Прекрасное сочетание,не так ли?

Моцарт вертел головой по сторонам, пытаясь понять, где он. Ничего особенного во сне не было – просто темнота, клубящаяся вокруг теплым дымом. Самое странное, что отсутствовали чувства тревожности, страха, не было душно и не хотелось кашлять от заволакивающего легкие дыма. Было только любопытство. Вдруг посторонний звук нарушил тишину. Кто-то говорил, но что, разобрать было сложно. Тихий голос приближался, и постепенно оформился в слова: - Эй, есть тут кто? - Есть! – звонкий голос Вольфганга прорезал дымную темноту. – Я тут! Тихий голос исчез, Моцарт стал сильнее вглядываться в темноту, моргая, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Наконец в окружающей темноте начало светлеть лицо, вскоре человек приблизился. Тихо, аккуратно, осторожно, как будто боялся спугнуть. - Здравствуй, - голос тихий, прошелестел небольшой тревогой по ушам. - Привет! – задорно улыбнулся Моцарт. – Ты кто? - Полагаю, твоя родственная душа, - собеседник опустил глаза, будто подобное объяснение его страшно смущало. Вольфганг моргнул, потом еще раз, а затем расхохотался. Его смех переливами разнесся вокруг, и собеседнику стало, кажется, чуть легче. - Ты веришь в это? – прекратив смеяться, но не сдерживая широкой улыбки, спросил Моцарт. - А ты нет? Я позвал, а ты пришел, - в бархатном голосе прозвучала улыбка. - Я над этим подумаю, и, скорее всего, мой ответ будет…. «Да». Ты слишком интересный для полной чуши, и ты мне нравишься, - бойким потоком выдал Вольфганг. Парень напротив улыбнулся. - Как тебя зовут? - Ты все равно не вспомнишь, как проснешься. - А мне интересно! - Не вижу смысла, - черные глаза напротив улыбались. - Не будь занудой! Скажи! Ну, скажи! Пожалуйста! – Моцарт ходил вокруг, клал голову ему то на одно плечо, то на другое, шептал в одно ухо, а в следующую секунду звонко смеялся в другое. - Ладно-ладно! – собеседник едва сдерживая смех, поднял руки в примирительном жесте. – Антонио. Золотистые глаза, казалось, засияли еще ярче. - Вольфганг! - Тебе идет! – два голоса слились в один, а тот перешел в хохот. Остаток ночи они провели вместе, знакомясь и смеясь над неиссякаемым запасом шуток Моцарта. - Ан-то-ни-о, - протянул Моцарт, перекатывая буквы на языке. – Ты придешь завтра? - Если ты этого захочешь, - нежно улыбнулись ему в ответ. На утро по всей Вене разнеслась новость – Вольфганг Моцарт, приехавший с Коллоредо для приветствия императора, покинул священника. Со скандалом. Слова, которые он сказал своему «хозяину» разлетелись по городу за считанные часы и передавались сначала шепотом, а затем и во весь голос. В каждом доме, в каждой комнате, на каждом углу, казалось, что камни на улице и то переговариваются: «Я больше вам не слуга! Вы видите меня в последний раз! Вы слышите, мой господин?! Я свободен!» Сальери это невероятно раздражало. За месяц пребывания этого наглого юноши в Вене, тот успел надоесть Антонио до тошноты. И пусть он не ни разу не видел Моцарта, но где бы он ни был, везде слышалось «Моцарт! Моцарт! Моцарт!» Наглец! Выскочка! – слова вертелись на языке, как только кто-то упоминал Моцарта. «Но невероятно талантливый» - кололось в сердце холодными иглами. Каждый день становился адом для Сальери. Его разрывало изнутри от зависти. С каждым днем буря в душе становилась все сильней, и с каждым днем Антонио мрачнел все больше, закрывался ото всех за маской безразличия. Единственной отдушиной были ночи, где он встречался со своей родственной душой – парнем с золотыми глазами. Тот успокаивал его, не выясняя причин его тревог, он единственный, кто мог подобрать слова, ложившиеся на душу Антонио успокаивающим бальзамом, закрывавшие черную липкую лужу зависти легким мягким одеялом нежности. Однажды вечером император подозвал его и Розенберга и пожелал, чтобы завтра днем они сопроводили господина Стефани на репетицию «Похищения из Сераля». Император желал поскорее увидеть результат, и радостное предвкушение в его глазах убивало Сальери. Ночью предназначенный веселил Антонио, смехом вынимая из сердца толстые иглы раздражительности и зависти, поэтому утром настроение