Нечаев

Евгений Журавлёв отпер скрипучий, приржавевший замок и вдвинулся в холодную мрачную коморку, которую тут называли «карцер». В мизерное окошечко под потолком сочился призрачный свет луны. Падал на съёжившегося в углу человека. — Ты его ещё кормишь? — проворчали у Евгения за спиной. Вместе с ним в карцер вдвинулся Траурихлиген, одетый, как комиссар: у Журавлёва нарисовался новый «Нечаев Семён». Последний. Евгений закрыл позывной. В промозглом холодном углу икал и ёжился Феликс, уткнувшись носом в драный воротник гимнастёрки. — Встать! — Евгений кивнул ему пистолетом. Прав Траурихлиген: хватит кормить. Пора допросить крысёныша напоследок да израсходовать. Толку с него, как с козла молока. — Эршисс михь, битте, — выдавил Феликс, с трудом расправляя холодные, затёкшие ноги. Журавлёв его нытьё пропустил и снова кивнул пистолетом, требуя, чтобы Феликс садился на шаткий подгнивающий стул, крепко привинченный к полу. Феликс заёрзал на нём с видом подпаленной крысы. Жалкий, чертёнок. Хотелось сразу пулю влепить, без допроса. Но Журавлёву нужен был протокол. Евгений уселся напротив него, и такой же прикрученный стул под ним всхлипнул. — Нихт прикас! — зло прошипел Журавлёв на том уродливом языке, на каком каркали проклятые гады. Траурихлиген торчал у Евгения за спиной и молча теребил блокнот. А Феликс гнусавил, будто бы Шлегель сказал ему, что прорвётся к Четвёртой армии. — Я… я поверил, — Феликс противно задёргивал носом. — Что наконец-то вернусь домой. Он размазывал кулаками слёзы и сопли, но Журавлёв заметил, как он поглядывает. Так цепко, недобро. Всё, хватит с ним цацкаться. — Расстрелять, — зло постановил Евгений и встал. — Усыпить, — негромко изрёк Траурихлиген. — А что если не тратить патроны, а отправить на скотный двор, выгребать из-под коровы? Или как это у вас называется? — И тебя вслед за ним, — устало вздохнул Журавлёв. — Шлегель сказал, что связался с моим отцом! — выпалил Феликс. — Сказал, что если мы попадём к Типпельскирху, я смогу увидеть его! Смогу обнять… Гадёныш рухнул на стол и разрыдался, горестно завывая. Евгений остановился, а Феликс вскочил, выхватил из его кобуры пистолет и пальнул почти что в упор. Грохот и боль, по глазам резнула яркая вспышка. Журавлёва швырнуло на пол, но он тут же уселся рывком, судорожно схватив порцию воздуха. Ни боли, ни ран, гимнастёрка сухая и целая. Но от звона в ушах башка разрывалась, будто с похмелья. Фонарик валялся, освещая разломанный стул и мозги проклятого Феликса, размазанные по стене. — Кодеш ла Адонай! — прохрипели над головой. В нос ударил запах пороха и чего-то горелого. — Что? — выдохнул Журавлёв, рванув голову вверх. Эрих стоял над ним с пистолетом и таращился, как на лабораторную крысу. — Над ухом шмальнул, чтоб тебя! — Евгений бранился, кое-как поднимаясь. — Чуть не оглох. Феликс валялся вверх рожей — выстрелом его хорошо отшвырнуло. Башка — в кашу, аж тошно. — Хоть бы спасибо сказал, — буркнул Эрих и забил пистолет в кобуру. Он косился, как коршун. А может, Журавлёву кажется от недосыпа? Чёртовы «правильные рапорты» он липачил уже вторые сутки. Вдвоём с Траурихлигеном — слишком заумно и нудно, сам бы Евгений не справился. — Спасибо, — процедил Журавлёв. — Если б тебе над ухом шмальнули, чёрт… Журавлёв зашагал из карцера прочь. Его душила зевота, но не время спать. Рапорты ещё не закончены. Придётся возвращаться в кабинет и заседать до утра, а то и до вечера. — Не забывай обязательное условие, Жека, — вкрадчиво напомнил Эрих и впихнул в руки Журавлёва блокнот. Никакого протокола Евгений там не нашёл. Гад ничего не записывал, а опять малевал — Татьяна Сова возится на могиле Семёна Нечаева. — Не зарывайся, — мрачно осадил его Журавлёв. — Ты в статусе военнопленного. Условия тебе ставлю я. — Да? — Эрих ехидно поднял бровь и шагнул назад в карцер. — Тогда я вернусь сюда, сяду на пол и буду сидеть. А тебе ещё липачить рапорты, Жека! Эрих собрался сесть на пол, возле трупа, и отказаться сотрудничать. Но Евгений пихнул его к выходу. — Я те сяду! — Журавлёв злобно плюнул и наступил в кровавую плюху. — Чёрт… Евгений вытер сапог об пол. Далеко ж прилетело с крысёныша! Проклятая башка, лопнет сейчас… — Я проявил фотоловушки, — Эрих сунул Евгению в руки толстую стопку фотокарточек. — Глянь, какие интересные треки! Журавлёв перебирал карточки и видел точки, полоски да серые пятна. Чёртов Эрих тыкал в них пальцем, заглядывая через плечо. — Так, — отрезал Евгений и всучил Эриху обратно его фотокарточки. — Мне тут доложили об одном странном землетрясении. Какого чёрта трясёшь? Эрих помотал головой. — Нет, это ты трясёшь, Жека. Ты хорошо побомбил: на Д-нулевом анодный модулятор сломал, а на ЦДФ разрушилась клемма на электронной пушке. Пока не отремонтирую и не проведу калибровку, будет трясти! Журавлёв впихнул его в кабинет и закрыл дверь на замок. Кабинет — тихий брошенный класс в новой школе, которую перед войной так и не успели открыть. — Так в чём дело, ломастер? — злым полушёпотом осведомился Евгений. — Давай, ремонтируй! Эрих невозмутимо плюхнулся за его стол, зашелестел его рапортами. Раздражал Евгения хмыканьем, злил молчанием, а ещё — чёркал в пронумерованных и прошнурованных чистовиках. — Это уже черновик, переписывай! — Эрих отложил замаранные бумаги на край стола и взглянул на Журавлёва в упор. — Анодный модулятор требует микроремонта. Запорю — и всё улетит к чёртовой бабке. Мне негде взять новый: мой завод разнесли! — И? — буркнул Евгений, схватил «черновик», подавляя зевоту. Спать хотелось чертовски, буквы и цифры прыгали блохами. Эрих катался на стуле и монотонно, противно бубнил, будто с одним только железом возиться не меньше суток, а после — одновременно калибровать обе линзы. — Трясти буду, Жека! — Эрих вскочил и ткнул Евгения в плечо кулаком. — Что-то ты сонный, давай, разомнись! Эрих сбил его стул — Журавлёв чуть на пол не грохнулся. Чуть увернулся от кулака, почти попал под сапог, с трудом блокировал страшный удар, который на раз бы снёс ему челюсть. — А при погрешности в двадцать микрокилометров — рванёт! — рявкнул Эрих, целясь Евгению в глаз. — Что ты творишь? — зашипел Журавлёв, перехватив его руку. — Тротил там у тебя, или что? Эрих отпихнул Евгения, тот навернулся лопатками в стену — больно. Но с размаху влепил гаду в рожу. Эрих выплюнул кровь, вытер рот рукавом и накинулся, не давая Евгению передышки. — Не, Жека, там не тротил, — рычал он, гоняя Журавлёва по кабинету. — Электроны, всего лишь, войдут в неконтролируемый дрейф, и, вместо срезания