, чувствуя, как огнем полыхают усталые икры. Сколько он шел пешком? Наверное, около двух часов. Он так устал. Путь почти подошел к концу, давным-давно пройдено уже больше половины, даже больше трех четвертых. Осталось совсем немножко, и он не может сдаться именно сейчас. Совсем чуть-чуть. Перейти реку и по прямой каких-то несколько километров, полчаса с лишним реального времени, это совсем несложно. В наличии Невы в берегах Паша не сомневается. Вода — чёрная и непроглядная — не плещется и не резвится. Она застыла, как и всё в этом пустом и статичном мире, не пропуская через себя свет, но зато отлично показывая, сколько же в ней утопленников. Паша видеть эти глаза уже не может. Сколько же их… Не сотни, не тысячи. Все смотрят на него, не имея возможности выползти, растекаясь по крутым склонам каменных берегов. Здесь же бордовое небо с разводами хорошо выполняет свою работу — Личадеев умудряется, прищурившись, рассмотреть верхушку Ростральных колонн, выдающих себя, как маяки в непроглядном мраке. Паша кивает самому себе, прочищая горло, а потом чувствует, как по нему что-то стекает. Парень замирает на месте, пытаясь понять, что это. Вкуса он не чувствует, но в глотку ему явно что-то течет. Медиум так бы и стоял, пытаясь разгадать эту загадку, но, заметив, что взгляды из-под воды становятся злее, быстро, почти бегом, несется по Троицкому мосту на другой берег. Силы это выбивает мгновенно, к набережной на той стороне Паша добирается мокрым до омерзения. Первые капли пота покатились по шее за шиворот, моча ворот тонкой футболки. Так хочется сесть. Лечь. Остановиться. Подышать. Но вместо этого Личадеев, напрягаясь, идет дальше, чуть сбавив скорость. Никуда не торопится. У него еще много времени. Впервые в голову, помимо дурных, клюет мысль о том, что он не знает, как ему возвращаться обратно. Паша боится, что сзади его ждет целая армия неупокоившихся. Но это меньшая из проблем — где найти силы на обратную дорогу? Медиум не зарекается, но ему начинает казаться, что силы его покинут раньше, чем он ступит на территорию Кировского района. Дихотомия и рекурсия. Сначала надо будет преодолеть половину пути до нужного дома, а чтобы преодолеть её, нужно сначала преодолеть половину половины. Так он и рухнет где-то по пути, не пройдя нужную половину половины половины половины половины. И никто его не найдет — сгрызут заживо те, кто так настойчиво глядит из мрака, не высовывая нос из своего чёрного кокона. Когда Паша поворачивает на нужную улицу у метро, находясь в паре домов от театра, то помимо усталости чувствует кое-что еще. Как будто… Ну как будто он засиделся в гостях у давнего друга, и теперь ему очень быстро пора сматывать, пока мама не заявилась домой. Его очень ощутимо кто-то или что-то выталкивает из этого мира почти силой. Если раньше медиум отгонял это от себя и отмахивался, стараясь лишний раз не думать, то теперь это чувство очень прочно закрепилось в его сознании. Его вытесняют. Хотят, чтобы он ушел. Начинают припирать к стеночке, пока несильно сжимая грудную клетку. Он тут явно заходился. Пора и честь знать. У театра Паша, утирая мокрый лоб, чувствует себя максимально странно. Необъяснимое чувство дежавю накрыло с головой, не заглушая другие чувства. Они обострились. Нечувственные запахи смешались в один, следы затерлись другими. Дверь оказывается открытой — медиум не удивляется. Он аккуратно закрывает её за собой, оставляя мёртвую улицу и тени позади, оказываясь во мраке. Свеча в лампе была близка к своему логическому финалу. Жидкий воск расплескивался внутри от