Сальери было солнечным. Но с каждым шагом, приближавшим их с Розенбергом к театру, ему становилось хуже. Уже в театре, когда Стефани не пускал их в зал, и отмазывался от вопросов Розенберга, Антонио остался наедине со своими мыслями, и поймал себя на том, что мелкая дрожь и мокрые ладони – это не отвращение и не злоба, а волнение. Не успел он, как следует обдумать причины подобного чувства, как двери зала распахнулись под натиском Розенберга и влетевшего в проем спиной Стефани. На сцене творилась полная неразбериха: наполовину собранные декорации, неорганизованные танцоры, налетевшие на Сальери, и только беспомощно хлопавшие глазами, парень, гоняющийся по сцене за хорошенькой девушкой и выпрашивающий у нее поцелуй… - Господин Стефани, кто из них Моцарт? – вопрос остался без ответа, потому что в автора либретто влетел тот самый парень, видимо, умирающий без нежного поцелуя, и случайно замотал его в юбку преследуемой девушки. Пока этот клубок разматывался, Розенберг пытался перекричать крики и смех, визгливо напоминая Стефани, чтобы тот их представил. Вихрастая голова быстроногого романтика повернулась на глубокий голос певицы, упрекавшей того, что они, вообще-то, готовы начинать и ждут только его. Тот подскочил к ней, поцеловал в щеку, и буквально взлетел на кресло, тараторя что-то про десятую арию и ненужный такт. Только он вскинул руки, как кто-то окликнул его: - Моцарт. – голос тихий, бархатный, не похожий на все остальные. Неизвестный не кричал, даже голос не повысил, но на сцене затихли абсолютно все. Вольфганг заинтересованно подался вперед. - Господин Розенберг и я здесь по желанию императора, чтобы судить о Вашей работе. Как я вижу, он обеспокоен результатом. – спокойно, безразлично, лишь едва уловимая насмешка. - О, спасибо, спасибо большое! – Моцарт проигнорировал визгливый голос Розенберга, и соскочив с кресла, быстрым шагом приблизился к человеку в черном: - Как Вы можете судить о моей работе, не услышав даже первой ноты?! –. дерзость в медово-шоколадных глазах и волнение за маской безразличия в глубине глаз цвета темного дерева. Моцарт удивился - не совсем это он ожидал увидеть в глазах этого с первого взгляда надменного, гордого, высокомерного человека. Он подался вперед. Близко, еще ближе. Подозрительно, непозволительно. В незнакомце таком простом, на первый взгляд, как черное и белое, была загадка, и Моцарта просто тянуло ее разгадать. Но тут тишину нарушил искусственный, неприятный смех: - Ха-ха! Ноты, ноты, ноты! Слишком много нот!! - Вольфганг опешил. Медленно развернулся. - Ваша партитура слишком сложная, неприемлемая, не…, - дальше Моцарт не слушал. - Много нот? – пальцы задрожали, в груди закипала ярость. - Да, именно об этом я и говорю. - А кто говорит такие глупости, месье, если не ваше предубеждение?!! – голос дрогнул, пелена злости на секунду встала перед глазами. Что там дальше говорила эта бордовая визгливая обезьяна Вольфганг не слушал. - Сальери, вы идете?! – Розенберг быстрым шагом направлялся в сторону выхода, постукивая своей нелепой палкой. Моцарт тут же последовал за ним, подражая походке и надменно-оскорбленно вздернотому подбородку. Заметивший это граф страшно оскорбился и покинул зал так стремительно, что седой хвостик с бордовым бантом буквально полоскался на ветру. Настроение вновь поднялось. Смех прервали аподисменты. Сальери смеялся. - Браво, мой юный друг. Браво, Вы остроумны. Будем надеяться, что Ваша музыка так же высока, как и Ваша дерзость, - Сальери развернулся к выходу. - Подождите, Сальери! Простите, маэстро Сальери, - Моцарт добавил в голос издевки. Шпилька его не задела. Или, по крайней, он этого не показал. - Вы же музыкант, не так ли? - Так. - Прошу вас, - Моцарт протянул партитуру, слегка поклонившись. Спустя пару секунд Сальери ее взял. – Мне она не нужна. Краем глаза Вольфганг заметил, что собеседник впал в ступор, и улыбнулся. Развернулся к пустому залу и задрал полы камзола. Сальери, застыл, подобно соляному столбу, а его рот чуть было не открылся в шоке. Моцарт еле сдерживал улыбку: «О, да, это определенно стоило того, чтобы расколоть милого