Две минуты до полуночи

      Апрель потихоньку так и тек. Середина весны встретила их совсем не по-весеннему. Теплее становилось с каждым днем, но с недавних пор (уже дня три как) зарядили дожди. Не тепленькая морось, а ледяной и колючий ливень. Юре даже не захотелось и носа из дома высовывать, потому что все эти дня кто-то там наверху будто забыл выключить душ. Лило безостановочно, иногда затихая, иногда усиливаясь, и Музыченко всерьез задумывался о покупке лодки. Как раз на двоих, чтобы на иной транспорт не тратиться. Петербург обещал стать Венецией, но на четвертый день засияло солнце. Всё по канонам. Как на четвертый день созданы были светила на тверди небесной, так и на ленинградском небосводе стало ясно. Асфальт не мог высохнуть сразу, это понятно, но у Юры хотя бы появилось адекватное настроение без раздражающей серости. На работу к концу недели он ехал в приподнятом настроении даже раньше, чем нужно было. Светало рано, когда Музыченко к метро выкатывался — уже вовсю жизнь вокруг кипела. В тот день Юра из дома выперся вместе с Пашей, которому было к девяти тридцати в универ. Сам Паша, кстати говоря, наконец обещал заскочить вечером в театр. Настроение у Музыченко поднялось еще выше — мало того, что они и в метро по работам и учебам разъезжались вместе, так и домой попрут в синхроне. Можно будет в магазин зайти, так как в субботу и воскресенье будет банально не до этого. Это, оказывается, намного проще, чем каждому по-отдельности заскакивать по мелочи. Юра привык, что ходить надо часто и мелко. С Пашей же всё иначе было — редко, но крупно, закупаясь сразу на неделю вперед минимум. Почти как женатая пара. Кикир встретил его в курилке около театральной лестницы с боевым настроем. Юра ему руку приветственно пожал и тоже в карман за пачкой полез. Анисимов уже даже без костыля передвигался спокойно. На всякий случай носил с собой палку-держалку, но демонстративно не пользовался, «случайно» забывая где только можно было. О травме напоминал только наколенник, ногу прочно фиксирующий в суставах. Но Саша уже и с ним свыкся спокойно, особых неудобств не было. Жаловался он только на то, что там всё преет и адски чешется. Снимать пока что нельзя, еще срок не прошел. — Чё, как жизнь? — спрашивает Музыченко с интересом, когда вторую затяжку делает. - Как будто не виделись давно, — ухмыляется тот в ответ и одергивает на себе пальто. Сегодня светило солнце, но ветер поддувал из самых неожиданных мест, принципиально вонзая нож в поясницу. Вроде идешь-идешь — нормально, а потом как задует, так сразу еще один слой одежды надеть хочется, — да всё потихоньку, — тот пепел стряхивает и голову задирает, — пиздец, весна. — Уже весна, — повторяет Юра за ним машинально и тоже на небо смотрит сквозь очки солнечные. Действительно. Даже не «уже весна», а «ахуеть, весна», — как-то быстро время так пролетело. Вроде только зима недавно начиналась… — Я вроде бы только недавно на костылях научился бегать, а уже, вон, — он ногу показывает больную и по колену стучит. Раздается характерный звук удара по пластику, — если бегу, то в сторону поправки. — И так вся жизнь пройдет, — усмехается Музыченко в усы, а Анисимов, стоящий рядом, глаза закатывает. У него роскоши солнечных очков нет, взгляд прослеживается кристально. Это Юра может себе позволить хоть с щелками над зрачками ходить, никто ему и слова не скажет, потому что не увидит. — Не начинай, бля. И так тошно, — отвечает тот и снова затягивается. Юра медлит, а потом кивает. Действительно. Тошно. Между ними до сих пор какая-то неловкость висит. И скрипач совершенно не знает, как это исправить. Само собой, всё, что с ними случилось, было настоящим. Нога же у Анисимова не просто так сломалась. Соня же не сама себя по кускам развесила в зрительном зале. Непотребства в квартиру у Юры, когда Паша в мир иной путешествовал, не сами собой происходили. Всё это было не дурным сном, не выдумкой больного воображения, не групповая шизофрения. Но говорить об этом всём возможности не представлялось. Проблема разрешилась, гештальт закрылся, все призраки были упокоены насовсем. Всё вернулось на круги своя, было не до мистики. Музыченко остро ломало по мистическим байкам, но вокруг него была такая тишина, что он был готов поверить, что это было самым страшным на свете сном. Кикир не спрашивал ничего, старался особо не вспоминать. То ли случайно, то ли специально. Отношения с ним не ухудшились, не стали другими — из них просто пропала любая паранормальная составляющая, по которой Юра так тосковал. Но умом понимал, что бесконечно кости перемывать событиям последних двух месяцев не выйдет. Тема себя изжила, пора двигаться дальше. Если про мистику Кикир разговаривать не хотел, то про Юрины отношения с Пашей мог пиздеть часами. Он был тем самым другом, которому хотелось быть посвященным во все пидорские дела. Музыченко себя чувствовал героем «animal planet» и на разговоры отвечал не всегда охотно. Иногда казалось, что тот знает про них больше, чем они сами. Интерес Анисимова был понятен — он был свидетелем всех-всех подвижек в их отношениях, ему хотелось знать всё-всё и немного больше. Больше всего его интересовало, как Юру так могло переклинить за достаточно короткий промежуток. Музыченко ломался сначала, а потом рассказал, что ничего не переклинило. Он никогда не был против подобного, просто на жизненном пути не встречалось парней, которые оказывались интереснее и глубже, чем любая девочка. Никаких пошлостей — «глубже» для Музыченко была именно степень комфорта и количество тем на обсуждение. Вот с Пашей ему комфортно больше, чем на сто процентов. Они могут идти и молчать, будет комфортно. Могут общаться, будет комфортно. У Юры так было и до Паши, само собой, даже вне романтических отношений, но тут было что-то однозначно магическое и невероятное, раз произошел щелчок — и Личадеев резко стал интереснее всех на свете. Мир не замкнулся окончательно хотя бы потому, что Музыченко не был мудаком. Он знал эту тему, что если у друга появляются отношения, то друга у тебя больше нет. И поэтому старался сделать всё, чтобы такой хуйни не произошло. От Паши он отлипал в рабочее время, проводя его либо с собой, либо привычно по-старому. У них есть время друг на друга после. Отдыхать от постоянных тёрок рядом, пусть и безобидных, тоже надо. День пролетел более, чем незаметно. Юра отсидел репетицию, в кулак угарая с какой-то хуйни на ютубе на соседнем кресле с Кикиром, а в перерыве даже успел заскочить к Вадику. На майские планировался полный пиздец в концертной сетке, поэтому страдал тот за троих. Музыченко его даже тревожить было жалко. Поэтому он молча принес ему кофе, надеясь, что коньяку тот плеснет себе сам, и бутерброды, наделанные Анечкой, которые еще с обеда не лезли, и ретировался, отдав честь. Рулёв проводил его воздушным поцелуем, который Юра тут же отправил обратно. Вместе с тем из универа приехал Паша. Сложилось всё в одно — его раньше и с пары отпустили, и репетиция оказалась чуть короче, чем планировалась. И именно поэтому Личадеев отписался коротко, что Мустаев его к себе на ковёр вызывает за какими-то своими нуждами. Юра, увидев это, только непонятливо отписал «ок» и захлопнул футляр с инструментом. День прошел быстро и бестолково, но всё равно потихоньку накатывала усталость. Встретились они с Пашей у лестницы в «Лицедеи» минут через пятнадцать. Юра неторопливо докуривал уже вторую сигарету, наблюдая за поплывшим предзакатным небом, когда Паша выскочил из театра, наспех запахивая на себе пальто. По вечерам было прохладно. Но хотя бы без дождя, который успел заебать за все прошлые дни. Музыченко бесили только ботинки вместо кроссовок. Для вторых уже самое то, но километровые лужи-обманки, в которые ты по колено можешь провалиться без прокачанной ловкости, мешали их надеть. Паша же на это всё наплевал, видимо, еще в утробе. Музыченко даже не проследил как-то особо, когда они утром собирались, не до того было. А сейчас заметил, как тот из двери в кедах весенних выскочил. Состроил морду недовольную, уже готовясь высказать всё, что он об этом думает, но медиум, видимо, поняв, что сейчас будет, мотнул головой и заговорил первый. — Пойдем, — он рядом замирает, руки в карманы пропихнув, и Юра соглашается кивком, уже думая о том, как они будут бесконтактно перебираться через громадное разливное море на Кировском. — Тебя Даня на мозг капал? — Музыченко, уже немного раздраженный мелкой деталью в Паше, начать решает издалека, когда они до метро неспешно пускаются. Хочет еще одну сигарету раскурить, но потом забивает, когда руки к пачке тянутся. На мозг Мустаев капал всем регулярно. Кому-то больше, кому-то меньше. У него шизофаза на прямую от погоды и температуры зависела. Обычно к весне всё обостряется, но тут, наоборот — тот утихомирился и особо всратого говна не вкидывал, залег на дно и не беспокоил людей по поводу и без. Удивительное рядом. — Ага, — тот кивает и носом шмыгает суетливо. — На тему? — Да на тему всего подряд, если честно, — тот выдержал паузу, перескочив через мелкую лужу, — Смирнуха уволилась, оказывается, — медиум снова кивает, увидев, как Юра на него посмотрел, — я тоже охуел. Но она даже не в Питере. Давно уже. У неё со здоровьем что-то, если я верно понял. Мустаев не особо хотел рассказывать, а я не настаивал, — а вот этому Юра не удивился. Понятно было еще с кончиной Сони, что и Анечка так просто не отделается. Она, по словам Факеевой, тоже начинала играться со всей этой чёрной магией, залипать на побрякушки, но слилась, когда появилась ответственность. И до сих пор разгребает последствия. Юра знал, что некоторое время она вообще была в больнице в родном городе. Сейчас, вроде, уже дома, но всё равно не горит желанием вострить лыжи обратно, — Даня позвал, чтобы место её предложить. — И ты, конечно же, отказался, — Юра вздыхает тяжело, когда они замирают около перехода на ту сторону. Движение к вечеру было оживленным, а постоять минутку совсем не в падлу. — Отказался, — Паше и на своем месте было хорошо. Ну по его рассказам. С большей работой приходит больше шишек. Медиум в них не нуждался — от жизни и так было столько, что хоть варенье вари и жри за обе щеки каждый вечер. — На твоем месте я бы согласился, — неуверенно начал Музыченко в момент зеленого подмигивания светофора. Он за локоть Пашу тянет, чтобы тот в лужу не влез. Перед собой он даже не смотрел. Как и всегда, впрочем. Тот дергается и легко себя потащить дает, — там платят больше. Намного больше. Конечно, и появляться надо будет почаще, но оно того стоит, мне кажется, — Личадееву было достаточно продемонстрировать свое лицо раз в пару дней, получить пятиминутный сюжет с готовыми нотами, которые ему надо будет сыграть. На этом всё. Считаешься своим, имея минимум контакта с окружением. Репетиций хватало от силы три, чтобы разобраться в обязанностях. Смирнуха же в их коллективе была всем и сразу — и актерила потихонечку-помаленечку, и хореографией занималась. Но в основном, конечно, гримировала и была на подхвате у Вадика. С полутора годами театрального, ясен хер, на роль актёра первого плана претендовать не стоит, но Паша даже и на задний