Уничтожь меня.

Иногда сигаретный дым настолько глубоко пробирается в слабые лёгкие, что даже от обычной затяжки закашливаешься ужасно, словно пытаешься их выплюнуть. А иногда ты делаешь очень сильную затяжку так, чтобы в органах губительный дым клубками собирался, бурлил, словно кровь в венах, или химический раствор в колбах. Делаешь затяжку в надежде, что это будет последним, что ты сделаешь — вдохнешь запретное и обратно не выпустить. Да и не надо. Хочется пересесть на что-то более тяжёлое, что откроет жизнь, хоть и придуманную нами, что остановит, парализует не только лёгкие, но и сраный мозг, сердце, что покоя не дают. Откуда-то из коридора доносится звук открывающейся двери, а сердце вновь уходит в пляс — и запретный плод уже не спрятать, и себя под землю не зарыть. — Юнги, блять. Что за муха тебя опять укусила? Почему ты курил в квартире? Да, блять! Ты же обещал бросить! — громкий голос режет по мозгам, заставляя скулить от боли блондина. — Ты пил? — Совсем немного, — не издавая и звука, губами, одними только губами, говорит Юнги, закрывая глаза и делая затяжку. — Ты обещал, что бросишь. — Ты тоже. Но ты ещё куришь, я чувствую запах и видел пачку у тебя в пальто… — хрипло смеётся младший и переворачивается на спину. Комната скрыта от тёплого солнечного света тёмными шторами, что тщательно занавешены. Полный хаос из пары бутылок и пачек сигарет. Одежда разбросана по всему помещению, сил не было, чтобы сделать хотя бы это. Юнги делает новую затяжку и улыбается зубами, пропуская дым в пропитанную никотином комнату. Пепел уже давно не попадал в пепельницу, законное для него место. — Мне можно, — рычит Хосок, отодвигая шторы и открывая окно, дыша свежим воздухом и молясь, прося у Того Самого о помощи. Ведь сил нет у обоих. — Ты ведь старше… Ты ведь помогаешь другим, позволяя убивать себя. Какое самопожертвование! И знаешь что, Чон? Всем начхать на тебя и на то, что ты делаешь, пока они не получают нужное. Мин вновь уродливо улыбается, когда чувствует, что обжигает пальцы, но ему всё равно. Сигарета продолжает тлеть в его руках. Человек, за которого он держится, раздаёт себя направо и налево, позволяя брать всё, а ему отдаётся, достаётся, выдирается зубами, губами лишь малая часть того, что нужно. Дым едок, дым сжирает, поглощает не хуже людей. Он уничтожает людей. Как и люди людей. Юнги позволяет уничтожать себя раз за разом, не только дыму, но и Хосоку. Кто ещё будет идти на такое? Ведь ни тот, ни другой, никому не нужны в этом мире — словно белые вороны своими крыльями они накрывают купол гармонии всей жизни. — Такое ощущение, будто я обкурился в конец, — хрипит блондин, зачесывая волосы и кидая остатки сигареты в сторону, ведь руки уже в противных ожогах. — Даже не больно практически… — Ты идиот. — Сам не лучше, Чон. Не надоело ещё? — Что? — оборачиваясь, переспрашивает Хоби, которого солнце за окном обласкало с ног до головы. — Губить себя. Губить меня. Губить нас. Юнги переворачивается на живот и утыкается носом в скомканную простынь, что провоняла дымом, как и он сам. Сколько можно терпеть. Слёзы градом, сил нет.

«Лишь бы остановилось. Остановись. Прямо сейчас. Остановись.»

