Безразличие

      Если бы на всех уроках медицины обучали тому, как вытаскивать пулю из тела человека, было бы очень хорошо, но все, чему их учили — это перевязывать линейки бинтами и приматывать их к конечностям в случаях переломов, так что у Дейенерис тряслись руки и желчь становилась поперек горла каждый раз, когда она думала о том, что стоит делать. Она запускала пальцы в плоть и пыталась понять тот самый художественный запах крови, но в состоянии шока, конечно же, даже не могла догадаться набрать номер скорой, полиции или куда там нужно звонить в таких случаях. Дени нащупывала пулю, боясь задеть важные органы или сплетения вен, и уже видела, как вытаскивает её, а потом морщила нос и мотала в стороны головой, смеясь практически истерически.       Иногда она представляла себе эту ситуацию и чудовищную боль и ужас в сердце, которые царили бы в ней в тот момент. Она даже видела, как днюет и ночует у кровати Джона, как тот приходит в себя и обнаруживает её — спящую на его коленях, на стуле у больничной койки. Дени могла даже представить себе его шок от того, что именно она оказалась рядом, а затем немного утрировала и добавляла к ситуации его разбитое сердце: небось, ожидал увидеть какую-то другую девчонку. Рыжую шотландку, например.       Но Джон был тем еще придурком, как со злости не раз думала Дейенерис, и они наверняка что больше никогда не будут идти вместе по дороге домой и на них уж точно не нападет грабитель, а если это и произойдет, то максимум, что случится — у неё вытащат из заднего кармана джинсов айфон — и по делам-то.       В общем, ситуация была безнадежная.       Для Дени.       В конце концов, это она тут вляпалась.       У Джона Сноу на щеке был едва заметный белый след, должно быть, шрам. На его землисто-серой коже он смотрелся вполне нормально, да и, можно сказать, практически не бросался в глаза. Солнце палило в окно и заливало аудиторию ярким зимним светом, превращая черные волосы в серый мед, и Дейенерис смотрела на это в некоторой мере даже с очарованием. Она снова и снова мимолетно представляла тысячи ситуаций, в которых они могли бы оказаться вместе, и издевалась над самой собой: да что ж это такое, дура-то!       Не существовало ситуации, в которых эти двое могли бы пересечься. Особенно, когда в один момент Дени стало казаться, что она привязалась к нему морскими узлами и током, когда прекратила представлять себя одну, а только везде и только с ним, когда поняла, что этот человек превратился в её одеяло, грея сквозь тысячи километров, — вот тогда всплыло то, что не существовало ситуации, в которых эти двое могли бы пересечься. Вдруг.       Иногда Дени замечала, что наблюдает за ним, иногда плакала, потому что он болел, а она не могла даже позаботиться (а ей только дай, что позаботиться), иногда злилась и снова плакала, если он вдруг считал, что с ней нужно торговаться, как с чужим человеком. И может быть, то время было еще очень даже не плохим. Потому что ровно через год она вдруг обнаружила себя в той же аудитории, но смотря уже в окно.       Таргариен вляпывалась во все и всегда. И когда вымазанных частей не осталось, ей стало казаться, что весь мир стянулся в черную дыру и превратился в космос, где все было расположено настолько далеко друг от друга, что казалось глобальной, чистой пустотой. Дейенерис смотрела в окно, на солнце, и щурила серые глаза. Её рука уже устала выводить черной ручкой на тетрадке слово «безразличие» и все фразы, прочно с ним связанные. Черная дыра в космосе её мира была до противного и нет пустой, а еще заставляла от всего отказываться и все ненавидеть, считая себя самой страшной ошибкой из всевозможных ошибок. Игнорировать всех стало до смерти по-родному: приятно.       Но где-то там, в голове, она по-прежнему, как и в детстве, каталась на драконах. У Дени была даже фотка, как доказательство: вот она, вот зеленые клыкастые качели «Dragons», а вот мальчик с мечом в руках по имени Джон.       