план пока что не рвался. Его всё более, чем устраивало. — Я подумаю, — уклончиво отвечает медиум, когда они поворачивают к метро. В его лице Юра всё читает без слов. Они с Пашей поймали неплохой мэтчинг — и именно благодаря ему Музыченко зачастую понимал, о чем тот может думать в тот или иной момент. И знает, чем тот может прикрыться. — Ты хочешь уволиться? — спрашивает Юра, решившись не заминать эту тему. — Наверное, — моментально раздается от Паши вместе с тяжким вздохом. Он молчит несколько секунд, а потом начинает вновь, будто извиняясь и оправдываясь, — а что мне там делать? Точнее, у нас. Я пришел же не работать изначально, меня другое привлекло. Ты и сам знаешь. Но тут другое более важно. Что мне делать вместо того? Куда мне идти? Я не думаю, что я экстренно найду что-то с моим графиком учёбы. Меня везде нахуй пошлют, кроме «Лицедеев». — Пошлют, — соглашается Музыченко. Кому и где он нужен будет на два дня в неделю? Да даже если и на три. Что делать с учёбой? Паша не может все выходные заниматься писькопинанием. Его выпрут раньше, чем он начнет ебланить. — Мне надо на что-то жить. На эти ебучие три тысячи я только хуй пососу. Да и то, знаешь, не твой. За ту же аренду студии я не смогу вкладываться, потому что такой суммы у меня попросту не будет. — А я на что? — спрашивает Юра как-то обиженно и немного раздраженно. Ему было не сложно первое время поддержать Пашу финансово. Слава богу, было чем. Можно пожить чуть-чуть в ужимках, ограничить себя в чем-то. Сильно-сильно ограничить. Проживут, не растают. Это же не навсегда. Такой образ жизни в смысле. Там урезать, там урезать. На словах вообще ничего сложного. Музыченко только недавно совсем выкарабкался из бедности, он знает, что такое жить на тысячу в полторы недели. Ни пукнуть лишний раз, ни пива не попить. — С такими предложениями сразу нахуй иди, — моментально пресекает начатое Паша, когда они тормозят у метро на перекур. Небо на Петроградской пестрило, путаясь в облаках и линиях проводов. Так же, как и путались люди друг в друге. Здесь почти всегда было людно, не только по пятничным вечерам. Они специально занимают почти что укромный уголок за входом в метро, чтобы не мешать бесконечному людскому потоку, и растворяются в многоликом одиночестве в толпе. — Ну и пожалуйста, — передразнивает его Юра таким же тоном, — я бы не предлагал, если бы не мог. — Я не собираюсь сидеть на твоей шее. Это даже не обсуждается, Юр. И даже не думай мне предлагать подобное, — Паша пепел стряхивает вниз и тут же подошвой затирает раздраженно. Медиум начинал заводиться, Музыченко это очень хорошо видел. А от его упрямства жопа воспламенялась сама собой. — Если ты не хочешь так, то я не знаю, как по-другому. — Как только узнаю, сразу же тебе сообщу, — смотрит тот недовольно, а потом взгляд прячет. — Упертый, блять, баран, — вздыхает Музыченко негромко, но так, чтобы тот услышал. Сигареты они докуривают в молчании, наслаждаясь звуками многолюдного вечернего Петербурга. Дома Паша рано заваливается спать, даже не поев толком. Юра знал, что тот короткий разговор у метро его запарил. И та ситуация, в которой он оказался. Музыченко понимал, что сильно его так ебет. Он не видит особо смысла оставаться в «Лицедеях», потому что миссия, с которой он пришел, была выполнена. Но скрипач в корне не согласен был с тем, что Паша там не прижился. Без Паши уже не то будет. Он привык к нему и его присутствию, к его участию. И к отсутствию в промежутках. И наверняка не только он. Но Личадеев и из-за денег тоже парился. Зарплата была небольшой, вместе со стипендией хватало аккурат на жилье с едой без изысков ради небольших пиров и кутежей в течение месяца. А в случае увольнения даже на аренду хватать не будет, Паша прав. Ситуация безвыходная и малоприятная. Юре, конечно, само собой проще. Со стороны всегда проще. Вот только Личадеев с этой проблемой существует, а совсем не Музыченко. Это его головная боль, его переживания, а скрипач и доли прочувствовать не сможет, даже если захочет. Есть у проблем особый какой-то пунктик эмоциональной привязанности. Даже не так. У людей своя эмоциональная привязанность к проблемам. Это только их проблемы и потери, только их, больше ничьи. Для любого глазеющего и страдающего вне проблемы любая преграда — это банальная задачка на тему её решения. И именно поэтому для Паши она пока что кажется неподъемной. Юра, расстилая диван, пока тот в ванной за личными нуждами заперся, подумал о том, что завтра с ним надо будет поговорить еще разок, когда тот остынет головой с мыслями. Может, это просто кризис одного дня в силу пятницы. Музыченко тоже уже заебывался постепенно с течением дней, поэтому понимал, что не ему одному бывает хуево к выходным. Пусть поскандалит и покапризничает немного, всем иногда бывает полезно. Авось и мысль какая умная в голову придет. Чем спокойнее и рациональнее к проблеме подойти — тем мизернее она тебе покажется. Когда Личадеев пришел, Юра залипал в ноутбуке, не собираясь пока ложиться на боковую. Он вроде бы даже выспался с утра, вновь заваливаться не хотелось. Если ляжет, то точно уснет, даже если не хочется. А вот медиуму не просто хотелось, он пришел именно с этой целью. Разделся и улегся, по привычному, к стенке, одеяло натягивая до груди. А потом, полежав так несколько минут, притирается к Юре осторожно, глаза прикрыв. Пробует, не оттолкнет ли тот его после небольшой склоки у метро. Но для Музыченко это даже не маленькая ссора — разумеется, на медиума он и не думает обижаться. Засыпает тот быстро, убаюканный чужой рукой, по голове наглаживающей, и едва слышным бубнежом документалки, которые Юра в последнее время полюбил смотреть на ночь глядя.

***

— Холодно сегодня. — Угу.       В воздухе было до омерзения влажно и озябло. Юра всё в куртку свою кутался и руки пытался согреть дыханием. Пытался и зажигалкой — но как-то бесполезно и совсем не тепло. Ночь у них над головами была звёздная-звёздная. Музыченко даже считать начинал, но сбился на сорок третьей и чуть вниз носом на ровной дороге не полетел. Пахло влагой и хвоей. Сухая дорога далеко вперед простиралась сквозь смешанный лес, утонувший в полуночной тишине. Ни машин не было, ни людей других. Только одни они на пустой дороге и куча-куча рассыпчатых звезд, как крошек от печенья. — В автобусе тоже прохладно было, — подмечает тот негромко, а Музыченко кивает. С автобуса их ссадили минут тридцать назад, что ли. Но там хотя бы было ощутимо безопаснее из-за крыши над головой. Тут только бескрайний небосвод и мороз со свежестью, до костей пробиравшие. — Надо бы найти, где ночь поспать, наверное… — Да зачем, — отвечает тот флегматично, — тут пути всего ничего. К рассвету дойдем уже. Раньше дойдем — раньше будем. — Тоже верно, — нелепо Юра бормочет не впопад, чтобы паузу в их диалоге забить, и всё руками себя растирает. Становилось еще более неуютно — из лесной чащи по обе стороны дороги на него то и дело кто-то смотрел. Музыченко постоянно казалось, что чьи-то глаза внимательные, мелкие и закругленные, постоянно из темноты еловой смотрят. Моргают быстро, боясь пропустить. Следят за каждым движением. А потом, спустя некоторое время, Юра понял, что ему не казалось. Если бы не редкие фонари, то он, наверное, уже бы давным-давно навернулся. Нагнать спутника было тяжело. Ноги у того были длинные, шагал он резво. Юре приходилось жесткий темп держать, чтобы тот без него не ушел. Музыченко совсем не прельщало остаться здесь в одиночестве. Из леса на него смотрят всё внимательнее, а тьма сгущается всё крепче. От нее спасают только фонари нередкие, цепочкой им путь освещая. Где-то вдалеке их уже нет совсем, не виднеется. С каждым пройденным километром ощутимо темнее становится. И тяжелее идти — будто гири ни щиколотках висели, заставляя силу на переставление ног тратить. Юра устал. Мелкая мошкара, летающая прямо под светом, все менее различимее виднеется. Остается только мрак, варевом собирающийся по уголкам плоскости, и холод лютый, заставляющий кости чечётку плясать. Если не все, то челюсть точно — у Юры уже зубы болеть начинают от своего же размеренного стука. — Куда мы так торопимся? — спрашивает Музыченко, вдыхая глубоко. Он замер, чтобы мошек под очередным столбом рассмотреть, но потом понял, что тот его не ждет — ускорил шаг и понесся дальше. У Юры выбора не осталось больше, как рвануть следом, чтобы расстояние сократить. — Меньше знаешь — крепче спишь, — бурчит тот недовольно. Ему не нравится, когда он задает такие глупые вопросы. Каждый раз начинает раздражаться и смотреть неприятно, будто тот что-то обидное сказал. У Юры и в планах такого не было. Это не тот человек, которого ему хочется обижать и задевать. Кто-кто, а он подобного точно не заслужил, — пойдем уже. Музыченко кивает и обгоняет его даже на несколько шагов, выдыхая вымученно. В груди сразу же тяжело стало, будто он марафон бежал, а не несколько метров. В икрах тяжесть скопилась, по венам стенозом ноющим разошлась. Духота сгущалась, её кто-то по углам собирал, скреб по сусекам, и сверху намазывал густо. У Юры уже совсем не оставалось сил. Но тот, кто рядом мерно своим темпом шёл, даже и не думал замедляться. Скрипач вздыхает тяжело, раздраженно усы разгладив, и следом за ним пустился. Мельком на чащу густую посмотрел и вздрогнул крупно — глаза большие, на выкате, не человеческие совсем, уставились и смотрели, даже не думая моргать. Юра головой мотнул, шаг ускорив, и заметил, что ему просто показалось. Темнота, по краям дороги собирающаяся, как паутина приставучая, просто с ним в дурные игры играют, распаляя больное и воспаленное воображение. Всё в порядке. Да и он не один, к тому же. Они тут вдвоем. В автобусе с молчаливыми пассажирами, не смотрящими даже в их сторону, было намного некомфортнее, чем сейчас. Кто эти люди вообще, куда они едут — больше вопросов, чем ответов. Даже вне стен того потрепанного старого «Икаруса» лучше, чем внутри. Юра уверен, что пока он шаг бодрый держит, за ним следуя, то всё то, что ему периферическим зрением мерещится, даже и не подумает стать реальностью. — Юр! — Музыченко, в мысли погрузившись, вздрагивает испуганно, чуть ли не вскрикивая от неожиданности и напряженности, воздух пронзившей и натянувшей, и оглядывается. Голос знакомый позвал с тыла, оттуда, откуда они и шли так долго-долго, не жалея ноги с натёртыми пальцами. Юра, слюну проглатывая вязкую, вздыхает и пытается сердце угомонить, чтобы стук в ушах затих. Сейчас снова бежать придется, он наверняка отстал… Юра вперёд смотрит, как раз на ту дорогу перед ним, по которой они вдвоем шли. И замирает. Игоря уже и след простыл. Не было ни фигуры, во мраке растворившейся где-то в глубине пустой автотрассы, не было ни спины его широкой, в майке темной. И как только ему не холодно в майке-то одной… Музыченко назад оборачивается снова, откуда голос его окликнул. Никого. Вперед посмотрел, ощутив, как сердце рука тревоги долгожданно сжала. Тоже пусто. Остался только свет тёплый с мелкой жужжащей мошкарой, ночная хвойная прохлада и абсолютнейшая тишина. Юра остался под фонарём наедине с внимательными глазами, смотрящими на него из тёмной еловой чащи.