частиц с большими амплитудами, начнётся расталкивание! Уставший, Журавлёв пропустил удар в подбородок, рухнул на пол и получил каблуком по загривку. — А это — кратер с Ахштырский каньон! — прорвалось сквозь мучительный звон в голове. Журавлёв злобно бранился, ползая по полу, и слышал скрип мела по школьной доске. — Время выполнения — пятнадцать минут! — грохнуло по ушам. — Что? — Журавлёв вскинул голову. Эрих торчал у доски и показывал… Нет, не маляки, и к синхротрону это совсем не относится. Журавлёв разобрался, что на доске — Еленовские Карьеры, Красное и Черепахово. Всё зачёркнутое, с жирными стрелками в разные стороны. — У тебя здесь нигде нет обороны, — Эрих оскалился, перехватив озадаченный взгляд Журавлёва. — Я захвачу тебя за пятнадцать паршивых минут. — Что? — Евгений вскочил, замахнулся и… припечатал доску — она чуть со стены не слетела. — Ого… — Эрих присвистнул и постучал по доске кулаком. — Так, между делом: взгляд немецкого генерала на твои позиции, Жека! Журавлёв остановился, приглядываясь, и понял: как же он прав! Основные силы откатились на фронт. А здесь — тыл, здесь по минимуму. Здесь — синхротрон, чтоб его черти. Должны гарнизоны стоять, а их нет. — Но я не генерал, тебя захватит кто-то другой, — цедил Эрих у Евгения за спиной. — Моё дело — ремонтировать коллиматор. Но мне мешает Сова. Я должен сам, без профанов. Журавлёв спохватился. — Я не имею права тебя отпускать. Я и так нарушил приказ: не засадил тебя в карцер! — С крысами? — угрюмо перебил Эрих и взял тряпку, принялся всё вытирать. На белых разводах он снова царапал — Журавлёв видел, что цифры и графики. Не корявые, без описок — и ровные строчки по-русски. — Читай, Жека. Математическая модель исчерпывающе отражает событие: расталкивание частиц при энергии ускорителя в девятьсот восемьдесят гигаэлектронвольт. Журавлёв прочитал каждое слово по несколько раз, каждую циферку, внимательно разглядел каждый график. На доске Эрих разжевал ему, словно школьнику: его чёртово событие — это взрыв, эквивалентный пятнадцати килотоннам тротила. — Я отремонтирую завтра, — Эрих сказал это тихо, почти прошептал. — Или ты сам, а, Жека? Ты же отбил. А я в карцере посижу? Журавлёв понимал: коллиматор ему не по силам, как и все эти рапорты с… лагранжианами. Знать бы ещё, что это, чёрт. — Так! — Евгений мощно припёр Эриха к стенке. — Давай мне без глупостей: ты военнопленный, и я имею полное право тебя расстрелять за побег! — И всё-таки ты какой-то сонный! — Эрих стряхнул его руки и навернул Журавлёву под дых. Евгений согнулся, попятился и наткнулся на стул. Эрих расхохотался над тем, как он корчится, но выстрел заглушил его хохот. Дверной замок выпал, лязгнул об пол. Высадив дверь плечом, вломился Сова и зарявкал, целясь из тульского: — Рожей в пол! Руки за голову! За спиной у него высились два суровых солдата. Эрих уже не хохотал, а ревел, схватившись за брюхо. — Отставить, — мрачно прогудел Журавлёв и стукнул об пол ножками стула. — Обычный допрос. — Есть, — Сова решил не нарушать устав, убрал пистолет. Сержант взглянул на замазанную доску, на Эриха, и, наконец — на Журавлёва. Ждал приказа. — Кругом марш, дверь закрыть! — Евгений отправил его к чертям. — Есть, — повторил Сова и исчез. Дверь хлопнула, по коридору затопотали. — Замок привинти, — Евгений пнул пострелянную железку и сердито добавил: — Ломастер! — Нет уж, — прокряхтел Эрих сквозь хохот. — Сова его вывалил — пускай и привинтит! А я не слесарь. Я — квантовый инженер. Математическую модель он уже вытер. Вместо неё с доски грустно глядела Татьяна. Стояла с корзиной, закутанная в косынку, и её взгляд пробирал до костей. — Тати ждала меня десять лет, — его голос пробрал до костей. — Я представить не мог, что она меня помнит. Жека, она дождалась. Журавлёв двинул Эриху так, что тот навернулся о доску и съехал на пол. В ярости Евгений врезал ему сапогом в рёбра, ещё и ещё раз врезал — покрепче. Замахнулся с ноги над проклятой белобрысой башкой. Тварь немецкая, чтоб знал своё место. Чтобы не смел больше ни над кем надругаться. — Стой, Жека! — в сознание врезался вопль, искажённый болью и ужасом. — Что ты творишь? Журавлёв отшатнулся. Эрих сидел, поджав ноги, обнимал себя, корчился и хрипел: — Я ж тебя понарошку, а ты? — А я — нет! — выплюнул Журавлёв. — Это тебе за деревни, которые ты пожёг, гнида. И за Татьяну! Вставай! Евгений дёрнул гада за шиворот, чтоб тот быстрей поднимался. Эрих вставал грузно и медленно, кашлял в кулак. — Слушай сюда, — Евгений подтащил его к себе и зашипел в разбитое ухо: — Через неделю приедет профессор Сизов. Я передам ему руководство проектом! Не смей мне выкидывать коники: чтобы всё было настроено как полагается! Эрих вырвался, расправил помятую гимнастёрку. — Сизов? Он попытался взглянуть с презрением, но в его глазах застыла боль. Эрих скорчился вправо, прижимая руку к груди. С его перекошенного рта тонкой струйкой стекала кровь. — Сизов, — сурово повторил Журавлёв и пихнул его, чтобы топал прочь из его кабинета. — С кафедры Валдаева, Эрих! Представь себе, он разбирается в синхротронах! — Чёрта с два, — угрюмо отказался Эрих, шаркая коридором. — Сизов был моим оппонентом на Конгрессе в тридцать шестом. Ты б только видел, как он брызгал слюной, доказывая, что коллимация электронным пучком невозможна, когда я уже применил её на практике. Я разнёс его, Жека, вдрызг. Чем твой «Сизов с кафедры Валдаева» может тут руководить? — Всем! — отрубил Журавлёв. — У него уже есть план работы! Коридор казался пустым, шаги — гулкими. Но это иллюзия: часовые повсюду, и, если Эрих вдруг «выкинет коник», от него не останется мокрого места. Феликса уже утилизировали: выволокли на задний двор и зарыли. Карцер зиял пустотой, обдавал сыростью. Резко развернувшись, Журавлёв запихнул в него Эриха и сразу же запер дверь. В руке у Евгения остался его пистолет — чтобы Эрих не смог испортить замок. — С крысами, Эрих! — Евгений поддал ехидства и отправился прочь, пропуская мимо ушей мерзкую немецкую брань. — Посиди и подумай! — перекричал его Журавлёв. Эхо прокатилось до самого тёмного, сырого конца коридора, где тени казались липкими щупальцами. Евгений понял: Эрих заткнулся. Злобный рык оборвался, воздух заполнила нехорошая тишина. Журавлёв встряхнул головой: в ушах гудело, перед глазами сыпались блестящие точки. Эрих шмальнул над ухом… Пристрелил Феликса и спас ему жизнь. — Эй! — крикнул ему Журавлёв, но не услышал ответа. Сдох, что ли, чёрт подери? Евгений специально саданул его по больному, чтобы покорчился — неужели, прикончил? Ну и чёрт с ним… Журавлёв собрался дальше идти, но развернулся, подобрался к запертой железной двери. Прислушался — тихо. — Эй, ломастер! — рявкнул Евгений и двинул в дверь кулаком. Она загудела, задребезжала. — Да чёрт же с тобой! — шипя, Журавлёв принялся отпирать. А когда распахнул дверь — плюнул на пол. Эрих и не думал сдыхать. Паршивец стащил кусок мела и уже полкарцера исписал чудовищными уравнениями. На Журавлёва он не взглянул, заставляя того глупо торчать. Со злости Евгений собрался двинуть ему оплеуху, но Эрих сурово заломил ему руку и швырнул на пол не понарошку. Евгений аж задохнулся от боли, однако Эрих лишь презрительно хрюкнул про «жалкую профанацию под сапогом мастера» и даже рыла не повернул в его строну. Он не фашист, а поганый сектант. Такие очень редко встречаются, но приказ на них однозначный, расстрел на месте — эти твари куда хуже фашистов. И на шайку Эриха предписание у Евгения уже есть: к стенке всех, как только профессор Сизов примет руководство проектом. Эрих невыносимо скрежетал мелом по краске, пока Журавлёв отдувался и пытался встать, цепляясь за привинченный стул. — Жека, ты не мешай мне, а то влеплю не ту цифру, и мироздание погрузится в хаос! Эрих, ухмыляясь, протягивал руку. Евгению пришлось за неё ухватиться. Стены пестрели от цифр, и Эрих, кажется, был ими очень доволен. — Слушай, ты бы бросал эти секты и вступил в НКСГ, — серьёзно посоветовал ему Журавлёв. Сектантов расстреливать без суда. Расстреливать… Эриха без суда Журавлёв не хотел. Не мог его расстрелять. Эрих чего-то добился на своём чёртовом синхротроне, что-то нарушил — симметрию? Евгений пообещал дать ему шанс. Эрих поддерживал его почти ласково, но Журавлёв его отпихнул. — Какой чёрт тебя дёрнул лезть в поганую секту? — зашипел Евгений в его мерзкую рожу. — Все ваши вступили в НКСГ. Только ты жмёшься в поганых углах, чёртов трусливый сектант! Эрих молча присел на привинченный стул, а Евгений рычал, топал по карцеру. — Ты не можешь быть нормальным солдатом, потому что ты — трус, — Журавлёв заглянул ему в глаза, пустые, чёрт подери, как у снулого карася. Эрих смотрел сквозь него. И бесил. Как же Евгения подмывало отходить его по чёртовым металлическим рёбрам — проломить их к чертям, чтоб подох. Но — нет. Журавлёв не мог его тронуть, иначе он навсегда потеряет собственный шанс. Василиса и Данька… в «квантовой суперпозиции», чтоб она провалилась. — Ты слышишь меня? — Журавлёв свирепо схватил Эриха за воротник. — Я смотрю на восток и ожидаю, когда ты выскажешься, — Эрих вздохнул и остался сидеть. — Дранг нах остерн, да? — злился Евгений и трепал воротник этой его постылой условно-комиссарской гимнастёрки. На ней есть медаль «За отвагу» — как у Семёна Нечаева. — Так вот, вся твоя паршивая свора летит к чертям! Катится к твоему поганому Гитлеру! — Евгений бранился, но Эрих без эмоций смотрел «на восток». — А, ты ж не воюешь за Гитлера, потому что ты трусливый сектант! Журавлёв задыхался от злости, разрывал Эриху воротник, и тот наконец-то спихнул его руки, пока совсем не порвал. — Жека, я не сектант, я мастер, это разные вещи, — Эрих зевнул и отлип от стула, медленно потянулся к двери. — Но ты прав, я вступлю в НКСГ, в компартию тоже вступлю, стану Семёном Нечаевым, и ты возьмёшь меня в СМЕРШ. — Куда ты? — Журавлёв заступил ему путь. СМЕРШ! Какой ему СМЕРШ? Таких даже в Воркутлаг не берут, в расход только. — Видишь математическую модель? — осведомился Эрих и показал пальцем над головой Журавлёва. Да, все стены исписаны: интегралы, цифры, буквы, среди которых затесалось постылое «V.I.T.R.I.O.L.», здоровенное такое, жирнющее. В СМЕРШ захотел, антисоветчик чёртов! — Это место послужило мне камерой размышлений, — задумчиво тянул Эрих, топчась. — Я составил эту модель, она показывает возможность превышения уровня энтропии, принятого Валдаевым за критический при расталкивании частиц. — Что это значит? — Евгений пытался сурово реветь, но его голос непозволительно дрогнул. Василиса снилась ему. Каждые пару часов, когда удавалось поспать — словно бы приходила из тех «запрещённых» реальностей и смотрела. Пристально, с непомерной тоской, будто ждала, когда сможет перешагнуть грань. — Я начну работу не завтра, а прямо сейчас, — выдал Эрих и отодвинул Евгения. — Что? Сейчас ночь, — остановил его Журавлёв. — Кто будет тебя конвоировать? — Не надо меня конвоировать. Мне просто не нужно мешать. В коридоре лежали густые тени. Одна будто бы шевельнулась. Василиса протянула руку из мира, запрещённого партией. Партия запретила, а сектанты, кажется, умеют туда попадать. Евгений стряхнул гадкое наваждение и решил сурово напомнить Эриху про статус военнопленного. Но тот не дал ему разинуть рот. — Величайший из мастеров способен сдвинуть столпы мироздания, математическая модель это доказывает, — выдохнул он, ошарашивая Журавлёва напором. — Я смогу управлять квантовым полем, Жека. Чёрт подери, да какое же мракобесие, «опиум»… Хуже поповщины, чёрт. Сектанты промывают мозги, за это их и стреляют. — Ты спятил, — отрезал Евгений. — Ты знаешь, что делают с сектантами в Воркутлаге? Давно пора его осадить… но Эрих погрозил кулаком и выплюнул: — Нет! Ты уже не сможешь забыть про бабочку, Жека. Он собрался уйти к пожарному выходу, как будто свободен, но задержался и обернулся. — Слушай, Жека, синхротрон такая интересная штука — даже простая настройка позволяет собрать уникальные сведения. Если что, искать с собаками меня не нужно, я ещё пару деньков в туманной камере посижу. — Нет, — отказался Евгений. — Ты военнопленный и передвигаешься под конвоем. Всё, иди спать. — В карцер с крысами? — Эрих ехидно хохотнул и вдруг вцепился Евгению в плечи. — Вот что, Жека. Ты отпустишь меня сейчас, а я освобожу Тромсё. По рукам? Журавлёв вскинул голову, уставился на него в упор. Эрих криво ухмылялся, словно бы и впрямь способен… выпустить пленных из лагеря на берегу Ледовитого океана, куда даже разведка не может добраться. — Врёшь, — не поверил Евгений. — Там сидит твой самый первый Семён, в норе и без шапки, — шипел ему Эрих. — Ты представляешь, его кололи лучшие специалисты — даже я — а он молчит. Он до сих пор ещё жив, потому что его не собираются убивать. Но Жека, за два года — ни словечка, только ругается, даже обидно. — Ты же его пристрелил! — Журавлёв решил его подловить, но Эрих лишь хмыкнул. — Нет, Жека, твой Семён сидит в Тромсё. И не только Семён. Но завтра все смогут приехать домой, если ты отпустишь меня в «Велеград» без конвоя. — Только без глупостей, я