В какой момент Дейенерис начала сходить с ума? Это был интересный вопрос, ну, в самом деле, согласитесь! Может быть, никогда — в конце концов, Дейенерис, вроде как, всегда была сумасшедшей. Вот прямо-таки с того самого момента, когда мать силой вытолкала её на свет, без имени и планов на него. Где-то там, в 2к1 году. «Я не хочу! Эй, что за дела! Верни меня обратно!». Да вот только «девочка, четыре-сто» была тогда еще совершенно немытой, лысой и слишком громкой, чтобы кто-то что-то смог понять, когда она драла глотку в дешевой больничной операционной захудалого городка.       Дейенерис уже тогда знала, что жизнь дерьмо, да и место вообще так себе: стремное. Но вот что живут в нем сплошь да рядом безумцы она стала осознавать лишь тогда, когда посчитала себя такой же, как и все.       А впрочем, навряд ли она могла быть «как и все». Нет, вы не подумайте. Она вовсе не кичилась своей уникальностью и даже никогда не порывалась сделать себе пирсинг или пару лишних дырок на теле. Её брата довести до инфаркта могло уже то, что Дейенерис в основном молчала, говорила только когда надо, да и вообще: временами, казалось, только то, что вес её при рождении составлял «четыре-сто» — единственное, что он уж наверняка знал об этой девочке.       Дени не изменилась внешне ни капельки, и её иногда это самую малость, но… все-таки бесило. В конце концов, пустотной агрессии внутри было столько, что хотелось, чтобы от неё люди гибли, как мухи, и иногда — невероятно редко! — она представляла, как пуля рассекает её живот на глазах у Джона, но в этой сказке она просыпается в больнице либо совершенно одна, либо с соседками. Но уж точно не с ним. Он был выразительно удален. Вы-ра-зи-тель-но. Настолько, что во время демонстраций этого ядовитого безразличия, Дени частенько спотыкалась, и однажды даже умудрилась снять с пятки одного случайного паренька кеды, когда тот по случайности оказался перед её носом.       Это было на самом деле ridiculous, ведь за несколько секунд до этого она случайно увидела в коридоре Сноу. Они шли навстречу друг другу — мальчик с мечом уже уходил домой, но вот девочка, летающая на драконах, имела еще два дополнительных курса, куда её загнала страшная меркантильность и мимолетное, совсем детское, желание захватить мир. В левой руке у неё было вишневое печенье и больша-а-ая кружка американо, в правой — телефон и кошелек, так что когда Джон — будь он проклят! — впервые затормозил, заметив её за весь чертов день, Дейенерис в упор посмотрела на дверь перед собой, откусила кусок печенюхи и незаметно для себя ускорилась. Кажется, в этот момент все клетки её мозга сосредоточились на том, чтобы проигнорировать его, и напряжение заставило Дени улыбнуться, точно весь мир прекрасен — и тогда-то она и наступила на ногу случайному парню.       Да. Это определенно было одной из самых тупых вещей, что она делала в своей жизни. Другими из этого списка были: комментирование фотки Джона, ответы на его истории, поздравление с днем рождения, попытки что-то сказать в разговоре с ним, а еще подбрасывание подушки в комнате с люстрой и выход на улицу в -30 без шапки… да, это было определенно очень тупо.       Так что Таргариен смотрела в окно и рисовала. Она так усердно игнорировала весь мир, изредка записывая лекцию, но при этом умудряясь слушать преподавателя, что очень быстро сама поверила в то, что ей никто не нужен. И Дени в самом деле не нужен был мир. Она больше не хотела быть его частью, потому что забыла значение слова «хотеть» на всех языках мира. Может, даже деньги и власть канули в Лету, хотя Таргариен все-таки делала все то, что должна. Она понятия не имела, как так получается.       