маэстро, выбить хоть одну эмоцию из этого ледяного выражения лица». Улыбка все-таки нахально расползлась по лицу, когда Сальери выдал ему, прослушав арию и на его издевательский вопрос, не слишком ли много нот: - Послушайтесь моего совета, Моцарт. Оставайтесь на своем месте, и между нами все будет хорошо. Ему понравилось, и это было видно. Вольфганг видел, как дрожали пушистые черные ресницы на прикрытых глазах во время арии, как длинные музыкальные пальцы вцепились в закрытую нотную книгу, и как дрожали эти самые пальцы, когда опускали партитуру на ближайшую декорацию. - Что ж, -пробормотал Моцарт себе под нос, - это было интересно, довести до экстаза, пусть и музыкального, такую холодную статую, как Сальери – это определенно успех! Ночью парень с золотыми глазами сиял ярче, чем обычно, и даже в его голосе счастье просто разливалось солнцем. Когда Антонио пришел, тот от нетерпения подпрыгивал на месте, а как его увидел, кинулся обнимать. - Ты чего такой веселый? –обнял его в ответ Сальери. - Просто так, день замечательный! – и на его широкую солнечную улыбку Антонио улыбнулся так же. Скоро должно было светать. Вольфганг улегся на колени к Антонио и рассказывал что-то не сильно связное, перескакивая с одной мысли на другую, строил планы о том, как и когда состоится их встреча. Сальери перебирал пальцами мягкие русые волосы и слушал его, прикрыв глаза. - А если мы уже знакомы? – прервал Антонио рассуждения спустя пару минут. - Нее, я бы точно тебя узнал, - Моцарт вытянул руку и легонько щелкнул его по носу. – Твои черные глаза я ни с чем не спутаю! - А если в жизни они у меня, не знаю, зеленые? - Я все равно увижу! – Вольфганг подмигнул ему, и сев, нежно поцеловал на прощание. Как и всегда. Когда Антонио открыл глаза, то никого рядом уже не было. - Как чертик из табакерки! То выскочит, не знаешь откуда, то исчезнет, не заметишь когда, - он усмехнулся и тоже растворился. Прошли еще несколько месяцев. Сальери все глубже тонул в зависти и ненависти к себе. Моцарт, так легко взлетевший на высокий пьедестал вскоре рухнул оттуда, как кто-то выразился однажды, поломав себе оба крыла, не без участия Сальери и Розенберга. Попытки реабилитации с «Дон Жуаном» провалились, вся Вена громко и обидно смеялась над «Волшебной флейтой». Смерть отца подкосила его еще сильней. Над Моцартом будто кружили вороны, периодически вонзая острые клювы в тонкую истерзанную душу. А уж его рассказы о Смерти, заказавшей ему реквием на его же будущие похороны окончательно убедили всех, что гениальный Моцарт сильно болен и окончательно и бесповоротно свихнулся. Вся Вена смеялась. Громко, беззастенчиво тыкая пальцами, со всех сторон, из каждого угла. И этот смех бил по ушам, оглушал, сводил с ума. Теперь не только дни, но и ночи стали адом для Сальери. Днем его терзало чувство вины, а ночью златоглазый юноша вынимал из него душу одним лишь грустным, умоляющим о спасении взглядом. Антонио звал его каждую ночь, и каждую раз боялся все сильнее, что он не придет. Но он приходил, и это было единственным, что еще держало Сальери на плаву, не давая утонуть в собственном болоте ненависти, злобы и вины. Каждую ночь Антонио звал, обнимал, целовал и дарил всю нежность и любовь на которую был способен, надеясь, что это поможет золотым глазам напротив вновь засиять от счастья. Однажды он не пришел. Антонио звал его всю ночь, искал его в темной дымке, которая теперь давила на плечи, забивала легкие душным дымом, не давая вдохнуть. В итоге, Сальери вскочил на рассвете, обливаясь холодным потом и судорожно пытаясь вдохнуть. Поднялся с постели, и налив себе стакан воды, вышел на балкон. Солнце медленно поднималось из-за горизонта, легко касаясь крыш и шпилей. Антонио бездумно наблюдал за розовеющим небом, переводил взгляд с одного места на другое. Вдруг что-то блеснуло на периферии. Сальери повернул голову и тут же зажмурился от ударившего в глаз блика. Медленно открыв глаза, он увидел шпиль церкви неподалеку. Он сиял. Отливал золотом в ярких лучах. Первая мысль, ударившая в голову – Моцарт. Сальери сам не знал зачем и почему, но быстро собравшись, он