уже предупреждал тебя, Эрих, — Евгений скрежетал зубами, выпуская его. — Ты должен понимать: выкинешь коник — стрельба на поражение. А если сбрехал про Тромсё — по первой спущу. И всю твою поганую секту туда же! Нет, Журавлёв не станет его выпускать — он не имел права отпускать Эриха ни на шаг. Про Тромсё и Семёна — враньё чистой воды. Да это просто невозможно, чёрт подери. Евгений видел, как Эрих бесшумно выскользнул чёрным ходом. Тень юркнула к коновязи — Эрих отвязал своего жеребца. Журавлёв наблюдал, как он уезжает во тьму. Что он задумал, чтоб его черти? Тромсё… Чёрт, подери, а вдруг он не врёт? Журавлёв поднял руку — тени качнулись. Но это не «опиум»: из полумглы коридора бесшумно вышел Сова. — Действовать по пятому плану, — коротко приказал ему Журавлёв. Сержант по уставу ответил: «Так точно», — и снова исчез в «мире теней». «По пятому плану» — всего лишь, незаметное наблюдение. Безобидно? Отнюдь. У Журавлёва от Ставки новый приказ: провалить все его частоты, пароли, явки, ключи дешифровки. Разнести к чёрту весь его поганый крысятник, чтобы серые крысы не смели больше соваться сюда. А если Сова решит, что Эрих нарушает секретность или бежит — бойцы напичкают его пулями по самые уши и превратят в решето.

***

На чердаке тишина. Звёздная ночь висела над лесом. Слышно только сверчков. Таня написала письмо — далеко-далеко, в прошлую жизнь, в московскую квартиру. Тёте Римме? Больше некому ей писать. Таня тёте Римме всё-всё рассказала. Она восстановится на курсе, приедет в Москву и останется там навсегда. Тётя Люба согласилась её отпустить: так будет лучше. В Москве нет могил и вдовьей косынки, за учёбой Таня начнёт заново жить. Интересно, на кафедре остался кто-то знакомый? Кто теперь куратор их курса? Таня долго не решалась писать на конверте адрес. А вдруг, не дойдет? Вдруг, там больше никто не живёт? Или живут незнакомые люди? Тётя Римма пропала очень давно — поехала в экспедицию ещё до войны, и ни весточки от неё. Все эти годы — ни строчки. Ни одного письма. Таня перечитала письмо — нет ли ошибок? И положила в аккуратный белый конверт. Завтра проедет молодой новенький почтальон, главное, не проспать. Всё в письме. Нет, не всё. Таня не написала про гибель Никитки — не решилась расстраивать тётю Римму. И про Эриха ни словечка — про него просто нельзя. Все письма в Москву проверяют. Таня должна забыть его поскорее, так будет лучше для всех. Летучая мышь тихо светила, освещала большой подоконник. Таня нашла все конспекты, которые брала с собой в последнее мирное лето. Все сохранились, никто их не трогал. Лекции читал профессор Валдаев. Последняя лекция — самая-самая, дополнительная. Таня открыла конспект на последней странице, густо исписанной её мелким студенческим почерком. Она стремилась записать каждое слово, зарисовать каждый график, формулу и таблицу. Слушала, забыв обо всём, и мечтала — окончить физмат и войти в проект «Велеград». «Синхротронное излучение», так называлась последняя лекция. Профессор сказал, что читает её впервые, и что она — ещё черновик, который они составляли вместе с отцом. На чердаке никого. В доме затихло. Таня на цыпочках подкралась к дыре, заткнутой страницами из «Техники — молодёжи». Сколько раз Таня порывалась их выкинуть. Не смогла. «Синхротронные ускорители». Она снова расправила эту статью. Глядела, глядела… «Авторский коллектив», тут они все, улыбаются ей сквозь вечность. Они навсегда останутся там, на пожелтевшей странице, среди потёртостей и разводов. В каком-то сказочном месте, где за их спинами виднеется нечто вроде прочного заграждения и приборной панели за ним. Таня разглядывала, разглядывала. И поняла, она знает это место. Она уже там бывала. В другой жизни, до войны, до смерти отца. Таня замерла над подоконником. Свечка освещала окно, и разводы на старом стекле превращались в высокие графитные стены, сияющий пол, заграждение из толстых металлических стоек, отгораживающее ускорительный туннель от аппаратурного зала. Лето, Таня вспомнила, какое на ней было платье — её первое взрослое, модное — из нежно-голубого лёгкого ситца, с атласными манжетами и острым воротничком. Платье подарила ей тётя Римма, ведь Таня уже взрослая: у неё золотая медаль, вступительные экзамены сданы на отлично. Таня зачислена на физмат и заслужила это чудесное платье и экскурсию в «Велеград». Из пятен на стекле появился Сан Саныч — он как раз возился возле той панели на фото. Товарищ Ховрах тоже возился, писал в пухлом журнале. И дядька Савельич таскал какие-то папки. Серьёзные все такие, насупленные. Таня специально со всеми очень весело поздоровалась. Сан Саныч смешно отвлёкся от скачущих стрелок. Его голос будто бы наяву: «Так, сейчас подчистим по мелочи и проведём экскурсию для будущего коллеги!». Таня аж в ладоши захлопала: она станет квантовым инженером, и даже профессор Валдаев согласен. — Позвольте присоединиться, — Таня услышала голос и обернулась. — Мсье Эрик! Он улыбнулся, поцеловал ей руку с лёгким поклоном. А на кармане жилета у него два значка. Один похож на измеритель с острыми ножками и угловую линейку, а второй — треугольник уголком вниз и в нём узорчатый крестик и роза. Они сверкали пронзительно-белым, притягивали взгляд. Кольша давно значки собирал, у него их полно, но таких Таня не видела никогда. Эрих улыбнулся, поймав Танин взгляд. «Фраймаурер», — негромко сказал он, показав первый значок. «Розенкройцер», — он показал на второй, и Таня в изумлении прижала ладони к лицу. «Что, прямо рыцарь?» — не очень-то вежливо, но Таня не смогла удержаться. Про рыцарей тётя Римма писала доклады. От неё Таня про них и узнала… А потом? Что же потом? Тане казалось, что он подошёл ближе, позвал прогуляться по каким-то аллеям после экскурсии. По-французски позвал… Но всё утонуло, будто бы Таня вынырнула из сна. Всё рассыпалось и вновь превратилось в разводы и точки на чердачном окне. Значки? Рыцари? Работающий «Велеград», чем-то похожий на Руанский собор изнутри? Платье. Оно осталось в Москве. Таня очень редко его надевала: некуда было, значок «КИМ» к нему совсем не подходит. Да и какое-то оно слишком взрослое — больше для актрисы годится, а не для студентки-отличницы. Таня развернула платок. Рубин в пасти ужалки разбросал зловещие искры. «Он до сих пор здесь стоит», — говорил профессор Валдаев и глядел на болотную воду. Стоит… Черепахово никто не бомбил. Они слышали вовсе не хаос валящихся бомб и не взрывы. Этот шум — под землёй: слаженная, ритмичная работа машины. И человека, способного ей управлять.

