Первый снег и лотосы

      Он влюбился в нее так давно, а спустя года, много позже, влюбился снова. Влюбился мальчишкой, прибыв на обучение в Гусу, и был очарован ее красотой сразу с порога, равно как и все другие адепты. Грезил о ней в глупых подростковых мечтах, ловил взгляд и вежливую улыбку главы Лань, как высшее благо, дарованное ему в Облачных Глубинах. А полюбил уже мужчиной, измученным предательствами, болью и незаживающей раной потерь. Полюбил такую же, как и он сам — с перманентным чувством вины. Лань Сичэнь с адептами уже неделю гостит в Юнмэне, и за это время он имел честь прикоснуться к ней несколько раз, достаточно, чтобы больше не захотеть отпускать. Во время длинной прогулки глава Лань имела неосторожность оступиться, но Цзян Чэн вовремя успел схватить ее за талию, удержав от падения. И пускай, что три тысячи правил Гусу Лань уже сгорели в конвульсиях от того, как долго они смотрели друг другу в глаза в неловком объятии. Он проклинал свою робость рядом с Лань Сичень. Проклинал то, что он тут же начинал заикаться и нести какую-то чушь, стоит ей только заговорить с ним. Тем не менее, беседы у них получались долгие, пространные, далеко за полночь, вплоть до момента, пока Сичэнь, всплеснув руками, не спохватывалась, вспомнив, что ей давно пора спать. Тогда Цзян Чэн кланяется ей, благодарит за время, подаренное ему, и возвращается к себе в покои, где еще неопределенное время ворочается в постели, не в силах унять разбушевавшееся в груди сердце и застывшую на лице глупую улыбку. Вряд ли их будут искать так поздно ночью. Цзян Чэну не спалось, потому, заметив в окне светлый силуэт, он поспешил одеться и последовать за ним. Нагнав Сичэнь по пути, он просит разрешения сопроводить ее в столь поздней прогулке и внутренне ликует, когда она благосклонно кивает и берет его под руку. Ваньину кажется, что он вот-вот лопнет от гордости, что идет рядом с такой женщиной. Идеальной во всех смыслах — от готовки до фехтования. Она и правда отлично владеет мечом, Цзян Чэн убедился в этом еще на приеме в Башне Золотого Карпа, когда ответом на очередной сальный намек главы Цзинь стало острие меча, застывшее в миллиметре от лица. — После окончания затворничества сон не очень хорошо идет ко мне, — роняет она. — Я могу читать вам, пока вы не заснете. Хотите? Сичэнь качает головой: — Вполне достаточно, что вы сейчас уделяете мне время, Цзян Ваньинь. Когда она называет его этим именем, он на секунду теряет дар речи, нечто громко щелкает в голове, но Цзян Чэн пытается не подать вида. Безуспешно. Она останавливается, развернувшись к нему с лукавым прищуром. — Я вижу, что вы всё время хотите мне что-то сказать, но никак не осмелитесь, я права? — спрашивает она, усаживаясь на причал. Вместо ответа Цзян Чэн садится напротив, предельно аккуратно берет ее руки в свои, делает вдох-выдох и, глядя ей в глаза, говорит: — Я хочу взять вас в жены, глава Лань. Он знает, что сильно рискует. Знает, что она когда-то обещала свое сердце близкому другу Не Минцзюэ, и допускает, что, может быть, еще не зажило. Если она отвергнет его, Цзян Чэн готов степенно принять отказ. Но Лань Сичэнь опускает взгляд и закусывает губу, пряча улыбку. — Глава Цзян, мы с вами желаем одного и того же. Сердце Цзян Чэна делает кульбит и, кажется, как будто там взорвались тысячи искр. Самая красивая женщина в мире только что согласилась выйти за него замуж. — Вы позволите поцеловать вас? — шепчет Цзян Чэн и не узнает свой севший от волнения голос. Она сама тянется к нему и прикасается к губам своими, обнимает крепко, ласкает холодными пальцами щеку. Он трясущимися руками убирает волосы с ее плеча и целует чуть выше ключиц в благоговении. На пристани никого, Лань Сичэнь сидит, поджав под себя ноги и прикрыв глаза, подставив под поцелуи белую беззащитную шею. Цзян Чэн берет на себя смелость обнять ее сзади и уткнуться носом в макушку. Она очаровательная, удивительная, красивейшая, и его словарный запас мгновенно теряет весь смысл, стоит ему только подумать о ней. А теперь еще немного, и она станет его женой. С ума сойти.