***

      Юра от этого сна просыпался уже не первый раз. Всё было стабильно — чувство тревоги, в дремоте, с головой накрывшее, оставалось с ним и после пробуждения. Совсем не до крика и не до подскакивания на кровати в холодном поту. Но осадочек был неприятный, если не совсем мерзкий. По ощущениям — будто пощечину крепкую дали без объяснения причин. Первый раз, когда подобное приснилось, Музыченко заперся в ванной и сразу под ледяной душ полез, голову пытаясь в кучу собрать, и смыть с себя всё то, что на него грязью мерзкой налипло после такого тревожного сна. Получилось ловко, и в кухню Юра вкатился почти что новым человеком. Попил кофе тихо, стараясь Пашу не будить раньше времени (половина седьмого всё-таки на дворе), и потом, ближе к полудню, и вовсе почти забыл о поганом сне. Второй раз он приснился меньше, чем через неделю — буквально несколько дней прошло, как Юра, только в сон погрузившийся вроде бы, проснулся от чёткого ощущения, что глаза из лесной чащи переместились в самый тёмный угол их комнаты. Музыченко подскочил и моментально на кухню рванул, чтобы включить свет и посидеть, попить водички, ноги протянув. Было еще более погано, чем в тот раз. По ощущениям, даже душ не поможет, только отрубание головы или пуля сразу в сердце, чтобы не мучаться. Юра сидел и тупил в пол еще некоторое неоднозначное время, в темноту квартиры из принципа не смотря, а потом медленно в комнату назад почапал. В голову сразу картинки поганые полезли той самой ночи, когда Паша влетел к нему, дверь с петель сняв парой сильных ударов. Этот самый Паша, успев свет зажечь, сидел на диване и сонно хлопал глазами, на Юру уставившись недобро и как-то хмуро. Музыченко даже стыдно не было — он не виноват в том, что и ему какая-то гадость с осадком сниться начала. В качестве успокоения и невербального знака, что всё в порядке, Юра того в лоб чмокает и спать укладывает почти что силой. Паша в полумраке смотрел недоверчиво и уныло, а потом всё-таки уснул, на другой бок повернувшись. Когда кошмар приснился в третий раз, еще более яркий, чем все остальные, Юре хотелось выть и лезть на стены. Повезло, что Паша ускакал в универ рано утром, оставив Музыченко в незапертой квартире наедине со своими демонами и странными играми сознания. Скрипач чуть с ума не сошел в то утро — он сам себе безумного напоминал, который только-только отвыкнуть от подобного успел. Он полтора года почти что страдал от предыдущих ночных ужасов, тело сковывающих. Первое время Юру тоже хуевило, но не так сильно. Тогда Юра просто не знал, с чем он столкнулся. А сейчас знал. И он больше не хотел повторения. Юру и на работе весь день мутило. Он не мог на месте нормально усидеть, постоянно мысли не в то русло утекали. Голова была забита тревожностью и расцарапанными остатками сна, въевшимися на подкорку. Музыченко было тяжело вспоминать тот ужас в тот момент, когда он один оставался, наблюдая только за тем, как наблюдают за ним еще более внимательно. Прошлое нарывало, как расхристанная царапина. От образа Игоря, такого живого, хоть и мрачного, всё в душе кульбит за кульбитом делало. Юра не знал, от чего так плохого было — от постоянных переживаний или образа друга и старого знакомого, без ножа режущего. И то, и то душу тяготило настолько сильно, что Музыченко с репетиции позорно сбегает. Анечка смотрит на него перед ходом в упор — и Юра, естественно, рефлекторно тычок в спину чувствует. Та, кажется, уже в курсе, что на его ментальном фронте опять не всё в порядке. Юра уже сам себя заебал, не опять, а снова. Как легко его, оказывается, из устойчивого, казалось бы, положения вывести. Скрипач себя ощущал на катке на босую ногу — мало того, что холодно, так еще и хуй устоишь нормально. Сбегает Юра к Паше под предлогом внезапно обострившихся романтических чувств. Отчасти это было правдой — Музыченко продолжало хуевить, ему по-детски хотелось утопить своё внутреннее одиночество, всегда появляющееся, когда не всё в порядке, в ком-то. Но и с Пашей ему хотелось эти чувства разделить. В эти дебри Юра вообще старался не лезть. Эмоциональная боль настолько личная и персональная, что горло само собой сжиматься начинало. Он мог бы хоть простыни перманентным маркером расписывать и вешать у парадной, чтобы люди видели и знали о том, как ему плохо, он мог в колени Паше истерить и выражать недовольства, мог на людных улицах с рупором стоять и наболевшее высказывать. Вот только это ничего бы не поменяло. Восприятие личное и только твое собственное — чужое «я понимаю, что это», никогда не сравнится с искренними и неподкупными нарывами боли и негатива, поражающими голову, как нож, воткнутый в одну из пазух прочно и по рукоятку. Утешение Юра находит в «свидании» — так, как он сам его и назвал. Пашу он зовет посидеть в парке недалеко от института, как раз там, где они гуляли, когда только-только на новый уровень в отношениях скакнули. Паша не отказывается, исключительно наоборот — поддерживает руками и ногами. Заодно предлагает взять попить и что-то на закуску. Юре погано настолько, что он даже бухать не хочет, алкоголь сразу наружу полезет, не решившись в желудке задержаться. Именно поэтому Музыченко Паше предлагает заточить по шавухе около пруда с уточками, на запивон взять по кока-коле или чаю холодному — что угодно, лишь бы не алкогольное. Паше, соскучившемуся по времени вместе, кажется, плевать абсолютно, что пить и где есть. Он тоже был в страшном-страшном заёбе. Вон, тоже не выдержал и с пар свалил, грозясь сигануть под машину, если остался бы там. Как они друг у друга плохие — взяли прогуляли остаток вечера, решив пойти набивать брюхо на пару. Личадеев тоже устал. В «Лицедеях» он всё-таки решил остаться, пока прёт, а с майскими, до которых уже было рукой подать, пёрло только желание послать всё нахуй. Он даже на Муху своего любимого ругался. Возвращался он поздно, угрюмый и сдержанно-нейтральный, не желающий есть и утолять жажду социализации. Юра специально никогда не лез и сам успокаивал нервы за просмотром документалок про слонов и космос, забивая голову полезным и интересным мусором. Паша же шёл в душ и чаще спать (после свидания с домашкой), а иногда ему что-то вставляло в голову, и вместо глупой писанины шел к плите. — Ты собрался ужинать? — спросил Юра скептически в ту ночь, кинув взгляд на часы. Время близилось к часу. Паранормальная активность буйствовала, это было видно во всей её красе. — Хочу котлет, — сдержано ответил Паша, сковородку почти чистую на плиту выставляя, — сейчас сделаем из того, что там осталось… — Муха, в этот момент некстати на столешнице сидевший и внимательно изучавший движение лопатки в руке хозяина, лапой к горячему потянулся, — Муха, блять, из тебя! Съеби! — кот, так заинтересованный лопаткой, от безобидного замаха в воздух дернулся и сиганул вниз, удирая в комнату быстрее, чем Юра успел заметить хвост взметнувшийся. В Пашином крике Музыченко чётко своё состояние распознал — всё держалось буквально на последней сопле при затянувшемся насморке. Муха зла на хозяина совсем не держал. Услышав, что на кухне заскребли вилки, вальяжно в помещение протопал, а потом о Пашины ноги стал тереться в ожидании подачки. Паша, вину заглаживая, половину своей котлетки ему с руки скармливает и довольно за ушком чешет — Муха лишь руки нюхает, жареным фаршем пахнущие, и облизывает шершавым языком. Юра, с внутренним равновесием и покоем наблюдая за этой картиной, не засыпает чуть на месте. Сели обедать, почти ужинать, они у того самого пруда Таврического сада. Состояние у Юры ни на йоту не стало лучше. Пришло какое-то странное моральное успокоение, прихватив с собой принятие ситуации, но не более. Паршивило до сих пор так, что, кажется, даже Паша заметил, что что-то было не так. Или он заметил уже давным-давно, но просто сдержанно молчал, зная, что может получить по шапке от Юры, который не всегда любвеобилен и сдержан. На его же беду. Шаверма, несмотря на ментальную мясорубку, оказалась более, чем вкусной. С той, что в переулке за Невским, конечно, не сравнится, но тоже очень прилично. Острая и насыщенная — всё, как Юра любит. В вечернем весеннем вечере пахло теплом и манящей свободой. Небо уже потихоньку сворачивалось, готовясь потемнеть до следующего появления солнца на своем горизонте, и поэтому закатные краски смотрели еще более ярко, чем обычно. Или это просто Музыченко в три пизды устал, и теперь подмечал прекрасное в обычном. Еще одно прекрасное в обычном — Паша, сидящий рядом. Тот ел так увлеченно ел свою шавуху, не обращая внимания на всё его окружающее, что, естественно, заляпался. Юра смотрел некоторое время со свойской и добродушной ухмылкой, наслаждаясь ситуацией, а потом, сделав укус, всё-таки не выдержал. — Пиздец ты чмоня, — с набитым ртом выдает Музыченко, завидев, что у Паши щека стала еще грязнее. Внутри нежные чувства всколыхнулись — именно к вот такому Пашке, настоящему, немного нелепому и своему. Юра решает не сдерживать своего любовного порыва. Он руку с салфеткой вперед подает, в чужие глаза заглянув, и протирает ему остаток соуса около губы, как отец нахулиганившему ребёнку, недовольно брови поломав. — Есть такое, — соглашается Паша кивком и прячет улыбку. К Юре не приебешься — тот ел аккуратно и чинно, будто в его руках была не шаверма, а пакет королевских креветок, — зато ты красивый. — Хитрюга. Сидели они на этой самой лавке еще долго. Паша уже колу свою допивал потихоньку, а Юра наслаждался острым и вкусным послевкусием, наблюдая за утками, разрезающими водную гладь от одного конца пруда до другого. И Музыченко почему-то показалось, что сейчас всё сложилось воедино для того, чтобы поговорить с Пашей. Еще пару дней назад скрипач и не планировал вводить того в курс дела. Ну снится ересь и снится. Поснится и перестанет, с кем не бывает. Но сейчас Юру это стало напрягать. Мягко говоря. После снов было пиздецки паршиво с отвратительным привкусом непонятных чувств, которые тот пытался в себе уже давно похоронить. Это Музыченко даже сам с собой разгонять не собирался. У него мысль о чувствах к Паше укладывалась долго-долго, растягиваясь не в голове, а ниже, до самой жопы, вдоль спинного мозга. Накидать заёбов сверху по поводу затоптанных чувств к Игорю, который уже никогда про них не узнает — похоронить самого себя под своей же больной головой. Именно по этой причине Юра особо не распространялся. Но сейчас всё казалось каким-то исключительным и неповторимым. Магия момента, что ли. И Музыченко даже не пьяный — ни капли в рот не взял. Для храбрости можно было, но Юра уверен, что бухло тут же наизнанку полезет уродливо и мерзко. Поэтому лучше не стоит. — Паш… — подает голос Юра со вздохом, когда солнце совсем село. Народ у пруда рассосался сам собой. Где-то там вдалеке в сумеречном парке кто-то проглядывался, но несмотря на это Музыченко чувствовал себя самым одиноким на этом ебучем свете. Личадеев, услышав, что его позвали, голову повернул, оторвавшись от рассматривания уток. Тот тоже залип на селезня, пытающегося такого же красавца за бок ущипнуть, — я поговорить хотел — в Пашином взгляде проскользнуло нечто странное, больше похожее на напряг, — ничего серьёзного. — Если ты так говоришь, значит, это точно что-то серьёзное. — Не знаю, — честно отвечает Юра, — мне просто кажется, что это больше по твоей части, — после этой фраза глаза у Паши совсем дикими становятся, — я поэтому и решил рассказать. Мне кажется, ты должен знать… — Я заметил, что в последние дни с тобой что-то не так, — уклончиво отвечает Личадеев, а Юра на это просто продолжает гнуть своё. — Мне снится очень странный сон, — Музыченко взгляд на гладь пруда переводит. В нем плескались огни закатного зарева, — уже третий раз. Он совсем не меняется, всё всегда одинаково. Меняется только степень моей паршивости после. С каждым разом хуже и хуже, — Юра вздыхает и ногами болтает, усаживаясь удобнее. С заходом солнца стало совсем прохладно. Конец апреля концом апреля, а по вечерам надо одеваться теплее, — сначала я подумал, что это просто какое-то совпадение и мои внутренние переживания. Но сейчас же я уверен, что это не так, — Паша его не прерывает. Терпеливо ждет, слушая внимательно, и Юре от его проницательного взгляда становится неуютно, — мне снится Игорь, — выдает Музыченко на выдохе, будто выплевывая. Медиум рядом только кивает, не рискнув вставить что-то своё, — и всё, что происходит во сне, пиздец какое странное. Мы с ним всё время вместе. Сначала едем куда-то, а потом идем. Идем очень-очень долго, через лес. Я пытался спрашивать, что происходит и куда мы направляемся, но Игорь постоянно шикал на меня, поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как заткнуться. Всё… Такое реалистичное. Лес этот, влажность, ночь, звёзды, фонари вдоль обочины. Мы вдвоем и кто-то, глядящий на нас из этого самого леса. Я жопой почти в этом сне чую, как на нас смотрят отовсюду, из каждого темного угла. Под конец каждого сна меня окликают. Первый раз я не понял, кто это был, второй раз задумался. В третий раз я был уверен, что тот, кто меня позвал — это ты, — Паша, до этого ногой