И в общем-то, жизнь не была депрессивной. Она была просто никакой. И чем меньше Джона Сноу становилось в её голове, тем интереснее было наблюдать за тем, как он пишет: «Дени. Можешь помочь???», а затем удаляет сообщение через пять минут; пока Дейенерис на другом конце города при виде этого самого диалога блокирует телефон и резко бросает его в сторону. Полный, тотальный игнор стал её единственной любовью. Она даже заставила себя выстоять очередь из десяти человек в столовке, когда нужна была только вода, хотя видела у прилавка Сноу. И она точно могла попросить его купить то, что нужно. Но кому это надо? Таргариен сильная. Она сама со всем и всегда справляется. Она и её драконы. В конце концов, ей пофиг, одной в итоге сдохнуть или с кем-то.       В итоге Сноу потерял значение и снова обрел, а потом снова потерял и снова… ну, вы поняли. Кто знает, как это происходило, но одно время Дейенерис посылала его к чертям, а другое только и делала, что представляла всякое дурное и невозможное, и чем сильнее это затягивалось, тем противнее становился мир, и тем злее становилась она.       Однажды Дейенерис осознала, что не находит себя, и старательно пытается убедить себя в том, что не находит Сноу, что он больше не имеет значения, — как Дрого, который был до него, как и любого другого парня из её жизни. Беда была лишь в том, что она не могла вытурить этого жалкого парня, совершенно не от мира сего, совершенно не «в её стиле», совершенно не того, кто ей «нужен», из своей головы, что бы ни говорила и ни думала там себе ночью во сне и на драконах.       Это пугало и кололо. Все смешалось в одно сжатое месиво внутри черной дыры, которой — вроде как — точно — с самого рождения являлась Дени, и испугало. Семья, друзья, учеба и деньги. Может, телефоны, ноутбуки, одежда и новые ботинки. Оно почему-то ужасало. Дени задохнулась и всхлипнула, чувствуя, что слезы исчезают, прежде чем появиться, и с чувством укусила себя за запястье.       Пугало и кололо. Да, определенно. И это было смешно: все, от Сноу до новых ботинок. От Сноу и до отца, которого она почему-то упорно не могла вспомнить, как должна или хочет воспоминать. Все, вроде как, стерлось. Только из чего?       Джон Сноу. Чертов Джон Сноу никоим образом не должен был во всем этом фигурировать, и упоминать его имя первым во всех этих сравнениях у неё в голове было настолько тупо, что Дейенерис выла. Просто он был ближе всех, элементарнее всех, вот, да. Эту проблему она могла хоть капельку осознать, потому что он и их пересечение было вполне реальным. То, что Сноу использует Дени, то, что они даже не здороваются, то, что он — черт! — не сказал ей «привет» даже тот чертов раз, что они столкнулись утром в проеме входа в универ. Джон был реальным, так что случай, когда он спросил её: «а что ты за это хочешь?» пять серьезных минут размышлений спустя из-за протянутой руки помощи — тоже был реальным. Чем-то. Так что Дейенерис вдруг все хорошенько вспомнила — и её затошнило.       Да уж. Определенно, он был лишним, и именно его стоило в первую очередь выкинуть, как почерневший плесенью сыр, в мусорку еще недель так пятьдесят назад. Дени все-таки пропиталась отвращением, и снова взвыла. Ладно. С этой проблемой разобрались — пусть катится к чертям!       А все остальное не осознавалось. Оно не казалось реальным. Оно пугало. От него тошнило. Оно было чужим и болезненным. Таргариен не чувствовала этого и себя. Но ей хотелось исчезнуть, и порой она подолгу валялась на полу, точно не моргая, и пыталась представить: что случится, если она вдруг просто исчезнет из всех жизней? Как её отсутствие могло изменить изначально судьбы? И могло ли? Разве она сделала кому-то что-то хорошее, да полезное? Кому-то, вроде Джона Сноу?       Сделала. Дени знала это, и выла. Может, сделала. А может, просто нереально представить все без себя — слишком много развилок событий. Да и все… вдруг взяло, да смешалось. Дейенерис с её драконами, Джон Сноу с его гордостью…       Совершенно обычно и совершенно безумно. Да, точно. В конце концов, безразличие всегда выливалось в хаос в итоге — на то и отсутствие разницы во всем. И в ней, и в драконах, и в Сноу с его гордостью.