вылетел из дома и, взяв экипаж, приказал ехать к Моцарту как можно быстрее. У дверей его дома он остановился. Надо было прийти в себя. Его колотило, чуть ли не шатало. Руки дрожали. Кружилась голова. От двух размеренных вдохов Сальери повело, и он оперся рукой о дверь. Выдохи сработали лучше, пелена перед глазами рассеялась, но руки все еще дрожали. Он нервно постучал молотком. Дверь открыл сонный мальчишка-слуга, который не сообразив, кто перед ним, впустил его. Сальери шел по коридору, доверяясь какому-то шестому чувству. Спальня Моцарта была в самом конце, и Сальери вошел туда, забыв постучать. В глубине комнаты он увидел кровать, на которой лежал Моцарт. Бледный, измученный, худой, даже щеки не горели лихорадочным румянцем. Сальери подумал, что опоздал. От кровати поднялась женщина. - Что Вы здесь делаете? – красные и опухшие от слез глаза. - Кто разрешил Вам войти? – дрожащие плечи и сжатые в кулаки бледные руки. - Мадам, я узнал о болезни Вашего мужа, - в ее глазах загорелся огонь. Огонь злости и отчаяния. – И хотел бы предложить Вам свою помощь. - Нет. Ничего не надо. – твердый голос, в котором плещется ярость. – После всей той боли, которую Вы нам причинили.. , - Ее прервали. Моцарт вскинул голову, пытаясь стряхнуть с глаз пелену ночного бреда. - Ах, это Вы! – бледное лицо Сальери, почти сравнявшаяся по цвету с сорочкой и белоснежными манжетами, он узнал сразу. – Сальери, как Вы поживаете?! – Констанция кинулась к нему, что-то зашептала, а потом резко бросила: - Уходите! - Уходите, прошу Вас! Сейчас неподходящий момент. Прошу Вас.. – голос задрожал, и когда она приблизилась к нему, в глазах стояли слезы. Но Антонио смотрел поверх ее головы. Моцарт сполз с постели, пополз на коленях, а затем все-таки встал и направился к ним. - Вы знаете.., Сальери? – он облизнул пересохшие губы. – Я не успею закончить в срок.. свой .. реквием, - Моцарт споткнулся и чуть не упал, вцепившись в руки Сальери. Тот не отрывал от Вольфганга взгляда, почти не моргал, надеясь, что ему не померещилось. - Нет, Моцарт. Не говорите так. Вы выздоровеете. - Нет, мой друг. – бледные губы дрогнули, а Моцарт посмотрел ему прямо в глаза. – Смерть здесь, - он коснулся пальцами груди. Сальери застыл, не в силах сказать и слова. Глаза Моцарта сверкали золотом. Это означало лишь одно – Моцарту оставалось жить считанные минуты. Констанция запричитала, хотела уже бежать за врачом, но Вольфганг остановил ее, заговорил срывающимся голосом: - Нет Констанция, это уже ни к чему! Я хочу .. видеть Зюсмайера.., он закончит реквием… Там на столе.. мои записи, мои эскизы.. Иди.. Иди же.. Иди! – резким движением он оттолкнул ее от себя. Путаясь в ногах, Моцарт подошел к Сальери. Заглянул в глаза. - Ты знаешь, Ан-то-ни-о, я долго подбирал оттенок, но ни один черный не подходил.. Но теперь я знаю,.. нет ничего темнее…черного бархата.. на твоем камзоле, - слабая улыбка воцарилась на его лице. Моцарт мягко коснулся бархатного плеча. - Я знаю. Я знаю, Вольфганг, - по бледным щекам Сальери текли слезы. - Я нашел твое золото… - Черный и золотой – прекрасное сочетание, не так ли? - Так… Именно так, - слезы застилали глаза, но Антонио боялся закрыть их дольше, чем на секунду. - Не плачь, я же люблю тебя, ты знаешь это? – Моцарт все еще улыбался. - Я люблю тебя, - прошелестел совсем тихо бархатный голос. Моцарт поцеловал его. Нежно. Как и всегда. На прощание. Сальери утонул в этой мокрой от слез, болезненной, горькой от отчаяния нежности. Он прижимал к себе Вольфганга так крепко, будто боялся, что это все лишь сон, и юноша сейчас растворится в черной дымке. Вдруг тело в руках Сальери обмякло, а пальцы, запутавшиеся в черных волосах, ослабли и, легонько выскользнув, ударились о плечи. Антонио открыл глаза. Безмятежная улыбка застыла на лице Моцарта. Он аккуратно опустил еще теплое тело на пол, уложив вихрастую голову к себе на колени. Слезы хлынули с новой силой, закапали на лоб и волосы как будто уснувшего Моцарта. Скрипнула открывшаяся дверь. Сальери поднял глаза на вошедшую Констанцию. Глаза, полные невыносимой боли и слез. Глаза цвета темного дерева.