болтавший, лежащей на другой ноге, замер и голову к Юре повернул, брови нахмурив, — ты меня отвлекал. Я оборачивался на твой голос. Потом к Игорю — и того уже не было. Я оставался совсем один. — Достаточно символично, знаешь, что живой я пытается тебя вытащить оттуда, куда тебя пытается отвести мёртвый, — глухо выдает Паша, отвернув голову от Юры, и задирает подбородок. У Музыченко от такой формулировки тут же в ушах застучало с тревогой непонятной. До этого момента он совсем об этом не думал. Игорь, ныне покойный, действительно в каждом сне тащил его за собой. И злился, когда Юра пытался что-то узнать. — Я не знаю, что делать, — отвечает Музыченко убито. Эта фраза Паши совсем на ноль свела возможность того, что сон был просто дурацким совпадением. Но, кажется, Юра изначально в это не верил, раз решил поделиться этим с Пашей. Паша же после его последней фразы замолчал, не отрывая глаз от неба. Вокруг пруда зажглись фонари, делая обстановку совсем личной и интимной, спасая от уже вечернего мрака. Он молчал, кажется, думая о чем-то своем, и Музыченко ему не мешал. — Наверное… — выдает тот, наконец, изломав брови, — наверное, можно с ним поговорить. Лишним не будет. Я помню, что ты давно хотел, — они уже пытались разговорить Архипова, когда никаких зацепок с нитками в их мистическом деле не было. Паша еще тогда предлагал что-то передать или дать возможность переговорить, но Юра героически отказался, сославшись на более важные дела. Сейчас же их больше не было. А проблема, повисшая в воздухе из ничего, осталось, — самое время, я думаю. После того, что я услышал, так точно. — А можно? — Нужно, — кивнул ему Паша вновь и тяжело вздохнул, посмотрев на время в телефоне. Уже восемь. Надо собираться домой потихонечку, — можем прям сегодня тогда, если хочешь. Только если дашь мне поспать пару часиков до полуночи. — Сколько потребуется, — кисло ответил ему Юра, искривив губы, а Личадеев, услышав его мрачную и кривую интонацию, просто аккуратно накрыл его пальцы своими. Только об одной мысли о том, что они запланировали сделать, у Музыченко к горлу противный ком подкатывал. Не то боль своя какая-то насущная, не то окончательно испорченное настроение. Конечно, надо закрыть гештальт окончательно и насовсем, чтобы не просыпаться более по ночам от подобных кошмаров. Но у Юры в голове не укладывается, что он действительно имеет возможность на разговор с самим Игорем. Тот, кто, блять, из-за его тупой башки и лишился жизни. Архипов-то точно в курсе. Непонятно, где он там — то ли на небесах, то ли еще где-то, то ли просто вне времени и пространства, зовущееся простым бытием, но ясно одно: он обязан знать, кто виноват во всем произошедшем. И от этого Юре только хуже. Как ему вообще в глаза после такого смотреть? Но тогдашний их разговор был вообще посредством Паши. Вот так, в принципе, Музыченко устроит. Передать что-то через медиума, который будет держать ситуацию под контролем. Звучит достаточно адекватно. Юра передаст извинения за всё-всё, что он натворил. Если Игорь разозлится, лавочку быстро прикроют, закрыв брешь между их миром и миром давно ушедших. Если на контакт пойдет — вообще супер будет. — У тебя осталось его фотография? Или. Еще лучше вещь. Тот же кошелек, в котором волосы лежали, — задает вопрос Паша, когда они пускаются к метро. Завыл противный и холодный ветер. — Фотографию мы испортили, — Юра помнит, что та была единственной. Можно, конечно, запариться, залезть в переписки и пойти распечатать старые, но стоит ли оно того, если медиум заговорил про кошелек. Если и он подойдет, то Музыченко даже париться не будет, — кошелёк остался, да. Он у меня дома как раз в ящике лежит, — Юра решил от греха подальше его с собой забрать. Не нравится ему, что он лежит в театре в столе. Постоянно глаз мозолит и напрягает. На это Паша только кивнул и полез в карман за пачкой сигарет, другой рукой натягивая капюшон пальто. После этого разговора о предположительном ночном ритуале Паша моментально закрылся в себе. По дороге домой, ни сказав более ни слова, он уткнулся в музыку в наушниках, закрыв глаза, а дома всё также молча сразу завалился на диван. — Разбуди до половины двенадцатого, — телеграфно попросил Личадеев. И на этом всё. Судя по звукам, отрубило того почти что сразу. Юра только руки успел помыть, будучи еще не в домашней одежде, так тот уже в подушку сопел, у стенки под одеялом свернувшись. Музыченко потоптался у дивана несколько долгих секунд, а потом с тяжелым вздохом стянул с себя толстовку и пошлёпал босыми ногами на кухню. Наверное, этому есть объяснение. Юра помнил, что на любые подобные сеансы нужно очень много ресурсов. Они же элементарно растрачивались на любое общение, на любое внешнее воздействие и на любой стресс. А у Паши этого говна в жизни, собственно, как у Музыченко, намного больше, чем в среднестатистическое время. Период у них такой. Весенний временный кризис, авитаминоз и аллергии. Всё в одном. Следующая пара часов стала почти что личной агонией для Музыченко. Он совершенно не знал, чем себя занять, кроме глупых самобичеваний. Хоть алкоголь в себя вливай, чтобы убавить звук внутреннему голосу, да нельзя. Юра помнит, что при любом контакте с паранормальным нельзя употреблять алкоголь любого рода по вполне ясным причинам. Спиртное может либо прогнать нечисть, либо разозлить тех, кто не подходит под это определение. Игоря «нечистью» язык не поворачивается назвать. Да и в целом сам процесс вызывал массу вопросов. Точнее, вызвал бы раньше. Сейчас Музыченко уже смирился, что у него такая жизнь и такая судьба. Теперь на повестке дня такие вещи более, чем нормальны. И это тоже очередной пунктик для загонов. Юра себе место не находил почти что до пятнадцати минут двенадцатого. Сидел на кухне, поджав к себе ноги, и бездумно вертел в руках кошелёк. Тишина угнетала, на него давили стены его же квартиры. До того тошно было, что Юра даже не мог отвлечься на что-то. Тугой ком волнения собирался в животе, заставляя крючиться от боли, пряча голову в коленях. Спасало только проветривание — в открытую форточку Музыченко докуривал уже десятую за два с небольшим часа сигарету. Они дали в голову не хуже, чем несколько банок пива, и Юра просто пытался наслаждаться ночной прохладой вкупе с едким табачным дымом, кутаясь в уютный теплый свет его кухни в квартире на Кировском. От сигарет уже болела голова. Ими пропахла и вся кухня, и весь Юра, и все его мысли, всё его сознание. Паша прервал его страдания — он появился в коридоре, когда Музыченко, потушив сигарету, уже планировал его будить. Юра через себя смог перешагнуть с огромным трудом. В голову закралась шальная мысль и вовсе не будить Пашку. Потушить свет и лечь под боком аккуратно, чтобы тот не проснулся и не провел никаких ритуалов. Бегал он так сам от себя часа полтора, будучи почти уверенным, что так и сделает, а потом попытался взять остатки яиц в кулак. Если не сейчас, то Паша сделает это завтра. Не завтра — так послезавтра. И вот эти Юрины страдания с ноющим от волнения животом растянутся на долгую вечность. Скрипач даже не уверен, сможет ли он уснуть после такого. А жить как дальше, когда знаешь так много? Вопрос решился сам собой — заспанный полуголый Паша появился в кухне, почесав подбородок в мелкой тёмной щетине, отросшей за двое суток, и приветственно мотнул головой. Отступать было поздно. — Это прям обязательно в этой квартире делать? — жалостливо спросил Юра, когда до полуночи оставалось минут пятнадцать. Паша, успевший быстро умыться и переодеться, уже рылся в своих вещах, перебирая какое-то паранормальное барахло.  — Ну если бы были другие варианты, то нет, — пожал плечами Паша. Он отодвинул ступней сумку, в которой рылся, и поднялся на ноги. В его руках Юра увидел свечку. Новую, неиспользованную, толстую и небольшую — буквально с палец длиной. В тот раз еще нужна была нитка и какая-то иголка — чуть ли не цыганская, Анечка все запасы свои перерыла, чтобы подобное найти. Их у Паши то ли не было, то ли тот не искал, — вроде всё. В комнате будем или на кухне? — Юра задумался. Больше мест в его квартире не было. В комнате можно забиться в угол у открытого окна на балконе, а на прокуренной вонючей кухне придется как-то усаживаться между столом и столешницей. Узко и неудобно. Но в комнате еще потом спать с той ерундовиной, которую они увидят. В тот раз их спасла закрытая дверь — кто-то очень настойчиво пытался попасть внутрь. В квартире у Юры дверей не было. От этой мысли внутри всё так жалобно заскрипело, что он почти завыл в голос. — Давай… Здесь тогда, — вздыхает Музыченко, успокоившись, и кивает в свободный угол около балкона. Спальня в его студии светлая, обои совсем не такие, как дома у Серговны были. Там сама комната уже настраивала на какое-то мистическое продолжение. У Юры же было спокойно. Никакой паранормальщины. Даже портить было жалко. Паша угукает негромко и приоткрывает балконную дверь. Тут же повеяло прохладой — на улице шумел мелкий дождь. Юре уже спрашивать ничего не хотелось. Он полностью был готов отдаться этому течению, наплевав на всё — и будь, что будет. Напрягало, правда, немного то, что для ритуала, который Паша проводил тогда, не хватало еще некоторых элементов. Но ему, наверное, лучше знать, что и как нужно делать. Паша точно разбирается. Музыченко же здесь просто маленький дополняющий элемент. Не так важно, что этот разговор нужен именно ему. Они по быстренькому перетрут детальки и разойдутся. Они усаживаются близ открытой двери. Юра неприятно ежится. Свет во всей квартире был уже потушен, горела только лампа около дивана, до которой было рукой подать. Голову в правую сторону Музыченко даже поворачивать не собирался — там застыл тёмный и беспросветный дверной проём в коридор. Сердце в груди усиленно марафонить начинало каждый раз, когда Юра вспоминал про то, что они сейчас будут делать. Даже дыхательная терапия уже помогать переставала. Скрипач начинал дышать тяжело, руки в кулаки сжимая, но нарастающая паника никуда не уходила. — Можно начинать, я думаю, — бросил Паша тихо, когда время почти подступило к полуночи. Юра издает тяжкий вздох и медленно кивает. Сердце снова забилось на ударов двадцать быстрее, ощутимо погнав кровь в более напряженном темпе. Это моментально дало в голову и в виски, заставив страх параличом в горле собраться, — не переживай. Твое беспокойство мне даже думать мешает. — Тебе легко говорить. — Не легко, — отвечает ему Личадеев не сразу. Все кольца Юра с себя стащил и отложил в сторону. Последнее, что сделал — проверил время на телефоне. 0:01. Теперь уже точно можно, Паша прав. Живот снова скрутило болезненным спазмом жгучего переживания. В очередной раз. Скрипач, едва сумев с ним совладать, переводит телефон в авиарежим и гасит свет. Они оказываются в полной темноте, всеобъемлющей и всепоглощающей. Юра сглатывает шумно и подсаживается ближе к Паше, напрягая слух. Спасает только сам Паша. Он бесстрашный и всесильный. Вон, в театре тогда первым к нечисти навстречу бросился в темноту, пока Музыченко яйца свои в бездонных штанах утерял. Бояться и правда нечего, пока тут сидит он. Он всегда был намного смелее и бесстрашнее. Не во всём, правда, но в подобном уж точно. Вакуума не было — за балконом продолжал гундеть дождь, Личадеев, сидящий чуть дальше, посапывал во мраке. Юра вздыхает прерывисто, а потом снова. Темнота начинала давить на воспаленное сознание. Паша медлил будто специально, заставляя привыкнуть к полумраку и себе, и Юре. Чиркает зажигалка — и тут же становится светлее. Свет от зажженной свечи уродливой тенью пролег по Пашиному лицу и отбросив на стену позади длинный-длинный искаженный силуэт. Юра моментально потонул в волнении. Это уже не раздражающее слизистую переживание, это то самое чувство, которое накрывает с головой, мешая дышать и держать пальцы без дрожи. Паника вернулась вновь в удвоенном количестве. Музыченко вытирает вспотевшие ладони о так и не переодетые джинсы и шумно вздыхает, когда ловит на себе изучающий Пашин взгляд. — Я спокоен, — бурчит Юра, на что медиум только вскидывает брови, — всё хорошо. — Не вытаскивай меня из сеанса, — Паша перекладывает кошелек в другую руку и наощупь нашаривает ножик, лежавший под ногой. Открепляет ножны осторожно и обнажает лезвие, сверкнувшее в пламени свечи. Рыжеватый огонёк мерно откидывал тени, чуть подрагивая от Пашиного дыхания, — что бы ни произошло. — А что-то может? — Сейчас увидишь, — бросает Паша небрежно, а Юра, вроде бы успокоившийся и почти справившийся с волнением, брыкается и испуганно таращится на замершего медиума. Внутри все взметнулось, набор органов сделал такой кульбит, что скрипач чуть не подавился — так сильно, что даже руки задрожали. Беспокойство возгорелось уничтожающим пожаром — Музыченко будто пламя охватило с пяток до макушки. — Что ты задумал, блять? — Тихо, — почти прорычал тот, ощетинившись и поморщившись, будто голос Музыченко был ему противен, — не мешай… — Паша, блять… — одними губами пробормотал Юра, оттянув руками вниз щеки. Захотелось протяжно завыть. То ли прям в голос, оттащив Пашу от этого дела, который на первый взгляд просто сидел, как изваяние, в подрагивающем свете свечи, сжимая в руках бумажник с ножом, то ли тоже замереть и застыть взглядом, наслаждаясь каждой хрупкой секундой. Паша смотрел прямо на пламя полупустыми глазами, будто находясь далеко не здесь. Дышал он медленно и глубоко. Как в трансе. Долго. Молча. Давяще. Закрыл бы глаза — Юра уверен был, что тот на самом деле уснул сидя. Но это было не так. Момент растянулся. Музыченко не знал, сколько они так сидели. Ощущалось одно — этого с лихвой хватило, чтобы сердце чуть-чуть замедлилось, давая возможность глубоко вдохнуть без желания вывернуться наизнанку. Наконец, медиум моргнул, показывая себя живым. Не отрывая взгляда от пламени, Паша уложил кошелек на сложенную ногу и занес лезвие над рукой. В этот раз не ладонь с пальцами, а почти на запястье — там, где царапина не будет мешать. Юра замечал, что резал Паша всегда именно саму ладонь, любую её сторону. Видимо, думал, что на мелкую моторику это не влияет, раз порез не на самых пальцах. Но он явно ошибался.       