каждого движения руки, пачкая стеклянные стенки. Паша осматривает знакомую гардеробную, по которой скакали тени от его уже подрагивающей руки, а потом медленно плетется на лестницу. Ему так похуй на всё. Ему нужна только Факеева, ради которой он совершил такой марш-бросок, чуть не откинувшись, в первую очередь, от страха. Она где-то здесь. Однозначно. Убили ее непонятно где, но камеры показали, что тащили тело из-за поворота к туалетам и кладовой. Туда, значит, и надо идти. Лестница вверх становится еще одним испытанием. Паша позволяет себе сбавить шаг и хрипло подышать, оперевшись на стеночку. Вроде бы хвоста за ним нет. Или его просто не видно во мраке театральных стен. Как же тяжело. Кости готовы ломаться от натуги и усталости. Бросает в жар, щеки горят, как и уши. Личадеев медленно поднимается на второй этаж и замирает. Такой привычный этаж. Как будто он ни в каком не параллельном мире, а в настоящем. Просто свет везде выключили, вот он и идет, как дурак, со старой лампой, пытаясь дойти до чего-то. Куда бы он пошел? В гримерку Юры, однозначно. Но здесь она наверняка пустая. В этом мире Юры нет. Ах. Сердце тоскливо ёкнуло. Он остался в реальности вместе с теми, кто сидел на настоящем первом этаже парадной, провожая его сюда. Медиум вздрагивает. Он видит что-то. В темноте коридора, который ведет к туалетам, он умудряется отделить от мрака подрагивающий силуэт. Слишком отчетливый и явно свежий. И границы все есть, и на реального человека походит. Сомнений в личности нет. Это Соня. — Стоять! — кричит Паша громко, собирая оставшуюся силу в кулак. Едва заметный во мраке силуэт дергается и тут же пропадает. Парень мгновенно кидается за ним, утирая рукой уже обильный пот со лба. Он не видит, куда несется та, за кем сюда и пришел, но очень хорошо чувствует. Ощущения смешиваются и накладываются друг на друга так, что совсем след теряешь, путаясь в самих чувствах. Долгой погони не получается. Девушка, завернув за поворот, кинулась дальше. Открывать двери ей было не нужно, чтобы куда-то пробираться, а вот Пашу это достаточно сильно тормозило. Но конец всё равно настает. Факеева — что удивительно, собранная по частям, а не кусочками, — замирает у стенки. Её образ плывет в полумраке, и медиуму нужно сильно напрячься, чтобы его рассмотреть. Он замедляется, тяжело дыша и часто моргая от усталости, которая сковала всё его тело. — Приперся! — злобно выдыхает девушка, прижимаясь к стене. В полутьме, приближаясь ближе, Паша замечает, что в свете фонаря она выглядит загнанно и испуганно, — нахера? — Попробуй сама ответить на свой вопрос! — Паша тяжело дышит и замирает в паре метров от нее, рукой тоже нащупывая стенку. Маленькая погоня после подъема по лестнице далась ему с трудом. Он и так был на грани своих сил, а тут еще это сверху, — чего убегала? — Откуда я знаю, зачем ты пришел! — отмахивается Соня и из испуга переходит в наступление. Её медиум видит плохо не только из-за слабого света. Она сама по себе в целом достаточно бледная и как будто полупрозрачная. Либо это действительно проделки темноты. Девушку Паша выхватывает только образом. Может, воображение рисует то, чего не достает оригиналу, — мало ли… Так зачем пришел? — Поговорить! — Паша приподнимает свободную руку к лицу, а после вытирает ей выступивший пот. Ему становилось уже тяжелее, чем даже на улице возле театра. Пот начал течь более интенсивно, а голова как-то резко помутнела, прибивая усталое тело к земле, — а то как-то слишком быстро ты покинула наш бренный мир. — Вам спасибо! — раздраженно бухтит девушка, не отходя