***

Поздним вечером Цзян Чэн искренне пытается читать отчеты с постройки нового храма, но буквы расплываются, и смысл пролетает мимо головы. Весь день он пытался занять себя работой, даже съездил в новые покои для супруги и собственноручно посадил аллею цветов рядом, зная, что это ее порадует. Он ждет новых вестей из Гусу, как глотка свежего воздуха, как прохладного ветра прямиком из заснеженных Облачных глубин. Первое послание пришло сегодня утром. На плотной бумаге идеальным почерком Лань Ванцзи кратко значится: «Сестре совсем тяжко. Может быть, завтра утром». Цзян Чэн страшно жалеет, что отпустил ее на родину, а не настоял, чтобы она осталась в Юнмэне под чутким присмотром. Однако, его любимая жена не менее упряма, чем он, и потому Лань Сичэнь сейчас в Гусу, в окружении дяди, брата и многочисленных воспитанников. Цзян Чэн устало потирает лоб тыльной стороной ладони, трясет головой и разминает затекшую шею. Заснуть сейчас он не сможет и, скорее всего, будет снова пялиться в потолок всю ночь, а утром будет раздраженный и вымотанный. Отличной идеей кажется попросить подать чай, но все слуги уже спят, а беспокоить их — неблагодарное дело. Цзян Чэн находит в сундучке у супруги какие-то засохшие финики и грустно жует один, не чувствуя вкуса. Он собирается было гасить свечу, как вдруг в покои начинают нетерпеливо ломиться. Цзян Чэн спешит отпереть и видит перед собой встревоженного гонца, держащего перед собой письмо. Глава Цзян неуклюже разворачивает его и узнает каракули Вэй Ина. «Многоуважаемый глава клана Цзян! Имею честь вам сообщить, что ты теперь не просто братец, ты отец! Рассчитываю, что назовешь ребенка в честь меня. Это, правда, девочка, но я уверен, ты что-нибудь придумаешь.» Цзян Чэн аккуратно складывает бумагу, затем на ватных ногах возвращается к столу и садится, глядя перед собой в никуда. Спустя секунду его рот трогает улыбка. А после он закрывает лицо руками и впервые плачет от счастья.

