музы не приходят из сказок

говорят, умирая, человек становится музой, если на то будет воля богов. ни в каких богов, как и в мифических муз, хуа чэн не верил. сказки для детей и слишком наивных взрослых – полнейшие глупости в сути своей, которые вещали о том, что эфемерные, вознёсшиеся в райские края сущности приходят к жаждущим творить людям: поэтам, музыкантам, артистам, художникам. г л у п о с т и. к хуа чэну никто не приходил и, если бы не вложенные старания и усилия, он бы так ничего и не добился. ни одна живая душа не помогла. но он справился, выбил себе место под солнцем и сейчас не ведал проблем. собственная картинная галерея, толпы поклонников, неплохое состояние – о чём ещё можно мечтать? наслаждайся и радуйся. хуа чэн наслаждался и радовался. ровно до того момента, пока не потерял единственную крупицу счастья в своей жизни – вдохновение. день, неделя, месяц, второй – всё безрезультатно. он продолжал пачкать красками холсты, включал музыку на фон, выезжал на природу, даже добрался до каких-то тренингов и книг, среди которых и затесалась та самая – о музах. но ничего не помогало. и хуа чэн не мог избавиться от поселившейся в груди пустоты, впервые ощутив себя несчастным, отчаявшимся. дошёл до точки невозврата. а потом хуа чэну приснился он. ты – в виноградном венце, с трагической маской на холодном лице – приходишь из сказки. хэ сюаня сказочным персонажем не назовёшь, но голову его украшает венок из виноградных листьев, чёрная мантия струится по плечам, словно мягкие волны, а в руках зажаты маска и острый меч. он не разговаривает, не улыбается, но позволяет смотреть, оказывается очень близко – так близко, что хуа чэн может коснуться кончиками пальцев тёмных волос, рассмотреть каждую чёрточку и подавиться едкой печалью, что кроется в золотом зареве чужих глаз. хуа чэн просыпается с мыслью, что ничего и никого прекраснее ещё не видел, и хватается за кисть. образ молчаливого незнакомца из сна появляется на холсте сам собой, непринуждённо и так правильно. правильным кажется и шёпот в голове: рисуй, рисуй, рисуй. и он рисует. не спит вторые сутки, не выпускает из рук кисти, не обращая внимания на боль и налёгшую грузом усталость. хуа чэн хочет – нет, отчаянно желает – чтобы хэ сюань остался доволен, рядом побыл хоть на секунду подольше, дозволил прикоснуться не только к душистому шёлку волос. а хэ сюань, стоя прямо за мольбертом, видит лихорадочный блеск в глазах своего художника и понимает, что этот тоже не справится. с благословением музы ещё ни один человек не справлялся. это кара богов или воля бестий? сыграем с тобой в любовь, созданную из мести. сколько таких у хэ сюаня уже было? десятки? сотни? погубленным творцам он давно перестал вести счёт, забывал их лица, поцелуи, пылкие признания и лестные комплименты, от которых выворачивало наизнанку. никто из них не любил – все хотели владеть, оставить драгоценную музу только для себя, заполучив в единоличное пользование, но сходили с ума. некоторых даже было жаль. совсем немного. например, одного улыбчивого мальчишку со светлой душой, который прекрасно исполнял данные ему роли на сцене театра, но был обречён на трагичную судьбу. его гибель хэ сюаня искренне опечалила – это был единственный человек, который просто радовался наличию такого странного друга и не пытался заковать в цепи, ограничить. теперь же хэ сюаню достался хуа чэн. с нахальной улыбкой на лице, пятнами алой краски на костяшках пальцев и чернильной душой. такой же, как и все остальные, но одновременно с тем совершенно иной, без дикого, почти животного желания обладать. хуа чэн смотрел на свою музу, словно на сошедшее с небес божество, касался бережно и даже научился понимать немые ответы. и за это хэ сюань его поощрял, оттягивал роковой момент, не давал полностью погрузиться в откровенное безумие и одаривал благословенными поцелуями. большего хуа чэн и не требовал, не смел. но ему и не надо было говорить вслух – хэ сюань видел всё тайное, хэ сюань знал, что художник покинет мир смертных. один или вместе с ним. говорят, муза может забрать с собой душу человека, если захочет. и когда хуа чэн снова хватается за кисть, выводит витиеватую вязь узоров у него на скулах серебристым цветом, хэ сюань губами прижимается ко лбу, а хуа чэн понимает – пора. пришло время уходить. хэ сюань поднимается, поправляет сбившуюся мантию и на мгновение прикрывает глаза. мысленно обещает, что больно не будет. хуа чэн склоняет голову. и меч рассекает воздух, в трагедии света нет, уйти с музой – это серьёзно, голова летит на паркет.