от стены. На её лице в полумраке проскальзывает сожаление. — Я хочу знать всё, — медиум вроде как выравнивает дыхание и прикрывает глаза. Легче не становится, — как ты это проворачивала, кто тебя убил, кто занимался всем остальным. Ты же не сама их всех грохала. — Ага. Конечно, сама. А потом сама себя расчленила и подвесила, — говорила она об этом спокойно. Даже как-то слишком, — было бы глупо и странно, согласись? — Почему ты, блять, не можешь отвечать нормально? — А должна? — вновь взвинчивается Факеева, почти шипя, как кошка. Её раздражение Паша видит слабо — свет от лампы освещает её едва-едва, — но чувствует на подсознательном уровне и слышит в голосе, — кто ты мне? Друг? Любовник? Муж? — Дима скучает, — Паша не знает, зачем он говорит это, издеваясь, но видит, как лицо девушки вытягивается от ненависти. — Закрой рот! — она сжимает кулаки, но от стены не отходит, — ты… — Нет, блять, это ты закрой рот! — Личадеев выходит из себя. Он подскакивает к девушке, видя, как на место ее злости приходит страх, — и отвечай на мои вопросы! Я чуть не сдох, пока перся к тебе, моя жизнь все еще висит на ебаном волоске, а ты мне здесь с темы свинчиваешь. Я не для этого тебя искал! — медиума начинает трясти не то от духоты, не то от злости, от которой он уже почти задыхался. Соня удивленно расширяет глаза и делает шаг назад, подпирая стенку спиной, вжавшись в твердую поверхность, — ты сейчас… — Паша вздыхает, стараясь успокоиться, — прекращаешь ёрничать. И говоришь мне всё, о чем я тебя спрошу, — девушка ничего не отвечает — может, от шока, а может, потому, что пока медиум перед ней выглядит уверенным в себе, держа во взгляде остатки злости, — молчание — знак согласия. Кто этим занимается? Как на него выйти? — Все не так просто, как ты думаешь, — уклончиво отвечает Соня, чуть отходя от стены, — знаешь, бывает иногда такое, когда вся ситуация работает против тебя, и ты все углы собираешь? Вот. Именно так. — Прекрати мне лить говно в уши и отвечай нормально, — Паша пытается сдерживаться, чтобы не накинуться на наглую девчонку прямо здесь. Ему так хочется врезать ей, но понимает, что, скорее всего, даже дотронуться не сможет. Может, его вообще откинет от неё. Кто знает. Пробовать не хочется, — кто это? Как ты это проворачивала? — Мне сообщили, что вы нашли волосы, — говорит Факеева нехотя, нарочито растягивая слова, чтобы они звучали дольше. Сейчас дороги даже секунды, — молодцы. И сожгли всё сразу, умницы такие. Свои вещи проверить не забудь, — она лучезарно улыбается, а Паша замирает удивленно, приоткрыв рот, — тогда я еще не знала, кто ты такой. Удивлялась всё, почему ты жив еще. А ты защищен. Слабовато, конечно, но защищен. Вот и не трогает тебя это. Везунчик, — Соня хмыкает как-то надменно, осмотрев парня рядом с ног до головы. Личадеева начало немного потряхивать. Хочется пить, — так что лучше тоже избавиться. Если жить хочешь. — Почему именно ты? С чем и как ты общалась? — раз девчонка увиливает от темы, надо пойти в обход и задать все вопросы. Вдруг между строк проскочит то, за чем он к ней и пришел. — Случайности случаются, — Факеева вновь улыбается, — интересно было. Заигралась в спиритические сеансы, навызывалась. Вот и попала. В капкан, — сам «капкан» она показала руками, стиснув пальцы вместе, — мне показалось это сотрудничество выгодным. Не я выбирала жертв. Мне говорили — я делала. Взамен… — она замялась, — многое. Многое, о чем я так мечтала. Например, — улыбается, — Дима. И еще кое-что. — Продалась за любовь. Как мило, — не удерживается от язвительного комментария