Паша аккуратно делает надрез, сощурившись и наморщив нос, а потом, шумно сглотнув, ножиком под кожу лезет. Глаз от пламени он не отрывал. Его губы беззвучно шевельнулись. Музыченко перевел взгляд на его предплечье и почти ужаснулся — лезвие вошло прямо под кожу, но не в глубь, а против хода тканей, под самой поверхностью. Вниз скатилась первая капелька крови — Паша вздрогнул ощутимо и выронил ножик. Тот с треском ударился об пол. Этот звук в тишине квартиры раздался громче крика, и Юра, напряженный, как струна, крупно дернулся. В голове недобитой птицей взметнулась паршивая мысль. Что-то не так. Что-то, блять, здесь не чисто. Юра уже готов был открыть рот и позвать Пашу по имени, чтобы прервать то, что тот задумал. Это уже совсем перестало казаться чем-то адекватным. Но Музыченко оторопел — то ли от ужаса, то ли еще от чего-то он не смог вымолвить ни единого слова. Паша крупно вздрогнул и зажмурился, пальцами в кошелек вцепившись крепко. Даже в скудном свете Юра увидел, как костяшки побелели. Он бумажник к себе прижал, руками от доступного видимого огня свечи закрыв, и задышал часто так, будто ему было больно. Что-то с гулом протяжно треснуло и завыло. Звук утонул в шуме в Юриных ушах. От ужаса он не понял даже, что произошло. То ли прямо в комнате что-то надломилось, то ли на кухне. Мир со свистом утонул во тьме — свечка погасла. Когда Юра глаза распахнул, дрожащими пальцами в пол вцепляясь, чтобы не рухнуть от оторопи. Паника всё тело сковала. — Нет-нет-нет… — раздался перепуганный шёпот рядом в полутьме, Юра едва ли сквозь своё состояние смог его распознать. В глазах поплыло так, что даже окружающий мрак пятнами пошёл. Раздался топот с шипением — Муха, видимо, до этого в угол забившийся, рванул на кухню, не оглядываясь. Несколько раз чиркнуло колесико зажигалки. Мелкие искорки разлетались в разные стороны, не давая должной видимости. Руки у Паши, видимо, тоже дрожали — тот никак не мог добиться огонька для поджога потухшей свечки. Сознание у Юры пошло кругом. Состояние знакомое, но уже давно забытое. Он на грани отъезда башкой. Ему нужно на свет. Не помогал даже свежий воздух, потянувшийся от распахнутого балкона. Дождь, кажется, усилился… Паше наконец удалось огнем захватить фитиль свечи — он зажигалку извернул, свет в комнате восстанавливая. Юра уже выдохнул спокойно, а затем еще раз, к освещению потянувшись, а потом, как пригляделся, замер, подавившись собственным вздохом и едва удержавшись от крика. Перед ним сидел совсем не Паша. Всё его — лицо, руки, одежда, волосы, выбившиеся из маленького хвоста сзади, которые прядками теперь у ушей лежали. Кроме глаз. Кривая тень от свечки по лицу легла, искажая и так острые черты с глубоко посаженными глазами. Которые теперь совсем не его были. Прямо на Юру внимательно смотрели чужие уплощенные зрачки со светлой-светлой радужкой, неестественно яркой. Паша хрипло вдохнул, будто пытаясь что-то сказать, но лишь зашипел утробно, кошелек с перепачканными руками вплотную прижимая. Юру парализовало от ужаса — руки ощутимо ходуном ходили до плеч, уже даже держаться было не за что. Музыченко боялся, что он рухнет прямо здесь от переизбытка ужаса, от сердца, которое уже с болью по груди металось. Сознание подрезанное и побитое не сразу откликнулось на клич о помощи от организма, который сейчас отъедет нахуй, зато вкинуло кое-что другое. Эти глаза. Эти глаза Юра, будь бы спокойным, узнал бы из десятка других в этот же момент. — Блять, Игорь… — просвистел Музыченко, не узнав своего голоса, искаженного изумлением. То, что сидело напротив, лишь кошелек обняло и погладило его, будто котёнка по голове. Смотрело оно прямо на Юру, заглядывая в глаза, не мигало, и изредка крупно вздрагивало, будто сзади кто-то по спине размахом давал. Нет, это однозначно не Паша. Максимум — его тело, просто тело, застывшее изваянием напротив в этом уродливом свете, искажающим черты лица. Юра рот нелепо раскрыл рыбой, пытаясь еще что-то выдать, но не получилось. К горлу влажный и липкий ком подступил. Существо напротив неоднозначно промычало, и это больше походило на нечто утвердительное, — ты… — с Музыченко вся спесь сбилась одним мутным взглядом, брошенным на него в упор. Игорь в чужом теле продолжал выжидающе смотреть — кажется, даже грудь не вздымалась. Он не дышал. Мерно кошелек наглаживал, пачкая каплями темными. Юра пригляделся, парочка уже и ниже покатились, измазав штаны. Что было говорить — непонятно. А существо, кажется, только этого и ждало, заглядывало в глаза, заставляя замереть то ли от ужаса, то ли от восторга, граничащего с истерикой, — ты же… Это же ты… — то, что сидело за свечкой, вновь утробно утвердительно промычало, не растрачиваясь на лишние слова. И так большие глаза Паши еще больше расширились, грозясь почти из орбит вылететь и растечься по лицу кривому. Юра отказывался называть того, кто сидит напротив, Пашей. Это совсем не он. Это не Паша. Это не Паша, — прости-прости, мы тебя выдернули… — Юра вообще боялся рот открывать, чтобы ничего лишнего не наговорить. Но он не знал, что вообще можно сказать. Что в таких ситуациях обычно говорят? «Пройдемте в палату?», — ты мне снился несколько последних недель, меня так хуевило… Зачем ты… — Это не я тебе снюсь, — ответил Игорь своим голосом, медленно и с треском — так, будто работало радио на фоне. Его голос, его интонация легко узнавались, её было не подделать, но изо рта Паши это звучало с помехами, с отчетливым белым шипящим шумом, — это твои воспоминания обо мне, — то, что сидело напротив, выдержало паузу, шумно сглотнув и вцепившись в бумажник пальцами — пламя свечки вздрогнуло, — ты скучаешь. — Скучаю, — кивает Юра. Он сейчас примет всё, что ему скажут, он согласится со всем, — ты не представляешь даже, насколько сильно. И насколько сильно я виноват в том, что тебя не стало, — Игорь в ответ хранит молчание — видимо, ждет продолжения. Смотрит ему в глаза своими получеловеческими зрачками с каменным выражением лица, — мне кажется, что я никогда не смогу найти слов, чтобы извиниться перед тобой. За такое даже просить прощения унизительно смешно. — Этого было не миновать, — протянуло то, что сидело напротив. Голос зафонил сильнее, утонув в утробном клёкоте, в лопающихся в лёгких пузырях, — это как пропасть. Огромная, чёрная и неизведанная муть. Это событие никому не подвластно. Даже тому, кто сейчас сидит перед тобой. — Передо мной сидишь ты, — губы у Юры дрогнули. Игорь напротив лишь осторожно свой кошелек перебрал в кистях — погладил его указательным пальцем и вдохнул глубоко. Звук отразился сиплым свистом. Рёбра на Пашином теле будто с треском каждый вдох делали, грозясь трещинами разойтись мелкими. Спустя хриплый выдох то, что было напротив, мотнуло головой небрежно. На каменно-устрашающем лице ни одной эмоции не было. — Перед тобой сидит сосуд со мной. Это не я, — прошелестел знакомый тембр почти что без помех. Он моргнул заторможено и вновь воздух в лёгкие вогнал, — а сосуд это и есть самое главное, — существо говорило медленно и редко, с паузами. Так, будто это стоило колоссальных усилий. Он дышал и набирал силы вместе с воздухом, приоткрывая губы мелко. Юра лицо протёр устало и щёки растер. На всякий случай по векам мазнул. Открыл глаза — и понял, что ничего не поменялось. Паша, его тело, с чужими глазами, глазами Игоря, всё еще сидело напротив, замерев будто в ожидании. У Музыченко глотку стянуло. В рот будто бы песка насыпали вязкого, который намок и мешал челюстями ворочать. — Я не знаю, что сказать, — признается Юра честно с идиотской улыбкой. Мотает башкой и снова лицо протирает в нарастающей панике — та уже потихоньку вверх по позвоночнику карабкалась по отросткам, ледяной линией двигаясь, — блять, знал бы ты, блять, просто знал бы ты… Как мне жаль… — выдавливает Музыченко из последних сил. Губы вновь предательски дрогнули. Юра заморгал часто — свеча совсем исказилась, утянув водоворот мокрый и границы образа напротив, — я бы всё отдал, лишь бы тебя вернуть. Лишь бы я не был перед тобой виноват. Если бы я знал тогда, к чему всё приведет… Я бы хотя бы попробовал бросить всё, только бы спасти тебя, — существо, названное сосудом, хранило молчание и внимательно слушало. На полном вдохе с широкой грудной клеткой замерло — взгляд осознаннее и намного страшнее стал. Зрачки жутко дрогнули, безнадежно практически. Юра моментально почувствовал себя последним человеком на этом свете, которому тоже истёк срок. — Хватит, — раздалось грубое и шумное. Юра, напряженный и вытянутый в осанке, вздрогнул — ему будто по щеке увесисто шлёпнули, а он зубы не успел сжать, чтобы челюсть не повредить, — хватит извиняться. Наоборот, скажи спасибо за то, что я был в твоей жизни, — слова Игоря дают еще одну пощечину, но уже по другой щеке, не тронутой. Юра подставляет её сам, будучи не готовым. Как будто и правда дали, по щекам холодок пробежался. Музыченко показалось, что по ушибленному месту провели рукой ласково и нежно, самыми кончиками пальцев погладили едва ощутимо. Он, глаза прикрыв, потянулся за щекоткой, сотканной из касаний, зубы сцепив. — Как мне это всё забыть… — одними губами процеживает Юра и морщится. Это то ли жизнь такая, то ли нескончаемый предсмертный бред, в легких растущий агонией. — Ничего не забывается, — в ответ Музыченко не может дать ничего, кроме нечленораздельного выдоха со скулежом. Больно было на физическом уровне, — скажи спасибо за то, что я был у тебя, а ты был у меня. И никогда не забывай. — Ты ведь всё равно будешь мне сниться… — шепчет Юра и даже глаз не открывает. Сквозь веки масляными пятнами проблески свечки, мрак иссякающей, как маяк. — Буду. Иногда, — раздался слышимый плеск — голос знакомый совсем потерялся в помехах шипящих. Вдох длится дольше и глубже, треск становится громче, — чуть чаще до тех пор, пока ты не простишь себя и не отпустишь. Пока не скажешь мне спасибо, — последнее, что хочет сейчас сделать Музыченко — распахнуть глаза. Он забрался в свой полутемный кокон, спрятавшись от страхов и самого себя, по углам собрав темноту, — но ты не один. И у тебя будет, с кем это разделить, — Юре и думать не надо, чтобы понять, на что тот намекает. — Прости, что я всегда так тебя динамил, — он едва буквы в слова может цельные собирать, язык слюну ворочает через раз. Во рту едко-горько, а в душе противно-больно, до колики, — спасибо, что ты был. Спасибо, что останешься со мной. — Посмотри мне в глаза, — раздается нечёткое, почти слитое с искаженным шумом. Юра, сглотнув комок боли, приоткрывает веки и послушно смотрит, — в последний раз, — глаза напротив большие, но уже внемлющие, глубокие. Зрачки широкие, в них пламя пляшет на иссохшем фитильке. Игорь очень узнаваем — ему живому будто ложкой глаза выковыряли и Паше наспех пальцами вглубь черепушки вдавили, чтобы просто было. В теплом и дрожащем свете лицо совсем кривое, исчерченное всё почти что по линейке знакомыми линиями. Юра наслаждается ими, в последний раз, но по ощущениям как будто в первый. Цепляет детали видимые, такие привычные и родные. Впитывает их полностью. Смотрит, дышать забывая, до тех пор, пока стекло глазного яблока жидкостью не орошается. И Юра заканчивает всё сам. Он, себя пересилив, воздуха в грудь набирает и выдыхает протяжно. Свечка гаснет в то же мгновение. В полумраке раздается сдавленный и спёртый вдох. Затем — тихий узнаваемый скулёж. С наступлением темноты стало полегче — погас не только свет, но и боль, оставив после себя зияющую рану, просвечивающую насквозь. Юра, проморгавшись обильно, наощупь назад тянется и свет включает. Он с непривычки дает по глазам, и Музыченко разворачивается лихо, веки утерев. Через несколько секунд он распахивает глаза, пребывая всё еще в прострации. После света свечки угол комнаты выглядел непривычно. Игорь был в этом теплом прыгающем и дрожащем свете, дающим длинные тени. Он ушел вместе с ним, оставив после себя сгорбленную фигуру Паши, его Паши. Уже точно его. Раздается еще один прерывистый и рваный вдох. Паша, сидящий на том же месте, опустив голову, заторможено