***

Эрих поставил «Одеон» на конторку. Освободить Тромсё? Придётся, Жека всё-таки его выпустил, хоть Сова и ползает там где-то, снаружи. Не заметить такого «слона» может только полный осёл. Слепой осёл, ну и глухой заодно. Эрих для приличия притворился ослом — и задвинул переборку у Совы перед носом. Тромсё Эрих освободит — заодно козырнёт возможностями весьма могучего мастера. Дрянную клоаку давно пора разгрести — выкинуть узников к дьяволу и освободить кадры для более важных задач. Например, разнести чёртов СМЕРШ — надоели, чёрт подери. Гоняют, гоняют — догоняются скоро. Эрих ещё поиграет с ними, как с мышью, ну а потом никто не обрадуется. В эфире полная тишина — на частоте, про которую даже не знают, что она существует. Повестку на арамейском языке никто не поймёт, кроме тех, кому нужно понять. Пару минут, и готово — Эрих потёр ладони и перекинул рычажок, превратив рацию в патефон. Он принёс пластинку — пыльную, чёрт. Гоц, проклятый ленивец, не вытер пластинки. Синатра, идеально. «Музыка толстых» не так уж плоха, зря её клеймят примитивной: лёгкая, без дурацкого пафоса и претензии на гениальность. Настраивает на позитив, особенно когда нужно анодный модулятор курочить. Если провалит — у него отберут патент и вышибут жить жизнью «крота» в нью-йоркской подземке. Или куда-нибудь в Эстервеген, в поганой робе с жёлтой звездой. Или на восточный фронт рядовым. Оттуда, конечно, можно сбежать — в жизнь «крота». От жизни «крота» Эрих никак не отвертится, если останется без анодного модулятора. Так что, нужно поторопиться. — Когда она злится, будь с ней нежнее. Напевая вместе с хрипящим из-за царапин Синатрой, Эрих пританцовывал с патефоном наперевес — собирался слезть в ускорительный туннель и остаться там на ближайшие сутки.

***

Таня отдала письмо почтальону и помахала рукой. — Меня Стёпкой зовут, — пробормотал он, опуская глаза. — Таня, — она улыбнулась, а почтальон покраснел, отвернулся и пробухтел: — Мне пора. Смешной такой, кучерявый и рыжий. Чем-то на Нюрку похож. Он быстро уехал, скрылась за поворотом его подвода. Черныш вертелся у ног, отбегал, громко гавкал на белок. Они скакали по стволам вековых сосен, исчезали среди ветвей. Солнце едва показалось над лесом, разгоняло сырой туман. Таня сдвинула на затылок вдовью косынку. От неё ужасно чешется лоб. Никогда бы не носила такую, но тоска мучает душу. Не готова Таня пока её снять. От околицы Таня бежала бегом. По утрам так весело бегать — как в детстве, когда тётя Римма выгоняла их с братьями во двор на зарядку. Тётя Римма. Дойдёт ли письмо? Таня взгрустнула, но грусть улетела: она заметила тётю Любу у ворот Зинаиды. Тётя Люба держала большую корзину и весело звонила в колокол «Тимофей». — Чего ты с утра пораньше? — удивилась она, когда Таня к ней подошла. — Письмо тёть Римме отправила, — ответила Таня. — Молоток! — обрадовалась тётя Люба. — Ты давай, доучись и — к нам, в школу. Детишек полно, а учить совсем некому. Где ж та Зинка? Тётя Люба зазвонила в «Тимофея» погромче: мол, давай, просыпайся, засоня! В школу бы хорошо… Но не могла Таня в школу: она твёрдо решила пойти по стопам отца, как мечтала. «Не оставляйте мечту», — голос Семёна сквозь вечность звучал будто въявь. Она не оставит, она ему обещала. Тётка Зинка нехотя тащилась к калитке. Сонная вся, зевает. — Ну, что? — недовольно осведомилась она, не открывая. — Зинуль, по клюкву пошли, — позвала тётя Люба и показала корзину. — Дрын не забудь. Зинаида кивнула. Клюква созрела, корзины полные будут. Да страшно одной на еланку ходить: там носится «кутерьма». Там никакие не бомбы, а Ужаль — и зря Замятин пыхтит, что его не бывает. А с Любой сподручнее — она и руку подаст, поможет перепрыгнуть на скользкую кочку. Да и в «кутерьму» особо не верит, отгоняет страх. — Татьянка, ты с нами, — тётя Люба и её позвала. — А то вижу, опять валдаевской чепухой увлеклась. Забывай это всё, твой Валдаев крепко выпить любил! — Тёть Люб, а разве можно? — Таня напомнила про запреты товарища Замятина. Но тётя Люба отдала ей корзину и сказала с улыбкой: — Перестарался товарищ. Это у нас, как в Крыму — землетрясение! Анодный модулятор мог бы запросто улететь к чертям, но Эриху повезло — не прошло и суток, как он с лязгом задвинул кожух, начищенный до нездорового блеска. Можно было бы не заморачиваться с предварительной диагностикой, но малейшая ошибка — это взрыв. Это кратер с Ахштырский каньон. Синатра бодренько развлекал крунингом, Эрих подсвистывал в такт. Жарко здесь, как в аду, но включать вентилятор нельзя. Ничего включать здесь нельзя: запросто можно схватить прожог случайной частицей и сдохнуть. Эрих стащил гимнастёрку, вытер мокрое от пота лицо. В кожухе отражался нелепый коротконогий толстяк с брюхом, похожим на винную бочку. «Одеон» Эрих забрал: калибровка — вещь потрясающая, как встряхнёт, не только Жека вскочит на уши. Не хватало ещё расколотить к чертям «Одеон». Тогда здесь станет невыносимо скучно. «Одеон» лучше в сейф запереть: он тяжеленный и к полу приварен намертво. В сейфе до сих пор баксы валялись, и даже, чёрт подери, не фальшивые. Кругленькая сумма — можно приличный особняк прикупить в Верхнем Ист-Сайде. Находка порадовала, Эрих выхватил сотню из увесистой пачки, сложил вдоль и поджёг зажигалкой. — Ты знаешь, как я буду страдать, если вдруг тебя потеряю? — тянул из вечности Френк Синатра. — Так же, как глубок океан, как высоки небеса, — подпел ему Эрих и прикурил от горящей купюры с привычным изяществом. Слабость к сигарам когда-нибудь пустит его ко дну. Но, чёрт подери, кто на проклятой грешной земле устоит перед «Королём мира», если даже у весьма могучего мастера не получается? Дым медленно плыл к потолку. Трещины там — ого, песок сыплется. Может и рухнуть, если не почесаться и не заменить треснувшие перекрытия. — Каждый миг разлуки я по тебе скучаю, — вылетело из «Одеона» и утонуло в хриплом шипении. Эрих поднял иглу и снял пластинку, выключил патефон и запер за толстой металлической дверцей. Тишина придавила, но не надолго. Пора бы поспать? Не получится — лошадиная доза первитина не даст. Пора хорошенько встряхнуть сонное царство, главное самому не рвануть. Эрих сжал чётки — обсидиан прохладный и