Две порции Ручетты и бутылку Просекко, пожалуйста.

— Не смотри на меня так. Руки Бруно нежные. Они мягкие, а ещё тёплые. — Как? Руки, конечно, у него тёплые — вот только взгляд ещё теплее. Молния на запястье знакомо жужжит и очень (до безумия, блядь, сильно) болит. Бруно отпускает его ладонь. Становится не так больно, но намного холоднее. Уж лучше было бы больно, чем холодно. — Ты знаешь, как. И улыбка у него тоже тёплая, и теперь его взгляд прячется где-то в полу, под веером опущенных ресниц, и Леоне славит небеса, потому что Буччелатти не видит его румянца. — Я не собираюсь вмешиваться в ваши с Джорно отношения. Бруно поднимает голову, чуть встряхивая волосами, а ещё жужжит молнией — на этот раз на тёмно-синей сумке автомобильной аптечки. — Удивительно, что тут ещё что-то осталось. Он трясёт бурым бутыльком с гордой этикеткой «alcool etilico» на нём, и на дне одиноко плещутся остатки пахучей жидкости. Бруно открывает металлический колпачок и пропитывает спиртом кусок ваты. Аббаккио чуть шипит, когда вата касается запястья, и его тут же бьёт в голову мысль, что, будь тут Джованна, он бы не позволил такому сорваться с его губ. Бруно стирает остатки крови — немного прохладно от испаряющихся язычков этила на коже и так же жарит от прикосновений Буччеллати — в прямом смысле. Это руки Бруно раскалены или он так стремительно замерзает? — Ты бледный. Бруно чуть хмурится и кладёт руку на его лицо. Нет, Буччеллати точно окунул свои руки в кипяток или типа того. Взгляд бросается в синие глаза напротив, и он видит в них что-то, отдалённно напоминающее жалость. — Я отхерачил себе руку минут двадцать назад, Буччелатти. Грубость собственного голоса липнет к горлу вместе с едкой насмешкой — больше над собой, конечно, чем над ситуацией в целом, и на губах даже проскальзывает ухмылка, когда Бруно отстраняет ладонь и на секунду щурится. — Просто постарайся понять его. Не меня, а его — в первую очередь. Леоне не кивает, но взглядом показывает, что, мол, понятно, только ни слова больше и пожалуйста замолчи потому что моя гордость уязвлена и ты как никто другой это понимаешь. Аббаккио отворачивается и хмурит брови, а Бруно кивает. — Хочешь, когда всё закончится, мы купим базилика и рукколы? Бруно не улыбается, но его широко распахнутые глаза выдают в нём улыбку, исходящую изнутри — пока он буднично убирает спирт и застёгивает сумку. — И пармезана. — И пармезана, — повторяет за ним Аббаккио и улыбается сам. Нет, Бруно — это чёрт, который затаскает его по всем девяти кругам ада и потом нежно уложит на елисейские поля. Так нельзя, нельзя-нельзя, он же ловит тебя на удочку как опытный рыбак, а ты, послушная маленькая золотая рыбка, уже готова выполнить все его желания! Леоне смеётся. — Ты забыл каперсы и корнишоны. — Не забыл, — говорит Бруно и убирает аптечку в багажник. — Про Просекко тоже не забыл. Или возьмём что-то другое? — Да хоть сейчас. — Нет, сейчас не получится, — пожимает плечами Буччелатти и кивает в сторону остальных ребят. — Ладно. Но меньше чем на Кортецце Просекко я не соглашусь, иначе будешь готовить один. Улыбка на его лице упрямая, упрямая настолько, что зацепляется и за Бруно, и мужчина поднимает уголки губ, захлопывая багажник. — Договорились.