рассматривал предплечье. Повернул его ближе к свету, избавляя от широкой Юриной тени — и тут Юра уже в полной мере увидеть всё натекшее. Все запястье было окровавлено, а разводы уже и пальцы запачкали. Кошелек, который тот так упорно к груди жал, уже на полу валялся около потухшей свечки. Даже дымок от неё не до конца рассеялся, и в воздухе застыл характерный липкий запах. Юра сам глазами хлопает нерасторопно, а потом к Паше рывком подается. В голове всё еще до тупости пусто и просто, но у Музыченко это срабатывает, щелкая на уровне рефлексов. — Паш… — зовет тот слабо и сипло. Голова болела так, будто по ней кастрюлей огрели со всей дури, не пожалев затылка. Паша мычит в ответ не менее слабо и поднимает на того осоловелые, заёбанные глаза. Юра по макушке его гладит, а потом к себе прижимает на мгновение. Отвечает Паша слабо — тело у него лёгкое и свободное, будто тряпичная кукла. — Пойдем, мне перекись нужна, — почти на ухо бормочет ему Личадеев и подняться пытается. Музыченко, за плечи его потянув, замечает, что и штаны у того окроплены каплями тёмными, и футболка светла. И на пол накапало. Обильно. Юру замутило. На кухне Паша боком к столешнице притирается, чтобы не рухнуть, и к графину с водой присасывается жадно. Настолько, что та льется изо рта. Пачкает ворот футболки, льется за него. Юра за каплями, по шее покатившимся, смотрит на каком-то автопилоте. Он совсем пустой по эмоциям. Если голову уложит, глаза закрыв — тут же уснет, ни о чем не думая и не переживая. Отпускать от состояния парезного стало через несколько минут, которые Музыченко показались вечностью. Боль за грудиной разлилась неторопливо. Была бы цветной — то точно бы футболку испачкала похуже, чем Пашины кровавые разводы. Единственное, что его за реальность держала — порез его, кожу на лоскутки пустивший. Юра, молча забрав у Паши перекись, льет обильно. Личадеев на ухо шипит почти так же, как водород в разъехавшихся тканях, и Юра морщится от звука этого, вдохом кислым подавившись. Тромбоциты славно поработали, кровь у того уже остановилась, напоминая о себе только разводами алыми и протяжными. Почти художественными. В домашней коробочной аптечке он зелёнку нашаривает тоже почти наощупь. В мыслях всплывают глаза большие и мутные, знакомые, смотрящие прямо внутрь. Черты лица, плавающие в свете неярком. Юру в жар бросает — он на секунду вообще из реальности полутёмной кухни пропадает. Не спасает даже освещение над столешницей, которое Музыченко включил, Пашу с графином придерживая. Зелёнку Юра тому мажет густо, в два слоя. Дует любовно и на автопилоте, когда Паша ребёнком с разбитой коленкой ныть начинает. Он и сам пытался, но тот не дал ничего сделать. Юра хоть как-то вину пытается загладить за свою безучастность — он сидит ни живой ни мёртвый на кухне этой, прижатый будто двумя плитами, вздохнуть мешающими. Они сдвигаются еще плотнее, когда Паша, на его беду, решает раскрыть рот. — Как всё прошло? — спрашивает Личадеев осторожно, цветной ваткой еще раз пройдясь. Он её выдернул практически из пальцев чужих и сам в своем темпе прижигать начал, руку в локте о стол уперев. От вопроса у Юры скулы сводит. Боль, которую тот кулаком, не жалея, глубже заталкивал, взметнулась к макушке, опаляя своим жаром и пальцы, и лицо. Музыченко только и остается, что всхлипнуть протяжно в ответ, не справившись с эмоциями. Они ему крепкий тумак по больной щеке дали — те нарывали еще от слов Игоря, душу в клочья разорвавших. И Юра не сразу это понял. Он, вздох проглотив и им же задохнувшись, утирает влажные щеки. А потом еще раз, носом шмыгнув. Растирает рукой грудь, в которой боль вязким и липким комом собралась. Видит боковым мутным и влажным зрением Пашу. Тот хранил молчание и ждал, пристыженно глаза в стол опустив. Будто он подглядел что-то неправильное, и теперь хочет, чтобы оно просто побыстрее закончилось. Его правильное молчание опухолью разродилось в сознании и осело вязким пеплом, накрыв начинающийся всплеск эмоций, задушив их в утробе. На это требуется несколько тяжелых для Музыченко минут. — Давай… — Юра тяжело вздыхает, собираясь с мыслями. Вдох — выдох. Слова он буквально сцеживает по каплям, выжимая собственный язык, — давай сделаем вид, что всего этого не было. Пожалуйста, — просит тут дрогнувшим тоном и лезет к коробке, поставленной Пашей и едва не перевернутой в первую же минуту. — Я не слышал ваш разговор, — мягко говорит Паша не сразу — тогда, когда Музыченко уже пальцами едва ли спокойными пытался от пластыря бумажку отодрать. Медиум наклоняется и ему в глаза заглядывает, — правда… — тот не отстраняется, но в ответ не смотрит. — Не суть, — Паша в ответ на это только мерно и послушно закивал, — всё хорошо, — Юра приподнимает голову, пластырь ловко на порез наклеив. Пластырь широкий, крупный, накрыл почти по краям. Не без дрожи — рана вышла не глубокой, но широкой, вспухшей и нездоровой. Музыченко показалось, что внутри примерно такое же, только еще хуже — будто грудь разорвали и затоптали то, что там теплилось так долго. Может, пиздят на самом деле, и чувствуем мы не сердце совсем. Музыченко даже вдох было ощутимо больно делать, сразу Игорь вспоминался. Наверное, чувствуют тоже легкими — именно поэтому те так сжимаются, когда нам страшно, когда мы много думаем, когда больно и когда тяжело, — просто… Всё хорошо. Теперь уже точно всё, — вновь кивает Юра, как китайский болванчик. Паша тоже кивает в ответ и притирается аккуратно в полутемной интимной кухне. Укладывается щекой на плечо и руками под чужие руки лезет, чтобы обнять. И Юра тоже его за плечи к себе прижимает и наслаждается его негромким сопением под ухом. Целует поверх пластыря сухо и пальцем поглаживает осторожно, веки дрожащие опуская. Наверное, и правда всё. Вместе с болью, отверткой полезшей в мягкие ткани, из горла ком пропал. Это отдельный вид катарсиса. Или мазохизма. Юра и этого не знает. Максимум может думать только о том, что на этом и этот этап его жизни оборвался логическим финалом. Ничего не забывается. Но всё проходит. Пройдет и это — пусть и со светлой памятью о том, что уже никогда не будет прежним.

***

Я не знал, не утонув, не захочу я сплюнуть море — Захлебнувшись в пене смерти, наслаждался вкусом соли. Закурил на берегу — пальцы, губы, порох, спички, Нашел пулю я одну и коснулся моря птичкой. … Спи и плачь, прекрасный странник — утонуть не будет поздно

      Юра совсем потерялся в рабочих днях. Одна неделя сменялась другой, за ней всегда шла следующая, чаще всего практически без малейших изменений. Концерт в воскресенье, иногда и в субботу, понедельник в полу-расслабленном темпе, усиленные остальные дни до следующих выступлений. Музыченко в этих днях не мог выцепить практически ничего интересного, что отличало бы их от других. Но Юра не мог сказать, что ему это было в тягость, совсем нет. Это просто было как-то совсем иначе. Он за пару месяцев выпал из рабочей жизни — голова была занята иными вещами, выступления и репетиции отъехали если не на задний план, то хотя бы на второй. А сейчас всё вернулось на круги своя. Из изменений были только воспоминания о пережитом и Паша под боком вместо Анечки, с которой они продружили полтора года. Та тоже не испытывала неудобств. По крайней мере, чисто внешне. Небольшими радостями были воскресные попойки в честь очередной самой непростой недели в их жизни. Юра ждал их с упоением — посреди недели ведь не напьешься особо, с утра болеть будешь и мечтать повернуть шею до щелчка. В будни, короче, совсем не до этого, а воскресенье с последующим расслабленным понедельником подходит идеально для небольшого пира на весь мир. Именно поэтому этот вечер Музыченко дождался с практически радостным воем. Неделя, даже последние две, выдалась действительно почти уничтожающей и морально, и физически. С приближающимися майскими (точнее, уже стучащимися в дверь, так как первое мая было аккурат завтра) работы было больше, чем пиздец, а сил на это всё не хватало. Погода в Питере в последние дни апреля была райской — около тринадцати градусов, чистый и сухой асфальт, солнечные дни, выдающиеся не как обычно порционно, а сразу громадной кучей. Ну как тут можно до вечера пропадать на репетициях, когда у тебя душа поет и рвется нестись по широким Петербургским проспектам навстречу долгожданной весне? Именно с этой мыслью Юра потихоньку накидывался, даже не следя за временем. Пашка, пригревшийся рядом, на алкоголь налегал чуть менее уверенно. К Музыченко вплотную подходить он боялся. Он и на трезвую голову уже давным-давно наплевал на взгляды окружающих, а на пьяную вообще непонятно, что мог начудить. Даже без алкоголя в стаканах они могли уходить, чтобы начать зажиматься по углам. Именно поэтому единственный шанс сдержать эти порывы (особенно Юре) — просто не подходить друг к другу на непозволительно близкое расстояние. Паша держался молодцом — пил и держал себя в узде, не давая напиться до чёртиков несмотря на то, что очень сильно хотелось. Они очень ловко влились в компанию таких же отдыхающих и выпивающих. Сидеть сычами во время пьянок вдвоем, соорудив любовное гнездышко в углу репетиционного зала, быстро надоело, и поэтому они быстренько примкнули к тем, с кем точно можно было не бояться быть собой. В принципе, под это описание подходило процентов семьдесят всей их небольшой труппы, но Юра, недолго думая, пристроился к Серговне. Вслед подкатил Кикир, который уже даже без костылей передвигался совершенно спокойно, тормозя только на лестницах, а потом, на удивление, в небольшую группу прибился и Мустаев. Он был тем еще кочевником — его любовно принимали в любой группировке, искусственно созданной в их коллективе, но чаще всего выбиралась одна и та же компания. Вадик идеально дополнял композицию выпивающей шестерки — он влился так же идеально, как в тот вечер вливался вискарь с колой в их стаканы. Юра выпал из алкогольного марафона, когда время на часах подобралось к двенадцати. Он пил-пил, потом пьянел-пьянел, но после почему-то хмельные тиски резко разжались. Вон, он даже на время внимание обратил, это уже что-то да значит. Пьянка шла своим чередом — шумным и мутноголовым. Надо поквасить еще часик-полтора, а потом собираться по домам, когда на застолье останутся самые стойкие. Юра подлил себе еще виски в опустевший стакан, уже мысленно принимая то, как утром будет плохо, и огляделся. Паша всё еще не подошел. Он тактично слился еще полтора стакана назад и до сих пор не вернулся обратно. Музыченко осмотрелся мельком, пронизывая крепко выпившим взглядом всех присутствующих, а потом вновь начал греть уши об их беседу, завязавшуюся с нихуя. Мустаев сегодня светил ярче, чем солнце в полдень в предмайские будни. Лицо его отливало так, как блестят масляные блины прямо со сковородки — и Юра, кажется, мог догадаться, в чем причина такой невероятной радости. И поэтому, осмелев после вискаря, решается спросить в лоб. — Чего, мужика нашел что ль какого, а? — Музыченко на трезвяк никогда бы так в открытую вопрос не сформировал. Он помнит, что у Дани это всё еще немного нарывающая болячка, сдирать которую нет никакого желания. А сейчас, когда и тот, и этот, в смягчающих градусных обстоятельствах, любой диалог идет легче. — Нашел, — честно отзывается Даня, расплывшись в довольной улыбке. Аня тоже улыбается, вскинув брови — Юра уверен, что та, само собой, на своем невербальном уровне это прочувствовала, но решила не лезть без мыла в душу. Кикир реагирует с явным интересом, навострив уши, а Вадик, склонный к гомофобии, просто молча выпил до дна, моментально наклоняясь за следующей бутылкой. Рулёв ничего не спрашивал и про Юру с Пашиными перипетиями. Музыченко уверен был, что хотелось ему больше, чем смертельно, но тот держал себя в руках и принимал тот факт, что близкий друг, по совместительству братан, записался в пидорские войска. Принимал и не осуждал, а если осуждал, то только про себя. — А чего молчишь тогда? Рассказывай давай! — у Юры отношения с Даней пошли в гору. Всего лишь надо было дать друг другу по лицу разок, чтобы понять, что человек не такой уж и плохой, каким ты его себе нафантазировал. Нельзя сказать, что и до этого они не общались — исключительно наоборот, Юра с директором поддерживал чуть больше, чем «знакомых», не дотягивая до крепких «друзей», но сейчас, кажется, порог второго был переступлен нагло и бесповоротно. — Да там и рассказывать нечего, правда. — Мне тоже интересно, — влезает Кикир, а Юра смотрит с благодарностью. Только Музыченковский интерес выглядит сомнительно, а если уже двое интересуются, как-то посолиднее выглядит, — как зовут хоть? — Сашей, — улыбается Даня, а Анисимов, услышав это, лишь смехотворно брови хмурит, — мы случайно познакомились как-то, — Мустаев замолкает, видимо, чтобы кто-то либо перевел тему, либо начал говорить что-то еще, но потом понимает, что всё, собравшиеся в кружок, действительно слушают и ждут продолжения, — я несколько недель назад в баре тусовался, а там какая-то группа местячковая концерт давала, — практика обычная — выступать в пабах и барах за минимальную сумму, чтобы раскрутиться, себя показать, в