Паша. Он не сомневается, что дело не только в несчастном парне, который, видимо, влюбился в Соню по чужой указке. Но причина поступка девушки ему не интересна. Пришел он сюда не за этим. — Пришел он первый раз ко мне во сне после какого-то ритуала. Не помню даже, когда. Года два назад. Два с половиной, может. — Он? — Личадеев оживился, — кто? Кого ты вызывала? — Вызывала я всякую дичь, — девушка вздыхает, — а пришел он. — Кто? — на это Соня жмет плечами, — не пизди. Кто он? Ты же его видела? — Не видела я! — она вновь начинает злиться, скаля зубы, — не видела, блять. Не знаю я такого! Кто-то. Он только говорил со мной. Просил помочь ему кое с чем. Много что пообещал. Лишь бы я слушалась и просто делала всё, что он скажет. Волосы срезать, заговорить, подбросить. Алкашу твоему легче всего оказалось подложить, прикинь? — Соня улыбается, а Паша напрягается, — прям в тот вечер, когда убить его должно было что-то, но вот только ты на горизонте замаячил. А после и доску мою спер, — она тоскливо вздыхает, — скрипку его забрала осторожненько, пока он алкашку в себя вливал. Ничего не заметил, прикинь! — Факеева замолкает и смотрит на медиума, который пялил куда-то в пол, переваривая её слова, — что-то еще? — Да. У тебя есть посредники? — Паша кивает и съезжает с темы. Видимо, понимает, что девушка ему не врёт. А еще он понимает, что его время здесь сокращается всё быстрее и быстрее. Припирают его к стеночке уже не просто ощутимо, а очень даже сильно и настойчиво показывая на дверь. Надо закругляться и узнавать последнее. — А… — Факеева будто задумывается, — Смирнуха в театре так и не появилась, да? — медиум приоткрывает рот от удивления и мотает головой, утирая с лица обильный пот. Вся рука уже мокрая, блять, — нет-нет, ты не подумай ничего. Вызовами мы занималась вместе с ней, но всей правды она не знает. Хотя, видимо, догадывается, если она где-то затаилась, боясь даже нос на свет белый высунуть. Так что её тоже достать из-под земли советую. Мало ли, что она там делает. Наш союз тоже был выгодным. На меня никто не подумает, если вдруг что не так пойдет, а благодаря ей я всегда могла бы быть в эпицентре событий, оставаясь незаметной. Точнее, могла и была. До поры до времени. — Почему это… Что-то… Тебя убило? — Личадеев покашливает на каждой фразе. Становится еще тяжелее, — так провинилась за то, что мы накрыли тебя с головой, да? И этот кто-то, кого ты даже в глаза не видела, расстроился от предательства своего тайного покупателя? — Я не должна была умереть! — заявляет Соня, делая шаг вперед, явно переходя в наступление, но Паша, едва уже на ногах стоящий, даже и бровью не ведет. На понт его не взять. Не сейчас точно. Уже не получится, — это всё из-за вас, блять! — Остальные тоже, — парирует он, ухмыляясь, и мотает головой. Пот течет так обильно, что капли брызгают с волос, растворяясь в здешнем сумраке, — что на это скажешь? — Моя казнь была показательной, — отвечает убитая, проигнорировав откровенный наезд. — Кому же? — Вам, кому еще, — она скалит зубы и складывает руки на груди. Медиум кашляет и вновь вытирает лоб уже и так влажным запястьем. У него нет времени, нет, блять, времени, — не догадался? Держаться от этого всего надо подальше. Уносить ноги, пока они еще с вами. Но прямых указаний вы, кажется, не понимаете. Долбоебы. — Закрой рот, — вновь начинает злиться медиум. Соня явно опять выводит его из себя, провоцируя на эмоции, которых не осталось. Перед глазами всё всплывает флешбеками — и мрачный подъезд, и мрачная Нева с глазами навыкате в её толще, и резной