***

— Подожди минуту. Она с Ванцзи, — говорит Сичэнь, которая, кажется, стала еще красивее за время разлуки. Цзян Чэн, не выдержав, целует ее руки, роняет лицо в ее ладони и на все протесты, тонущие в смехе, лишь мотает головой. — Ну, ну, глава Цзян, как не стыдно! Он спускается ниже, садится прямо на пол и обнимает колени супруги, позволяя гладить себя по голове. — Я тоже счастлива тебя видеть, муж мой. Но лучше, если дядя не сможет узреть нас в таком виде. — Я вас люблю, — шепчет Цзян Чэн, подняв на нее взгляд. Лань Сичэнь расплывается в улыбке, наклоняется и целует его в лоб: — А я тебя. Смотри, — она указывает за окно, и Цзян Чэн видит, возможно, самую лучшую картину в своей жизни. Его дочь в ланьских одеждах, красивая, как первый снег, степенно вышагивает рядом с Лань Циженем, цепляясь за рукав, и о чем-то увлеченно щебечет, время от времени поглядывая вверх, чтобы убедиться, что дедушка ее слушает. С другой стороны Ванцзи держит ее за руку и выглядит очень довольным. А-Ли непросто вот так медленно идти, не забегая вперед, но она очень старается, ведь знает, как порадовать деда. — Учитель совсем ослаб, редко выходит на улицу. А когда прогуливается, с ним либо я, либо брат с супругом. Вэй Ина он, конечно, особо не жалует, но понимает, что так надо, — объясняет Сичэнь. — Приезд внучки немного его взбодрил. — Да, дядя здорово сдал… — вздыхает Цзян Чэн. — Я рад, что ему нравится водиться с А-Ли. Да и Ванцзи тоже. Сичэнь смеется: — Да, наши с тобой братья от нее не отлипают. Вчера Вэй Ин учил ее стрелять. — Ей четыре! — ужасается Цзян Чэн. — Смею напомнить, что Ванцзи посадил ее за гуцинь в два, — резонно отмечает Сичэнь. — Брось. Вэй Усянь не видел, как растет Цзинь Лин, дай ему порезвиться. Хуже не будет. Цзян Чэн пыхтит, но нехотя соглашается. Когда они с супругой выходят на крыльцо, девочка заходится визгом, тут же забыв, что в Гусу нельзя шуметь, и со всех ног несется к отцу, который подхватывает ее на руки и зацеловывает щеки. Она начинает взахлеб рассказывать, как жила все три месяца в Облачных глубинах у матери, как они с дядюшками ходили кормить кроликов, как дедушка учил ее правилам в Гусу. Цзян Чэн внимательно слушает, как А-Ли чуть не подралась с кем-то из приезжих адептов, показав папин нрав, и папа, серьезно, очень хочет пожурить ее, но… — Ну, она же все-таки не совсем подралась, а сдачи надо давать сразу. Но бить других плохо, А-Ли. Сильно бить плохо. — А-Чэн! — Лучше вообще не драться, мама права. Попроси ее научить тебя владеть мечом в следующий раз. Лань Сичэнь закатывает глаза, Цижэнь хмурит брови, а Ванцзи закрывает рот кулаком и кашляет, чтобы не засмеяться. — Мама, хочу меч! Сичэнь поправляет верхнее ханьфу дочери и, аккуратно пригладив, отвечает: — Хорошо. Если папа не против, то и я тоже. Если будешь хорошо себя вести в Юнмэне, мы что-нибудь придумаем. Да, дедушка? — с улыбкой оглядывается она на Цижэня, который, посопев, кивает. Цзян Чэн знает, как нелегко Лань Цижэню дается принятие того, что внучка возглавит Пристань Лотоса. Конечно же, ему бы хотелось держать А-Ли поближе и воспитать ее в духе Облачных Глубин, но все понимали, что подарок Лань Сичэнь и Цзян Чэна предназначен не для Гусу. А-Ли, заметив промелькнувших мимо покоев главы клана Сычжуя и Цзинъи, сползает с рук отца и шмыгает на улицу, откуда позже раздается ее радостный писк и хохот мальчишек. — Мы отправимся утром, — говорит Цзян Чэн супруге. — Ты поедешь с нами? Сичэнь делает мелкий глоток чая: — Да. Я пробуду в Юнмэне около недели, чтобы дочке не было грустно, хотя, уверена, что ей там будет чем заняться. Цзинь Лин не передумал навестить вас? — Нет, — мотает головой он. — Может, останешься подольше? Здесь полно народа, чтобы тебя заменить. Оставь Сычжуя за главного, в конце концов. Лань Сичэнь, задумавшись, молчит какое-то время, они с братом пересекаются взглядами, будто безмолвно переговариваясь. — Будь спокойна, шицзе, — наконец, произносит Ванцзи. — Мы присмотрим. Проведи время с… — Дядя! Дядя принес мне нашего зайчика! — А-Ли победно кладет кролика на колени Лань Чжаню, который укоризненно смотрит на Вэй Ина за ее спиной. — Он сказал, что я могу взять его с собой! Глаза Цзян Чэна ползут на лоб: — Вэй Усянь! Но тот лишь смеется: — А что такого? Пусть заведет безвредную зверушку дома. — Мы уже договорились, что заведем собаку, А-Ли, зачем тебе еще зайчики? Зайчики должны жить в Гусу. Усянь похлопывает его по плечу: — Я говорил про безвредных животных, папа Цзян. От такого фривольного обращения у Цзян Чэна краснеют шея и кончики ушей. Его супруга опускает глаза и улыбается. — А-Ли, я думаю, зайчикам лучше жить всем вместе, да и у вас с папой впереди долгий путь. Вряд ли ушастику понравится плавать, — вступается она, видя, что мужа вот-вот хватит удар. Цзян Чэн благодарно сжимает ее пальцы. Вэй Усянь морщит нос и плюхается рядом с Ванцзи. — Дались тебе эти собаки… Садись со мной, дочка, — зовет Вэй Ин и сажает племянницу рядом, начисто игнорируя бубнеж Цзян Чэна. — Ну вот, ты опять уедешь, а я опять буду по тебе скучать! С кем я теперь буду тренировать учеников? А с кем ходить на рынок? — он порывисто обнимает А-Ли и чмокает ее в щеку. Сичэнь нежно проводит по спине супруга, успокаивая. Он отвечает ей поглаживаем ладони, едва заметно улыбаясь. Она точно знает, как на самом деле Цзян Чэн рад, что А-Ли любимица его брата, и абсолютно уверена, что особенное счастье ему приносит то, что его дочь — любимое дитя двух кланов. — Пора спать, — объявляет Лань Цижэнь. — А-Ли, завтра тебе рано в путь. Она беспрекословно поднимается с места, кланяется каждому из присутствующих и, взяв деда за рукав, уходит отдыхать. Ванцзи и Усянь, пожелав спокойной ночи, следуют за ними. Лань Сичэнь со вздохом, наконец, распускает прическу, локоны легко падают ей на плечи. Цзян Чэн, завороженный, наблюдает за ней, как тогда, в Пристани. Она, заметив, обходит его и одним жестом снимает заколку с его головы, запускает пальцы в волосы и чуть массирует, вызывая удовлетворенное мычание. — И как ты умудряешься так туго завязывать? — сетует Сичэнь. Он разворачивается к ней лицом и тянет к себе, чтобы поцеловать в губы впервые за этот невероятно долгий день, в момент, когда их оставили только вдвоем. Об их любви говорит весь заклинательский мир, но, в то же время, они могут насладиться ею в полной мере так редко. Цзян Чэн пытается запомнить каждый раз, когда касается плеч своей жены, ласкает бедра и ступни, ловит каждый ее взгляд и глубокий вдох. Когда она, спустив с него одежды, приникает губами к шее и оставляет множество мелких поцелуев на острой челюсти. Цзян Чэн думает, что нельзя любить эту женщину сильнее, но очередной раз ошибается, потому что их семья — это то, чего стоило так долго ждать.