минус не уйти, — за барной стойкой с чуваком познакомился. Слово за слово, рюмка за рюмкой, разобщались. Оказалось, что группа не сраные ноунеймы, а известные в кругах своих музыканты. А тип этот как раз концерты им организует. И не только им. Короче, всякой подобной ерундой организаторской занимается. Посидели, выпили, телефончиками обменялись, потом еще встретились. Как-то так и получилось. — Ты не хотел рассказывать, потому что организация концертов звучит убого? — влезает Анисимов между делом. — Нет, потому что пидорство зачастую напрягает людей, знаешь ли, — моментально отражает Мустаев, и вся их компания разрождается глупым полупьяным хохотом. Кому-кому, а их коллективу солидарности не занимать. Толерантность труппы бомбическая — ну подумаешь, что двое (на деле намного больше) ваших братьев по работе ебутся в жопу, ну с кем не бывает. В жизни и не такое случается, поэтому порево в одно место может считаться далеко не самым страшным грехом. Подумав об этом, Юра отвлекается от шуточного диалога, уже покатившего дальше, и мельком глазами помещение еще раз обводит. Паши по-прежнему не наблюдалось. — Не, это круто, — выдает Музыченко спустя несколько протяжных секунд. И одобрительных высказываний других. Даже Вадика, который отделался банальным «заебись». Повисло неловкое молчание, потому что только Юра, начавшего вновь Пашу искать, промолчал после подтверждения появления отношений у их директора, — я рад, что ты с кем-то заобщался. Я за тебя рад. Поздравляю, получается, — других слов и не подобрать. Тяжело. Юра очень сильно в этой теме плавал — он отбил у Дани влюбленность его, как-никак. Или как это еще называется… Стыдно, само собой, но что поделать? Насильно мил не будешь. У Паши был выбор и миллион вариантов развитий событий. И он всё равно выбрал Музыченко в картине своего мира. Даже несмотря на то, что по всем параметрам (мудачности в том числе) Мустаев в более выигрышном положении. Юра всё равно оказался более привлекательным. Даня кивает в ответ, принимая и поздравление, и приятные слова. Невозможно не заметить было, как Юра ловко тему эту обошел. Чувствует за собой неловкий повисший груз, хотя понимает, что его вины тут вообще нет. Как будто бы он заставлял кого-то в кого-то влюбляться. — Влюбленности свойственно заменяться другой. Всё когда-то проходит, жизнь не стоит на месте, — произносит Мустаев негромко как будто бы в воздух, но Музыченко понимает, что предназначаются эти слова только ему, — поэтому да, я тоже рад, что теперь есть, что и куда приткнуть, — Юра, помедлив, кивает в ответ и ловит на себе быстрый, но внимательный взгляд ведьмы, стоящей напротив. Аккурат под конец странного и незамысловатого диалога, на горизонте замаячил Паша. Юре ощутимо легче стало, когда знакомая морда в зоне видимости появилась. Морда, конечно, радости особой не вызывала — Личадеев на вид явно был то ли недоволен, то ли расстроен. Влился в кружок их, появившись будто ниоткуда, поджав губы и сразу к бутылке потянувшись. У Музыченко даже на пьяную голову поселился в груди крохотный росточек волнения. И не в первый раз. Последние полторы недели с Пашей происходили какие-то чудаковатые метаморфозы. Это не сразу началось, как они съехались, далеко не сразу. Можно было бы связать со странным общением с покойным Игорем — Паша же не просто сеанс провел, он его сознание в своё впустил. Это даже звучит страшно. Но медиуму и до этого что-то в башку дало. У Личадеева не то настроение скакало, как бешеное, не то раздражение клокотом в горле постоянно застревало. Юра сам был не прочь побычить в ответ, но на Пашу не гнал. Медиум был не тем человеком, с кем хотелось быть в контрах. Он его, вроде как, любит. Любит крепко, как показало время, слепо-влюбленно. Может, и не навсегда, но пока что Музыченко наслаждался своими чувствами, возвращающими его в зелёный-молодой пубертат. А с Пашей… Да кто ж его знает, кто и что ему там на ухо может нашептывать. Он постоянно на какие-то частоты может настраиваться паранормальные и подслушивать изнанку мира. Что там происходит — загадка. И Музыченко его в этом не обвинял. — Всё в порядке? — спрашивает Юра тихонько, наклоняясь вместе с медиумом как будто бы за колой. Тот кивает смурно и глаз не поднимает, — точно? — Нормально всё, — отвечает тот, наконец, нормально, и алкоголь открывает. — Домой поедем? — Да можно, — тот дергает плечом неопределенно и вновь в полный рост вытягивается. Музыченко моментально вторит ему. — Допьем тогда — и поедем, — обещает Юра честно и даже как-то слишком трезво. Тревожность немножко затихает, когда стакан к концу подходит — но только потому, что у Паши лицо тоже расслабляется после очередной порции вискаря. Поволновался и забыл, алкоголем залив что-то ноющее и скулящее. Но Музыченко не забывает и делает себе в голове пометочку об обязательном разговоре, когда они доберутся до более нейтральной обстановки. На улице было по-весеннему тепло даже после полуночи. Юра довольно вдыхает воздух полной грудью, когда они такси ждут у лестницы в «Лицедеи», и Пашку к себе за плечо прижимает, мол, давай, тоже наслаждайся. Тот молча за небом наблюдает мутным после алкоголя взглядом и водичку попивает с заметной оторопью. У Личадеева всегда так. Музыченко, как выпьет, сразу сто очков гиперактивности получает, а Паше, наоборот, будто успокоительного в жопу накололи сильного — стоит, глазами хлопает, рот распахнув, едва шляпу свою не теряет. На улице была самая настоящая весна. Воздух пах особенно — теплом и нежностью. Уже даже деревья в парке напротив зеленели, радуясь окончанию холодной и ветреной поры. Музыченко тоже нарадоваться не мог — всё Пашу в бок тыкал и к плечу щекой прижимался, обнимая мимолетно и терся, как кот мартовский. Весна действовала, как ебучий Купидон, который стрелял не расстояния, а тупо в упор. И не в сердце, а в голову. Иначе не объяснить, откуда у Юры столько желания любить и быть любимым. Такого не было уже давным-давно, а сердечко изголодалось по нежности. До Кировского они долетают минут за пятнадцать-двадцать — ни одной пробки по пути не было. Юру в такси совсем размотало, он в Пашино плечо вжался и едва не уснул. Наблюдал исподлобья, как медиум в окно пялится на пролетающие за стеклом огни ночного города тех, кто еще не спит, игнорируя утренний подъем на работу или учёбу. Сознание у Музыченко вязкое и хмельное. Ему совсем не до распахнутых глаз и наблюдений за происходящим вокруг. Видимо, его всё-таки отрубает на пару минут, когда они таксист-гонщик на Стачек лихо выворачивает, потому что очухивается он от похлопывания по груди несильного. Из машины на свежий воздух Юра выбрался с мыслью, что утром ему будет не просто весело, а умопомрачительно ну просто до безумия. Это состояние уже сейчас немножко ощущается. Хоть блюй иди. Но надо добраться до квартиры и хлебнуть водички. Или, может, чего еще. Какая разница, раз на утро всё равно придется страдать. Но если у Юры страдание планировалось на утро, Паша, кажется, начал уже сейчас. В их квартире он ласково потрепал Муху, который преданно ждал их на Личадеевских кроссовках в коридоре, и завалился на диван устало, практически скатившись по спинке вниз, как густое варенье. Юра потоптался в ванной несколько минут, отмечая, что за несколько минут сна и курения на улице он умудрился и выспаться, и прилично протрезветь, а потом, умывшись, причапал к Паше. — Спать не хочешь?  — Не, — отвечает Паша моментально и двигается, чтобы Юре было, куда присесть. В самом лучшем идеале надо разобрать диван, постелить и упасть на понежиться, пока есть время, повод и желание. Но Музыченко, приземляясь рядом с медиумом, понимает, почему тот так лениво растекся. Усталость сразу в голову ударила сильнее, чем чувство надвигающегося с утра похмелья. Захотелось сидеть сто часов, прожигая взглядом стенку, и тупить наедине с собой. — Ты какой-то загруженный. Чего случилось? — Устал, — отмахивается тот и вздыхает тяжело. Лицо у него усталое в том числе. Но скорее такое, будто им же по полу грязному водили, перед этим заставить лимона хряпнуть. Не обидно, но досадно немного. — Ты мне пиздишь. — Пизжу, — Паша и не спорит. Поджимает ногу к себе и чуть-чуть ближе к Юре подсаживается. Потом опускает голову и руку мерно почесывает возле бинтов плотных — порез никак не хотел проходить, постоянно напоминая о себе. Муха, сходивший на кухню попить водички, вальяжно вернулся в комнату и теперь планировал греть бока около хозяина. Отказывать себе в задуманном не стал — прыгнул на диван и тут же калачиком свернулся у бедра теплого. Паша так и не разделся. В чем был, в том и остался — в штанах и свитере, на футболку надетым. Под весеннее пальто лучше и не придумаешь, — не знаю я, короче. Всё как-то странно, — судя по Пашиному недовольному голосу, алкоголь потихонечку начинал отпускать. Начинало тянуть в голове. А Юре, которому показалось, что он протрезвел, наоборот, тяжелее стало, то ли от эмоций непонятных, то ли от духоты.  — Пояснишь? — Я не знаю, как ты к этой хуйне отнесешься, — продолжает честно тянуть Паша, а Музыченко уже практически уверен, что случилось что-то супер-серьезное, раз медиум мрачнеет с каждой фразой. Его лицом можно на доске писать вместо мела. И Юра не может сказать, что его апатия и волнение не передаются ему самому. Особенно сейчас, когда он особенно падок на эмоции после бутылки виски, — вообще я с нихуя как-то загнался с этого. — Но загнался, — подытоживает скрипач, надеясь, что это подтолкнет Пашу к вываливанию того, что его сейчас беспокоит, — ты куда-то выходил, когда мы бухали? — Изначально поссать, — кивает Паша и стесывает пальцем край бинта. Как неприято становится — сразу руки прочь прячет, — захотел покурить выйти, раз всё равно отошел уже, и с Димой столкнулся у лестницы. Он как раз свалил, его там жена ждет уже. И чёт общаться начали. Ну и разговорились. Не хочу я диалог наш пересказывать сейчас, но я пиздец загрузился, — Юра терпеливо ждет, даже не двигаясь. Медиум паузу выдерживает приличную, будто с мыслями собираясь, а потом всё равно выпаливает мысли свои резко, будто боясь их вслух произносить, — мне показалось, что у нас с тобой н-нет будущего, — вот те раз, приехали. От этой фразы у Музыченко аж вдох из дыхания выпадает — он на Пашу косится странно, не понимая, правильно ли он услышал. — И эта мысль появилась у тебя после разговора с Димой? — не сразу спрашивает Юра, сделав упор на последнее слово. Он видит, как Паша сидит — ссутулившись, в пол смотря загнанно, по лицу тень мрачная пролегла, -то есть, я правильно понимаю, что вот то, что ты сейчас сказал, это тебе за каким-то хуем наплел Вечеринин? И ты просто принял это на свой счет? То, что он с какого-то хуя лезет в то, что его вообще не касается? Кто он такой, чтобы ты его, блять, слушал? — Нет-нет! — моментально реагирует Паша, увидев, как Музыченко завелся с пол-оборота. И он его понимает. Со стороны это звучит еще более, чем дико. И совсем не адекватно, — он мне не так сказал, там не было конкретно такой фразы. Про будущее, я имею ввиду. — А почему ты тогда загнался? — не унимается Юра, усаживается поудобнее. Вся усталость моментально слетела, как крошки со стола от небрежного движения тряпкой, — как-то же это должно быть связано? — Паша отвечает не сразу. Он молчит несколько секунд, брови ломая, а потом, вздыхая, всё-таки подает голос. — Я бы не загонялся, если бы его видение не совпало с моими мыслями, с которыми я пытаюсь бороться, — у медиума предательски ломается голос, и он опускает голову вниз, поджав губы. А Юра сидит ни живой ни мертвый, всё Пашины эмоции в себя впитывая и насыщаясь ими до дна. Того замотало серьёзно — так, что боль, под сердцем ёкнувшая, и Музыченко передалась, — короче, ладно, — тот голову поднимает, видимо, не совладав с своей слабостью, — забей. Это просто мои загоны. — Ну уж нет! — забивать поздно. Во-первых, Юра уже завелся, во-вторых, Юра выпивший. На трезвость это можно было и проехать. Музыченко ставит половину зарплаты на то, что Паша так бы и сделал — без алкоголя у него тяжело с разговорами через рот, а сейчас, вон, виски почти бутылку умял, сразу смелее стал. По-пьяни они это и начали разгонять, тушить уже поздно, — давай объясняйся. Высказывай мне всё, что ты сейчас думаешь, — он придвигается к Паше, ощутимо напирая, и тот даже перепугано отклоняется, не ожидав такого рвения, — я не дам тебе забить, сославшись на твои загоны, — Музыченко сам уже распалился, еще и с алкоголем, на голову давшим, и поэтому не собирается отступать. То ли дело в том, сколько всего было брошено, то ли в чем-то еще. — Я поэтому тебе и сказал, что всё странно. Я не знаю. — Это я уже услышал. — Блять, Юр, — Паша, не выдерживая, боком поворачивается и в лицо заглядывает. Совсем не заискивающе, а оторопело-болезненно — так, что у Музыченко в груди ощутимо ныть начинает от таких мутных глаз, — ну ты сам посмотри. Мы сошлись буквально за ебучее мгновение. Ну разве так бывает? Пообщались-пообщались, съехались, живём. И месяца не прошло, как мы вообще что-то друг для друга значим, так я уже нахлебничаю в квартире