забор. Его начинает лихорадить — вместе с воспоминаниями пришел озноб, забрав духоту. Как же мало времени, — я тебе сейчас… — У тебя нет здесь власти! — довольно говорит ему девушка, не сдерживая улыбки, — и ничего ты мне не сделаешь. Даже если захочешь. На себя посмотри сначала, — Паше не хочется. Он знает, что выглядит омерзительно, — уже почти мокрый насквозь, с трясущимися от напряга коленями. Сомнительное зрелище, — тебя ноги не держат. А ты мне тут пиздюлей давать собрался. Пришел такой гордый, весь из себя, а что на деле? — Отвечай на вопросы. Хватит препираться, — Паша глотает ртом воздух и чувствует, как по спине стекает сразу несколько капель пота, мгновенно укатываясь за пояс джинсов. Голова была невероятно мутной. Такое ощущение, что парень находился под раскаленным солнцем в какой-то пустыне. Хотелось пить, а от слабости вело. Его кости и мышцы готовы расплавиться и стечь куда-то вниз, утягивая за собой мешающуюся одежду. И медиум не выдерживает. Его всё-таки тянет в сторону от головокружения. Боль мгновенно отдается где-то в районе поясницы, и Паша тихо стонет сквозь сжатые зубы. На большее сил нет. Видимо, он впечатался в дверь, а ручка, так некстати оказавшаяся на ней, решила поздороваться с его спиной лично. Личадеев моргает и сползает по твёрдой поверхности вниз, чувствуя, какой же он насквозь мокрый. И слабый. В и так почти полной темноте мир помутнел, пошел чёрными пятнами, но Паша собрал остаток сил и сжал зубы, ощущая солоноватый привкус на языке и губах. Тоже мокрых. Картина немного прояснилась, — рассказывай дальше. Как нам выйти на того, с кем ты вела светские беседы? Как это связано с водой? Кто это? — Времени у тебя маловато, дружок, — она осматривает его скептически, — боюсь, что мой рассказ оборвется на самом интересном месте. — Я тебе не дружок! — почти рычит Паша от бессилия и откидывает голову на злосчастную дверь, поджимая к себе ноги. Ему кажется, что это конец. Какой тут добраться до того лифта, откуда он пришел? Он даже на ноги не сможет встать. Их он, кстати, уже не совсем чувствует. Зато видит, какие джинсы мокрые от пота. Он будто в душе прямо в одежде мылся. Отвратительное ощущение грязной и сальной кожи и волос осели на рецепторах. Безысходность. Ему надо вернуться назад. Надо вернуться назад. А он сидит здесь, так толком ничего и не узнав. Самый яркий пример бесполезного человека на всем белом свете. А если говорить про белый свет — не факт, что он его увидит. Личадеев чувствовал себя каким-то иссохшим стариком, который приготовился к смерти. Слабость растекалась по телу изнутри, как пот по коже — снаружи. Медиум чувствовал, что смерть так и приходит. Как же смешно. Умереть там, где грешники отбывают свое после гибели. Почти что сборник анекдотов в «Комсомольской правде», — говори. Говори, блять! — перед глазами вновь мутнеет. Паша злобно стирает пот с мокрого лица грубым движением и пытается в полутьме рассмотреть силуэт Сони. Выход ей открыт. Сбежать может в любую секунду. Но всё равно стоит и, сука, наслаждается его мучениями, — что нам делать дальше? Как нам выйти на того, кто убил и тебя, и остальных. Умоляю. Скажи! — медиум действительно уже умоляет, закрыв глаза. И даже голос повысить не может, сил не хватает, — хоть что-то, — он сипло кашляет и ставит лампу на пол, но пальцы не разжимает. Зачем она ему, если скоро он совсем погрязнет в темноте. Один. И, может быть, даже не вернется назад. — Правда тебе не понравится, — Факеева улыбается. Паша не видит, но понимает по голосу, что она очень и очень широко улыбается, — правду