твердый. Молился? Нет смысла. Любой из богов в этом мире давно покинул грешника, попирающего устои. Эрих признавался в любви — машине — всегда перед опытами, которые могли забрать его жизнь. Он любил её, она взяла его плоть и кровь. Хорошо так взяла, отняла почти всё, но остановка сердца это не смерть. Не совсем. Эрих всё так же любит её, он будет с ней нежен. Если рука мастера дрогнет — она заберёт его жизнь. Он готов ей отдаться, готов раствориться. Эрих медленно, глубоко вздохнул — порезанное лёгкое отозвалось неясной тянущей болью, граничащей с наслаждением. Она оставила ему боль. Его увечья намного страшнее осколка: почти смертельный прожог сверхтонким пучком. Зинаида тыкала дрыном в землю. Сыро, но не трясина, можно пройти. В воде видимо-невидимо клюквы. Только и собирай, никому она, кроме них, не нужна. Солнце светило, весело пели птицы. Тётя Люба тоже пела — частушки. Так веселей, не думаешь о напастях. Клюквы уже до половины корзин. — Татьянк, ты к почтальону-то приглядись! — тётя Люба весело подмигнула. — Симпатичный такой, приветливый! Чего одной-то сидеть? — Степашкой звать, — добавила тёть Зинка. — В Красном живёт. — Нет, — покачала головой Таня. — Я учиться буду. А это — потом, подождёт. — А как ты одна-то? — тётя Люба разволновалась, но Таня её успокоила: — Так не одна, с тёть Риммой! Тётя Римма ведь… выжила? Вернулась в Москву? Таня надеялась, что она получит письмо и ответит. Нужно гнать недобрые мысли: конечно, ответит! Таня прыгала с кочки на кочку, а они замшелые, склизкие. Но впереди от клюквы красным-красно! — С неба звездочка упала прямо на нос петуху! — пропела Таня и прыгнула. Нога соскользнула… Но Черныш схватил за подол и не дал угодить в трясину. — Ох! — охнула где-то среди камышей тётка Зинка. — Ничего, Черныш меня спас! — звонко крикнула Таня. — Вот, бедовая, — тётя Люба верно за неё волновалась. А Таня беззаботно махнула рукой, ведь всё обошлось. Утро сегодня такое светлое. Солнечные лучи пригревали сквозь кроны деревьев. Но душу вновь уколола тоска. Для Семёна утро уже никогда не наступит. Он в тёмной холодной могиле, и Таня больше не увидит его и за клюквой не позовёт никогда. Эрих шагнул на платформу, привычно дёрнул рычаг. Она поднялась над галереей, застопорилась с привычным лязгом. Вентиляторы сдвинулись, заполняя пространство свежестью и приятной прохладой. В ярком свете видно всё: приборы, детекторы. Зеркала отражают вспомогательные устройства. Над одиночным управлением пришлось здорово попотеть. А Валдаев зудел, что человек не способен в одиночку управлять синхротроном. Он абсолютно прав: человек — не способен. Способен только истинный мастер. Эрих зарядил «Лейку» новой кассетой и повесил на шею. У неё очень крепкий ремень — рассчитан на хорошую встряску. — Лишь ты вдохновляешь меня, лишь ты заводишь. От всего сердца я тебя хочу… Черти, как прицепилась! Песня навязчиво вертелась в сознании, Эрих цедил её сквозь сжатые зубы. Чётки рассыпались в его кулаке, бусины покатились под ноги. Коллимация — как саа-дайи: один смертоносный пучок направляет второй. Без рассеивания, без потери энергии. Идеально. — Пуск, — голос прозвучал из динамика противным надтреснутым хрипом. Засорилось, наверное, чёрт. Придётся его разбирать. — Я был бы на седьмом небе, если бы ты сказала, что любишь меня всем сердцем! Нет смысла сопротивляться Синатре — остаётся петь, реветь страшным голосом, чтоб стены дрожали. Но Эрих заткнулся на полуслове. В туннеле коротко свистнуло — впуск, линейный разгон до бустерного кольца. Он это чувствовал — её ритм, как его собственный пульс. Разгон по кругу бендинговым магнитом — дрожь… — Девчат? — тёть Зинка настороженно огляделась. Все поняли: тихо вокруг. Исчезли все птицы, замолчали лягушки. Тишина какая-то ненастоящая, страшная. Земля мелко-мелко дрожала: то сильнее, то тише. Зинаида застыла, вцепилась в корзину. Тётя Люба прислушалась. Таня оглядывалась, шептала одними губами: «Что это?» Вода жутко рябила, лягушки выпрыгивали на кочки, бегали, суетились. Лиса шмыгнула в заросли. Снизу бухнуло, и земля ушла из-под ног. — Светопреставление! — взвизгнула, падая, Зинаида и упустила корзину в болото. — Бомбят! — тётя Люба прижалась к грязной земле, закрыв голову. Таня упала и съёжилась, больно ударившись. Слёзы сами потекли по щекам — от боли, от ужаса. Всем телом она ощущала, как снизу подбрасывает. Жёстче, быстрее. Таня вскочила и снова рухнула, сбитая мощным ударом из-под земли. Удар дёрнул платформу, стрелки качнулись к опасным значениям. Эрих бесстрастно нажал на спуск фотокамеры и взялся за рычаг калибровки. Сначала Д-нулевой, медленно, нежно вниз. Грохотало громче и громче, платформу сильнее трясло. Журнал съехал и свалился с конторки. Удар посильнее — Эрих удержал равновесие, расставив ноги пошире. — Всякий раз, когда мы расстаёмся, я так скучаю по тебе… Чёртова «музыка толстых»! Это ж надо застрять в ней прямо сейчас… Эрих держал рычаг ЦДФ, но не сдвигал, рано. Стрелочка на хронографе оббежала круг и зашла на второй. Сорок шесть целых три десятых секунды. Пора, ЦДФ — вверх, так же нежно. Черныш громко лаял и вилял хвостом, припадая к земле. — Девки, бежим: кутерьма! — теть Зинка аж завывала, улепётывая со всех ног. Тётя Люба, отдуваясь, поспевала за ней. — Подождите! — кричала им Таня и тоже бежала, не разбирая дороги. Вокруг дикие дебри, колючие заросли. Из зарослей с треском вылез медведь и унёсся галопом. Зинаида взвизгивала про ужалок и ломилась малинником, хмызняком. Тётя Люба, охая, ломилась за ней. Крепкий толчок едва не отправил в болото. Земля содрогалась, гудела — сейчас рассядется, и все провалятся в навь. Бежать без оглядки, только так и можно спасти свою душу. — Гайтаночка, матушка, заступись! Клюква забылась — какая тут клюква? Корзина тёти Любы валялась в болотной грязи, а Зинаидина уже утонула. Свет отключился, тревожно замигали сигнальные лампы. Рёв сирены потонул в металлическом грохоте. Над ускорительным туннелем мелкими импульсами вспыхивало, ярчая, пронзительно-голубое свечение. Воздух дрожал, вились колючие искры. — Ничего подобного нет на земле, — сипел Эрих, щёлкая «Лейкой». На платформе он едва мог удержаться. Затычки уже не спасали от