— Я ничего из этого не делаю, — говорит Хо и садится на кровать, там где подушки и ноги парня. — Ты мне тоже обещал, что бросишь. А потом врал. И врёшь до сих пор. Тебя тоже сожрала гребаная ложь, ты словно ненавидишь меня. — Давай поговорим и о том, что ты наобещал мне. Ты все ещё не устроился на работу. Хосок ведёт своей шершавой большой ладонью по чужой голени, обрисовывая стоптанные пятки, что недавно бегали по полу, а когда-то и по чистой траве, песку у моря. — Я не могу устроиться. Ты это знаешь. У меня нет прекрасного образования, у меня нет ничего, кроме тебя. И то, я уже сомневаюсь в этом. — Ты сам виноват, что нет образования. Нужно было выбирать другой профиль. — Мне от этого не легче, — фырчит Юнги, поднимая лицо и впиваясь уставшим взглядом в угол комнаты, в дверь в ванную, в переход на кухню. Ненавидит. — Тебе нужна помощь, — шепчет Чон, всё ещё поглаживая ногу. — Мне нужен ты. Твоя любовь, ничего больше. Но ощущение, что я работаю в одну сторону, словно только я так чертовски люблю и чувствую себя блядью рядом с тобой. Я вечно чувствую перед тобой вину, хотя ни в чём не виноват. Я кусаю губы, как только ты появляешься рядом, я твоя собачка, что делает для тебя всё и действительно не просит ничего взамен, кроме блядской любви, нежности и заботы. Господи, Чон, когда ты в последний раз говорил, что любишь меня? — Вчера, Юнги. Я говорил вчера, когда мы созванивались. — А когда ты мне это говорил искренне? — шипит он, поворачивая голову в сторону Хосока, но не смотря на него. — Не знаю… — Вот именно… Я хочу блядской любви. Я хочу ухаживать за тобой, я хочу быть всем для тебя. Я не ревную тебя каждый чёртов раз, я стараюсь уважать тебя, если ты что-то делаешь. Стараюсь принимать каждый твой выбор. Так что будь, блять, добр делать хотя бы что-то в ответ, чтобы я чувствовал тебя, а не только свою пустоту внутри, которая была заполнена твоим тёплым взглядом. Вдохни в меня жизнь или уничтожь наконец. — Я готов умереть за тебя… — тихо шепчет Хосок. — Я готов терпеть всё, ради тебя… Но сейчас ты говоришь так, словно я не дарю тебе любви, словно ты меня ненавидишь и думаешь, что я тебя ненавижу… Юнги перебивает, поднимаясь на локтях и чувствуя, как капнула слюна на ткань под ним: — Я люблю тебя. Но ты меня нет. — Я тебя, блять, люблю! — срывается на крик Хосок, сильно сжимая чужую пятку, а потом целуя её. — Я люблю тебя, сука! Люблю блять, пойми ты уже наконец! Не могу я так, как хочешь ты. Не могу. Я работаю, поэтому предлагаю также. Я курю, потому что не выдерживаю всего. Но всегда и при всех обстоятельствах я люблю тебя. Я живу с этим чувством словно всю жизнь, поэтому не смей, — вновь шепчет Хо, делая свой взгляд действительно диким, — не смей вообще думать о том, что я перестал тебя любить. — Я не понимаю тебя. — А я тебя. — Почему всё так тяжело и странно? Юнги наблюдает за пылинкой, что пролетела под его носом. Думает, что хочет также — взлететь, а потом деться куда-то так, чтобы о нём никто не вспомнил. Столько лжи он чувствует в словах Чона, словно его ею пытаются накормить, с чёртовой улыбкой и «любовью» в сердце. Он режет хлеб и думает о том, как эта железка бы прекрасно рассекла его плоть, как бы оттуда потекла приятно горячая кровь, что оставила довольно обычные следы после себя. Он листает сайты в поиске работы и видит только то, что его интересует: «Купить лекарство, что унесёт вдаль, отключит мозг и не вернёт». Он смотрит на очередную пачку сигарет и думает о том, как скоро они его убьют, позволяя задохнуться в собственной крови из-за тяжёлой болезни. Он смотрит на полную ванну и думает о том, как эстетично будет смотреться его тело, или как кристальная вода окрасится в алый. Он смотрит на Хосока и не может понять, когда тот его убьёт, уничтожит, растопчет в пыль, оставит умирать одного, задыхаясь от боли. — Я люблю тебя, блять, Юнги. Услышь меня, прошу. Не игнорируй. Я работаю со многими людьми, но с тобой я справиться не могу. Я не знаю, что у тебя в голове, я не понимаю тебя. — Я тоже себя не понимаю, — хрипит Мин, а потом подрывается с кровати, держась за голову, что начинает кружиться, садится на колени к Хо и обнимает его за шею. — Уничтожь меня. Уничтожь меня. Уничтожь. Дым из комнаты не выветрился до сих пор, внутренние демоны просыпаются, устраивая баллады над двумя телами, что так друг другу жмутся. Ничего не поможет, как не помогало никогда. Хосок ведёт своим носом по чужой шее и сам прикрывает глаза, чувствуя родное тепло. Он скучал. Абсолютно без шуток — скучал. Он устал от всего дерьма и просто соскучился по родному, по своему. Тому, что он так крепко держал и не заметил, как начал отпускать, не жалея обоих. И его вины здесь нет. Ничьей вины здесь нет. Чон падает на спину, крепче прижимая к себе блондина, сжимая в собственных руках, пока ладонь ползёт под растянутую резинку трусов. Он так по нему скучал, но ни за что об этом не скажет. Никогда и ни за что. Пусть он будет принимающей стороной, он через всё пройдёт уверенной походкой, не даст в обиду, но и не будет показывать, что скучал, не будет давать слишком большую надежду. Чон не хочет волновать ещё больше того, кем дорожит, но и отпустить не сможет, ведь его, близкое, родное, то, что скрывает ото всех, то, с чем не делится и парой слов. Хочется волком выть от чувства недосказанности, от чувства ненужности, даже услышав 3 заветных слова. Копаешься в себе, но всё равно не поймёшь этого, не поймёшь, что сломал когда-то давно, не позволяя высвободить настоящего себя, туда свой же огонёк искренности. Длинные пальцы медленно разрабатывают узкую дырочку на сухую, делая неприятно, больно, словно ковыряются в душе. — Уничтожать можно и со смазкой, — шипит Юнги, отрываясь от Хосока и перегибаясь до тумбочки за заветным флакончиком, открывая вид на бледную кожу, что кажется прозрачной, где каждое ребрышко пересчитать можно, особо не напрягаясь. Выглядит так, словно через столь тонкую кожу можно увидеть ярко-горящее сердце, что наивно стараются прикрыть тухлой, тёмной душой. Демоны вокруг скалятся, выбирая момент. Они всегда рядом, всегда подскажут, помогут, проведут своими обольстительными прикосновениями по яркой линии челюсти, а потом незатейливо коснутся души. Они всегда рядом, готовые помочь уничтожить тебя. Юнги передаёт флакончик, а сам тянется к пуговицам лёгкой рубашки, расстегивается одну за другой, распахивает и впивается взглядом в нежную кожу, которую трогаешь и чувство, что ангела рядом держишь на привязи. Он теряется в объятиях Хосока, теряется в ощущениях, задыхается от едкого дыма, пропитавшего скудную душонку. Задыхается от собственных схрипов, от боли в бёдрах и пояснице, от обжигающего его тепла. Задыхается от слёз, текущих по щекам, задыхается из-за любви. Задыхается от рук демонов, что крепко держат его глотку. Задыхается от ошейника, что на него нацепляют, обозначая, что сам себе не служит. С каждым новым толчком Чон все больше его уничтожает, отправляя на съедение демонам, самому себе. Комната пропахла дымом, потом и слезами, тьмой, демонами и пылью. А сигаретный дым пахнет, как отчаяние.