всегда принимать тяжело, а такую — особенно. — Я приму. Только скажи, — просит Паша и уже даже руки не поднимает, чтобы убрать с лица мокрые волосы и очередные капли пота, стекающие по вискам, — пожалуйста. — Мне так тебя жаль, — честно признается девушка, вскинув брови, — едва живой сидишь. А я вот неживая. И мне хорошо! — кажется, этим она пыталась разозлить медиума, но тот даже не дернулся. И даже не послал. Сил нет. Вроде бы здесь, слушает её, но уже молча, — может, со мной останешься? Тут же лучше. Зачем тебе эта реальность? — Паша приоткрывает глаза и сипло дышит. Как же тяжело. Жарко. Голову будто сжимает обручем. В ушах наконец-то начало стучать. Он не вывозит, — ну я же знаю, что ты устал, — медиум замирает от её слов, даже дышать переставая, — ты знаешь, о чем я. Ты не раз думал о своей смерти. Тихой — как и вся твоя жизнь для других. Никому бы хуже не стало, понимаешь? — парень опускает веки, но продолжает молчать, — а здесь хорошо. Никаких потребностей. И одиночества нет. Есть я, и… много кого еще. Суицидников в Питере много. И не только их. Сам видел. Куча. Все хотят полакомиться тобой. Ты такой тёплый и сладкий для них, такой желанный и долгожданный, — Паша кивает. Как же хорошо звучит. Беспечная и спокойная жизнь, о которой он так мечтал. Ему ничего не будет нужно. Ему никто не будет нужен. И боли на сердце не будет. Как может болеть то, что не бьется? Личадеев молчит, наверное, около минуты, чувствуя, как ему становится только хуже. Он не может больше терпеть и отталкивать то, что его накрывает. И это он не о чувствах. — Завали ебало, — просит Паша не очень вежливо и устало вздыхает, всё-таки приподняв руку и умывшись тем, что с него натекло, — на эту тему. И говори. У меня есть несколько минут. Или меньше. Если и сдохну, то хоть узнаю, что спросил. — А ты хорош, — Соня признает поражение, приподняв руки, — может быть, даже слишком. Хвалю. — Быстрее! — медиум понимает, что почти всё. Он уже даже голос девушки слышит будто сквозь какой-то шум, нарастающий постепенно, но очень отчетливо. Он не может больше вывозить, не может сопротивляться. Чем сильнее держится — тем сильнее его отталкивает. — Я уже тебе сказала, что правда бывает болезненна, — девушка ухмыляется. Паша её почти не слышит. Он напрягает слух, чтобы разобрать каждый звук, исходящий из её уст, и сильнее вцепляется пальцами в фонарь, с которым он сюда и пришел. Он его привел. Пусть выведет обратно — туда, где есть свет и жизнь. Существование во мраке — явно не его, — соваться вам никуда не надо. Он сам вас найдет, когда время придет. Ты все узнаешь первым, обещаю тебе! Тебе всё понравится! — она улыбается, судя по голосу, явно улыбается, — не хочу ничего такого сказать, но советую глаза далеко не забрасывать. Всё не только сложнее, но и ближе, чем ты думаешь. Почти что поверхность. И даже не водная, а обычная. А еще… Это было последнее, что Паша смог услышать. Приятный и высокий голос Сони утонул в гуле, который раздавался в ушах. Парень не мог больше сопротивляться. Он так хотел спать… Даже глаза не открыл. Всё. Будь что будет. Мир расплылся как-то частями. Сначала пропала Факеева, её голос и облик, который стоял даже перед закрытыми глазами. Затем медиум понял, что не чувствует ни ног, ни живота. Ощущение потерянности тут же поднялось вверх, забрав с собой шею и голову. Самой стойкой осталась рука, пальцы которой сжимали ручку фонаря до белых костяшек. Сквозь опущенные веки Паша видел свет от него — тёплый и живой. Родной. Он пропал самым последним, когда даже руки уже не ощущались.