грохота. Вентиляторы на пределе, аж волосы треплет, но всё равно, жарища — хоть сдохни. — Срежем верхний параметр, — шипел он сквозь зубы и тянул Д-нулевой. — Давай, на сверхтонкий… полмиллиметра. Медленно, равномерно. Чёрт с ним, что швыряет — рывками недопустимо, иначе всё завершится провалом: рванёт. Шкала светимости вспыхнула красным, стрелка дёрнулась к максимальной отметке, задрожала на ней. Диапазон допустимых значений превышен, допустимых значений Валдаева. Валдаев был трус, реальный диапазон куда шире. Да что там Валдаев — Эрих сам жалкий трус, его математическая модель уже опровергнута. — Я был бы на седьмом небе, если бы ты сказала, что любишь меня… Гнилые берёзы с хрустом ломались и падали в воду. Таня не останавливалась — бежала, бежала, неизвестно куда. Деревья, кусты все одинаковые. Но Таня слышала впереди пронзительные причитания тётки Зинки и бежала на её визг. Перепуганная косуля вылетела из хаоса зелени, за ней ещё одна и ещё. Таня отпрянула, споткнулась о корень и упала с размаху. Косули шарахались, блеяли. Снизу тряхнуло, и все свалились в траву, забарахтались, но тряска скидывала их снова и снова, грохот пугал. Таня медленно отползала, боясь получить копытом. А едва поутихла тряска — вскочила и рванула прочь со всех ног. В ускорительном туннеле сверкнуло ослепительно-фиолетовым. Резонанс прокатился низким дрожащим гулом, с потолка полетел песок. Реальность вздрогнула, искажаясь, завихряясь против часовой стрелки. — Давай, ещё срежем… сорок пять сотых. Тоньше уже невозможно… Грохнуло до боли в ушах, удар воздушной волной швырнул за перила. Эрих едва уцепился одной рукой. Рядом врубилась конторка, рухнула на пол и разлетелась в куски. «Лейка» стукнула в рёбра, лишая дыхания. От боли темнело в глазах, мощный толчок едва не стряхнул, но Эрих подтянулся и ловко залез на платформу. Стрелки дёргались на смертельных отметках. Эффективное сечение расталкивания максимально, а дальше — разрушатся смотровые окна, слетят переборки, и всё завершится полным провалом. Сделав последнее фото, Эрих схватился за рычаги. — Я нуждаюсь в тебе до глубины души, ты лучшая часть моей жизни… Давай, по «музыку толстых», медленно: Д-нулевое — срезание, ЦДФ — направление точно по кругу. Под панелью потрескивало: ток запредельный, уже пробивает на корпус, но перчатки спасли. Грохот переходил в треск и щелчки, вой превращался в металлическое жужжание. Тише. Тряска сменялась ритмичными глухими толчками. Ещё тише. Не треск, а неясные мерные шорохи. Щёлкало реже — два раза в минуту, один — и затихло. Сирена заткнулась, свет ламп резнул по глазам. В ускорительном туннеле тихонько, нежно шуршало. Калибровка прошла идеально, и теперь по накатанной — фиксация положения линз, блокировка калибровочных рычагов, охлаждение. Чёрт подери, а «музыка толстых» не так уж плоха. Эрих криво ухмылялся, фотографируя стрелки. Шкалу светимости надо будет расширить и снова пустить на расталкивание, чтобы откалибровать. Заскорузлые академики с седыми бородками на сопли сойдут, когда эрих продемонстрирует результаты, которые Валдаев не смог получить из-за трусости и профанации. Протонного распада ещё не добивался никто, профаны для этого слишком трусливые. Чёрт, да они сожрут свои чёртовы шляпы: детектор зафиксировал как минимум шесть абсолютно новых частиц. Хоть бы плёнку не засветило. — Завершить. Нет, это хриплое хрюканье никуда не годится. С таким динамиком стыдно что-либо демонстрировать. Придётся развинчивать, чёрт. А ещё собирать и выкидывать обломки конторки. Шульц бы уже растащил их, как мышь. Ну, теперь выкидывать обломки будет Сова. Он там где-то, крутится вокруг «Велеграда», если встряска не отпугнула его к чертям. Может быть, стоит прекратить обзывать его Дятлом и быть с ним поласковей? Эрих сидел на платформе, болтая ногами, и малякал в журнале самые корявые цифры, которые только возможно. Пока плёнка не проявлена, результат предварительный, а значит — недостоверный, нужно держать в секрете. Как же ж так показать опыт с расталкиванием, чтобы заскорузлые академики не пустили в штаны? Таня запыхалась, прижалась к засохшему дереву. Тихо тут, странно. Жарко, пахнет озоном и гарью. Трава под ногами хрустела, крошилась. Таня в ужасе поняла: она чёрная, как погоревшая. И дерево, к которому она прижималась, скрюченное, с корявыми чёрными ветками. Таня отшатнулась, глянула на ладони — все в саже. — Тёть Люб? — позвала Таня и прислушалась. Ничего, никого. Ни шелеста, ни птичьего свиста. Черныша тоже нет. — Тёть Зин? — её голос дрожал. Таня поняла, что не знает, куда прибежала. Гиблое место — про такие ходит жуткая байка: чёрная поляна называется «ведьминой» и забирает всех, кто осмелится сюда наступить. — Кто-нибудь? — Таня кричала погромче. Но крик ей казался глухим. Воздух такой неподвижный. Таня сделалось жутко, она бросилась прочь. Юбка зацепилась за что-то колючее, жалобно треснула ткань. Таня вскрикнула, увидав, что её «поймал» устрашающий вьюн. Толстые шипастые ветки ползли, и на них расцветали зловещие чёрные розы. Таня видела такие вокруг «Велеграда», но эти другие: на лепестках словно проступали капельки крови, а некоторые бутоны росли ярко-алыми. — Гайтаночка, матушка, заступись, — шептала Таня, спасая юбку от грозных шипов. Еле выпуталась: шипы цепкие, как колючая проволока. Хорошо хоть, не укололась. Под ветками что-то тускло сверкнуло, Таня опустила глаза и отпрянула. Среди чёрной травы виднелись прутья решётки — каждый толщиной с её руку, не меньше. Трава их опутала, но ясно, что решётка огромная, закрывает какой-то большущий колодец, вроде дыры в полу часовни. Из-за неё поднимался горячий воздух, дрожал пугающим маревом. Таня в ужасе отступала назад. И слышала шорох — не листва и не птицы, а зловещее металлическое жужжание, едва уловимое, на краю восприятия. То тише, то громче, то выше, то ниже. Что это? «Кутерьма»? Нет, там люди внизу. Таня пересилила страх и стукнула в решётку каблуком сапога. Стук получился чуть слышным: мягкий каблук, толстенные прутья. Никто не услышит. Таня вдохнула поглубже и крикнула: — Эй? Там, внизу её голос пропал. Ни эха, ни отзвука. — Я заблудилась! Страшная тишина и жужжание. Всё. — Помогите! Таню захлестнуло