твоей. Мне кажется, что наш союз изначально обречен был на провал, — у того снова трещина по интонации проходит, и её Музыченко не ушами слышит, а комплектом предсердий с желудочками, — мы неправильно-разные. Я чувствую себя обузой, — признается Паша с еще большей болью. Юре кажется, что он не дышит, — я пиздецки разъебанный с однозначно местами больной головой, а тебе всё это вывозить, как минимум, нечестно. У тебя и своего говна достаточно, всё твое прошлое из противоречий и ебучих пагубных тонкостей, а я-то кто такой? Я как будто в этом всём совершенно случайно и незаслуженно оказался. Мы слишком разные. Самое основное, может, напополам, но если глубже копнуть — два разных полушария. И в разных мирах определенно, — он вздыхает тяжело, мысли в кучу собирая, и эта заминка Музыченко немного в себя приводит, — я не знаю, Юр, что дальше будет. Я правда не знаю. Посмотри на меня. Кто я такой? Кто я, блять, такой? Кто со стороны посмотрит, тот уверен будет, что я ебаный шизофреник. Тебе это придется со мной делить до того самого момента, пока ты не погонишь меня ссаными тряпками отсюда. Все мои припизднутые загоны, паранормальщину эту ебаную, которая никогда, Юр, никогда не оставит меня в покое. Никогда. Я изначально родился под дурным знаком, мне под ним и жить. И тебе уже тоже. Мне кажется, что ты слишком сильно ломаешь себя ради меня. Не стоит этот таких жертв. Не стою я таких жертв. Но мы же сошлись как-то… Как-то интуитивно, как два куска ебаного паззла. Подошли же друг другу тогда. Может, на деле нихуя не подошли… Юра молчит. Тяжело втягивает воздух носом, видя, как Пашу переебало и после всего сказанного, и от того, как Музыченко медлит, и всё равно молчит. Голова хмельно-тяжелая, как и сердце, в груди кажущееся грузом, балластом и самым настоящим якорем. Если и есть внутри него какие-то струны, на которых люди играют, но у Юры, кажется, они все разом сейчас лопнули, издав протяжный и болезненный скрип. Они с Пашей никогда про это не говорили. Музыченко мог бы и сам догадаться, что медиум себя балластом бесполезным чувствует в их отношениях, который только проблем разве что доставляет. Но он эту мысль всегда прочь гнал, будучи уверенным в том, что они оба друг у друга таких — приебнуто-неправильных. И именно поэтому это взаимно-простительно. Юра ведь тоже совсем-совсем не подарок. И он сам прекрасно это знает. А Паша его терпит, всегда почти терпел и поблажки какие-то делал, разрешал первенство брать, зная, что тот старше и, наверное, умнее. Знает, чего от жизни хочет. А Личадеев так, юнец еще совсем, голова в мыле и мечтаниях сладких. — Бля, ладно. Чего-то я тебе тут соплей своих навешал… — бормочет Паша негромко, словно извиняясь, и руки неуютно в пальцах перебирает. Юра кропотливо с собой пытается совладать. Дышит и думает над всем, что Паша ему сказал. Прокручивает в голове, самому себе пощечину давая каждым звуком, изо рта его вырвавшегося. И именно поэтому Музыченко себе чёткий план действий выстраивает, первым делом сердце своё громадной холодной рукой схватив. То замирает испуганно, прекратив чертыхаться. Тяжесть с груди, мешающая думать, спадает. Успокоившись, решает изложить картину мира со свой стороны — Паша, который задрожит скоро, как ребёнок маленький, нуждается в этом более, чем остро. Он сказал, что они сошлись и съехались. Развилось у них всё так, будто прошла неделя. А по мироощущениям Музыченко, протекло как будто достаточное количество месяцев, стремящееся к году. С Личадеевым он словно не тридцать суток встречается, а намного больше. Может, это всё мистическая хуета с осколками и большим взрывом. Может, они еще тогда были знакомы в одном измерении, а всё остальное время просто искали друг друга, тянувшись сотни миллиардов световых лет. Юра не знает. Юра хочет в это верить. — Давай вот так тогда поговорим. На кухонном языке, — за несколько минут дыхательной терапии и разговора самим с собой Музыченко успокоился. А Паша, судя по глазам, наоборот, докрутил себя до состояния дверной ручки, — смотри, — Юра придвигается ближе и голос понижает, — представь себе остров. Любой. Просто остров. Без всего, просто остров в океане. Связи ни с чем нет. Представил? — тот неуверенно кивает, — вот ты приезжаешь на него. Навсегда. Насовсем. Ты с пустыми руками будешь? — Паша головой мотает, видимо, задумавшись, — ну вот. Ты же не можешь приехать чистым и без багажа в руках. Никто не может так сделать, даже если захочет. Ты в любом случае принесешь что-то с собой. А теперь давай дальше думать — меня тоже волной прибило на этот же остров. Может, я и не хотел, чтобы меня сюда прибивало, но так уж получилось. Думаешь, я тоже голый приплыл? У меня ничего нет, по-твоему? — медиум мотает головой снова. В его глазах боль заменилась откровенным непониманием того, что от него хотят. Кажется, он совсем не догонял, — ну вот. И я, и ты, оказались в определенном месте в определенное время рядом. И так получилось, что мы ограничены от всего этим самым островом. Так? — Ну видимо, — неуверенно бормочет Паша в ответ, хмурясь. — Так давай возьмем условно, что это и есть наши отношения. Любые. Они и есть этот самый остров, на который нас прибило то ли специально, то ли случайно. Мы не смогли бы вечность сидеть на разных его концах, выстроив из своего багажа баррикады, чтобы, не дай Бог не подкрался никто, не забрал ничего. Нам же выживать надо, остров-то необитаемый. Что самое выгодное в такой ситуации? — Юра его не торопит с ответом. Он хочет, чтобы Паша сказал всё вслух сам, — что было бы самым логичном в заданной ситуации? Не в отношениях, а в ситуации, — у того мыслительные процессы на лице фактически написаны. Личадеев думает, глаза вниз опустив, и Муху храпящего по боку наглаживает. Нервничает. — Наверное… Наверное, выйти на контакт, — медлит Паша, куда-то сквозь пространство перед ними глядит, — выйти на контакт. Ты ведь с вещами приехал. И я тоже. Может, у тебя что-то есть. Может, у меня что-то есть, — медиум аж брови вскидывает от того, что он сам к такому выводу логическому дошел, — можно было бы поискать чего-нибудь. Взаимопомощь. Все дела. — Взаимопомощь, — кивает Юра, — а теперь вернемся не к острову, а к отношениям. Ты вот говоришь, что наши отношения нечестные. А я считаю, я уверен, что это самый большой пример честности в моей жизни, — Паша молча смотрит на него всё с той же непоняткой, от переживаний сильнее загладив кота около ноги, — мы приняли друг друга каждый со своей ебатнёй. Ты сейчас упомянул, мол, я тебя вывожу, мол, кто ты такой вообще. Это же ведь неправда, Паш. И мне пиздецки жаль, что ты этого не понимаешь, — Юра делает паузу, проглатывая слюну, которая грозилась встать комом, не давая словам дальше выскакивать, — это и есть честность, Пашка. Ты для меня огромная часть моей жизни, самый большой и самый насыщенный кусок. Его не вывозят, им наслаждаются. Ты очень многому меня научил. Единственное, блять, и самое страшное, о чем я мечтал в своей жизни — чтобы мои заебы и мое прошлое приняли. Его смогли принять, простить, разделить, помочь забыться. Ты стал единственным, кто смог это сделать. Благодаря тебе это и произошло. Паш, я почувствовал, что я что-то из себя представляю, что я могу дать что-то, кроме знаний того, что я мудак. И если бы не ты — я, может, и повесился бы, когда вина сильно задушила. Или бы это сделали не моими руками. Ты мне то ли дважды, то ли трижды жизнь спасал. Ты мне уверенность дал в том, что это было сделано не напрасно. Я после этого жить захотел. Говорят, мол, я за тебя умру. Это хуйня на постном масле, Пашка, понимаешь, нет? — Музыченко ближе подсел и наклонился, увидев, как Паша в ответ потянулся по инерции, — вот «я буду за тебя жить» — это уже совсем другой разговор. Умираешь ты один раз и насовсем, а вот живешь каждый день. Это совершенно разные вещи, — медиум глядел на него с нечитаемой эмоцией, засевшей в глазах плотно и густо, а Юра и не настаивал на тираде в ответ. Поэтому решил идти дальше, — а теперь ты мне ответь. Чего ты хотел? Чего ты хотел до того, как познакомился со мной? — этот вопрос для Личадеева оказывается проще, чем представления о воображаемом острове, омываемого жизненными волнами. Он даже не задумывается особо — видимо, и так знает, чего ему нужно больше всего на свете. — Не быть неправильным хоть для кого-то. — А я хоть когда-то оттолкнул в тебе то, за что ты считаешь себя странным? — Паша думает несколько секунд, а потом мотает головой, так и не выпав взглядом из своих тяжелых размышлений, ощутимых и увесистых, как пощечина, как килограммы свинца. Ему стало совестно, — всё то, что ты принес ко мне, я делю с тобой напополам. Твою паранормальность, твои секреты и твои мысли. По-другому и быть не могло. Я свыкся с этим. Готов жить с этим. Я принял это, я держу во внимании всё твое существование. Если бы я не хотел — я бы свинтил при первой же возможности. Ты неплохо меня знаешь, я думаю. Ты же должен понимать, что я не тот, кто согласен жить именно с таким под боком за просто так. Я сам это выбрал. Вспомни всё, что было за это время. Кому расскажешь — шею свернет и не поверит. Да тот, кому похуй было бы, тот сбежал, не поворачивая головы, еще в феврале. Ключевой фактор для меня именно ты. Не то, что ты несешь за собой, а ты. То, что твое — я просто принял это. Самое главное для меня только ты. И ты по-прежнему считаешь, что наши отношения нечестные? — тот молчит то ли пристыженно, то ли расстроенно, — в моем счастливом, пусть и инфантильном, выдуманном островке любые ресурсы, добытые или уже готовые, пользуются исключительно напополам, только взаимно. Отношения — это необратимый и созависимый процесс. Если один дает, а второй тупо поглощает, это уже явно что-то другое. К тому же, всегда можно работать. Всегда можно искать компромисс. Всегда можно переждать и увидеть, что и переживать не было смысла. Паша в лице меняется. Из скола отчаяния и опустошенности на лицо ложится какая-то странная смесь из спокойствия и облегчения, смешанных наспех в одной миске. Глаза из пьяно-стеклянных превращаются в осмысленные светлые зеркальца, смотрящие на горящий свет в коридоре. Они так и сидели в этом полумраке комнаты, прибившись к единственному источнику света — плафона около входной двери. Музыченко вперед подается и аккуратно чужие пальцы своими накрывает. Не сжимает, а поглаживает нерасторопно, Пашиными красивыми линиями лица наслаждаясь, посадкой глаз, шрамиками мелкими. Не выдерживает и большим пальцем их оглаживает, по щеке мазнув.  — Плохо бывало и раньше. Плохо будет и дальше. Не загадывай. Кто тебе нашептал, что это сразу будущее-то перечеркивает? Паша не отвечает. Он глядит перед собой, как завороженный, а Юра его во по лицу гладит осторожно, будто напугать боясь. Под глазом проводит скрупулёзно, указательным пальцем залегшую синеву огладив. Выравнивает кожу будто, щеки едва касаясь, и молчит, уголки губ приподняв. — Я сегодня днём первый раз подумал о том, что после концерта я поеду домой, — тихо и хрипло наконец-то подает голос Паша, — впервые за месяц. Не к тебе в квартиру. Не к Юре. Я поеду домой, — у Юры нежность горло плотным кольцом обхватывает от такого признания. Он по носу подушечкой указательного пальца ведет, к бровям поднимаясь, и лицо Пашино рисует ногтем, повторяя все линии и изгибы. - А мне в пятницу Муха дал себя погладить, — вспоминает Музыченко внезапно, когда палец бровь огибает и вновь к переносице стремится, — он сам пришел и около колен улегся. Замурчал, пузо подставил. Это тоже первый раз. Он никогда меня к себе не подпускал. — Теперь ты точно свой, — ухмыляется Паша по-доброму. Юра его никуда не гонит. Наглаживает по лицу медленно, скользнув по губам шершавым, потом вновь кожу шероховатую погладив. Музыченко клянется себе, что даже если он попытается вспомнить, к кому он когда-либо столько нежности испытывал, он ни одного имени не назовет, кроме Пашиного. И то, его имя будет звучать исключительно в ласковой вариации — так, как оно и чувствуется Юре, — там вроде бы пиво было в холодильнике, — негромко вкидывает Паша, наконец, глаза на Музыченко подняв. В них было так спокойно и преданно, как в самом глубоком на свете море. И Юра, угодив туда, не уверен, что он стал бы ногами дергать, чтобы попытаться выплыть, — пойдем выпьем? — Я бы еще и пожрал, если честно, — это самый настоящий бездонный ящик Пандоры, если ты начинаешь хотеть есть после того, как выпил. Юра мельком на время смотрит — перевалило за час ночи. Самое время. — Пойдем, — кивает Паша. Музыченко делает над собой усилие и отрывается от чужого лица, нарисованного уже четырежды. Встать на ноги — почти такое же усилие, явно титаническое, но всё оказывается проще. Юра на медиума смотрит, притихшего в тяжелых переговорах с самим с собой. Он несколько секунд выжидает, а потом за руку чужую хватается — не за пальцы, а уже за запястье, и за собой тянет плавно. Усилий не потребовалось, Паша поднялся сам. Как только они оказались на кухне, Муха, до этого гревшись и дремля около хозяина, потянулся плавно, а потом спрыгнул вниз и, мотнув хвостом, скрылся следом.