отчаяние. Она кричала не за решётку, а в небо. И не надеялась уже ни на что. — Чёрт с вами! Захлёбываясь слезами, Таня кинулась наугад. Её не найдут? Она кричала, звала на помощь, сбивая дыхание. Ветки царапали ноги и руки. Но тут нет людей. С разбегу Таня вырвалась из хмызняка на поляну. На небольшую проталину посреди молодого, частого леса. Силы покинули, она больше не могла сделать ни шагу. Отчаявшись, Таня привалилась спиной к огромному выворотню. Где же она? Она тут никогда не была. Недобрый шорох насторожил, Таня вскинула голову. На поляну выпрыгнул здоровенный матёрый волчище. Ощерил клыкастую пасть, подходя всё ближе и ближе. Таня шагнула назад, сжалась от ужаса. Она даже не могла закричать — голос пропал. А в кустах шевелилось — волк не один, её окружила целая стая. С грозным рыком из-за спины выпрыгнул зверь, сшиб волчару в траву. Таня отодвигалась, не в силах глядеть, как два зверя, свирепо фырча, рвут друг друга зубами, когтями. Один из них — чёрный: Черныш! Черныш изловчился, вгрызся волчаре в горло и свирепо рванул, выдрав клок. Кровища хлестнула фонтаном, зверюга обмякла и улеглась, мелко дёргаясь. Черныш наступил на волчару передними лапами, поднял морду и громко, протяжно, дико завыл. Волки застыли, попятились поджимая хвосты. Миг — и они разбежались, исчезли. Таню накрыла пелена тишины, как будто она под водой. Черныш подобрался к ней, виляя хвостом. Тыкался носом в щёки, в ладони, облизывал, мол, всё хорошо, человек, я тебя спас. Таня сбила злой морок, мотнув головой. — Нашёлся, — шептала она поднимаясь. — Пойдём, тёть Любу с тёть Зиной найдём. Черныш бодро трусил впереди, изредка останавливался, шевеля ушами. И дальше бежал, опасности нет. Тихо, трава мягко стелилась под ноги. Земля тут неровная — начинаются кочки да торчат пучки острой осоки. Тане это место показалось знакомым? Нет, в лесу всё одинаковое — кажется, что уже здесь бывал, но это обман и погибель. Стоит только поддаться, и пропадёшь навсегда. Болотной травы тут всё больше. Черныш сквозь неё пробегал уверенной неспешной рысцой. Тишина растворилась, много звуков вокруг: кулики протяжно кричали, голосили лягушки. Но все вразнобой, беспорядочно и тоскливо. Невероятный маэстро ушёл навсегда. Он погиб… В стороне угадывался покорёженный, замшелый, поросший травами остов немецкого танка, чахленькие деревца наклонялись к земле. Но что это? Над зеленью маячит постройка? И Черныш бежит именно к ней. — Стой! — Таня рванула за ним, пока пёс не потерялся из виду. Трава поредела и Таня замерла перед старым, разваливающимся забором. Он рассыпался булыжниками, среди них торчали остатки решётки. Таня взялась за ржавые пики. Роса холодила пальцы, стекала и капала на передник, на юбку, на ноги. За забором недобро темнела часовня. Неприветливо чернели дырявые купола. Дымка окутала их, словно бы уносила из мира живых в пустоту, откуда никому не дано возвращаться. И как только Таня ухитрилась забежать в эту глушь? Страшно тут: вокруг шевелилось, шумело — мавочки сновали и всё шептались, шептались. Черныш поводил ушами, но вроде бы и не замечал злого шипения. Он нюхал траву, а потом — в пару прыжков оказался возле часовни и скрылся в зловещем сумраке портика. — Черныш! Тане пришлось лезть за ним по щербатым ступеням. За спиной ей чудился нечеловеческий смех, будто мавочки ждали: пускай, внутрь зайдёт, и они погубят её. — Черныш! — Таня крикнула в тяжёлую мглу. Её голос пропал: в нави нет эха. Страшно входить, под крышей портика Таня замешкалась. Перед ней — выщербленная стена с остатком рельефа: крест, стоящий будто бы на каком-то колодце. Да, колодец в часовне есть, здоровенный такой. Коридор между явью и навью: он бездонный, из него вылезают ужалки и уходят назад, в Велеград. Таня постаралась байки забыть. Квантовые инженеры в такое не верят. Надо найти Черныша. И зачем он только юркнул в часовню? Таня приготовилась погрузиться в холод могил, в гиблую сырость. Вдохнула поглубже и шагнула в смертную тень. Она удивилась: тут необычно тепло. Свет с улицы слабо сочился сквозь дыры в потолке и стенах, разгонял зловещую мглу. Иконостас темнел в глубине. Дальше — колодец, и вокруг него тускло поблескивало заграждение, которого раньше тут не было никогда. Пёс крутился как раз у этого заграждения. Обнюхивал его и скулил, припадал на передние лапы, словно рвался зайти за него, но не мог. — Черныш? — Таня позвала его с опаской. Что он нашёл такое в колодце? Сначала она не решалась приблизиться. Страшно — кто только додумался огораживать дырку в гиблом, брошенном месте? Петя? Таня вспомнила, как они возвращались тогда на грязной подводе. Пётр прекрасно знал, что сельчане до сих пор приходят в часовню — вот и снарядил парней огородить дырищу, чтобы никто не упал. Взгляд зацепился за толстые металлические перила и стойки, к которым они приварены патоновским швом. Камень пола под стойками точно потёк и застыл зелёными ручейками, похожими на мутное стекло. Заграждение не привинчено, а намертво вплавлено в пол, круглый колодец закрыт такой же решёткой, какую Таня видела среди чёрной травы. Только эта решётка — новая, и за ней лестница уходит жуткую глубину. Заграждение точно такое же, как на фото в журнале. Нет, Таня видела его своими глазами. Она приходила с отцом в «Велеград». Но что было дальше? Почему Таня забыла? Проклятый фашист её стукнул прикладом и гематому набил? Или нет? Или… Что там случилось? Таня поняла, что навалилась на заграждение и глядит вниз, в неприятную темноту. Лестница теряется в ней. В дырке тихо. Ничего не больше нигде не шуршит. Черныш глухо скулил, скрёб лапой решётку. А Таня от неё отошла. Бесшумно она приблизилась к алтарю. У алтаря ей привиделась тень — будто Семён стоит там с фальшфейером. «Клянусь любить нигде и повсюду», — прострекотал его мёртвый, нечеловеческий голос. Нет, его нет. Это всё «кутерьма». Таня поняла, что она обязана сделать: свечку поставить за упокой. И не только Семёну — для всех. Всех отпустить, чтобы «кутерьма» не бередила чистые души. Мамочку, Крисеньку, деток, отца. И профессора Валдаева — тоже, чтоб успокоился и не пытался шагнуть из-за грани. А потом — найти тёть Любочку с тёть Зиной — и домой. Не нужна никакая клюква.