облажался.

      Эмма. Эмма. Эмма.       Бывало ли у вас так, что одно лишь имя вызывало ощущение желчи на языке? Что звук чужих слогов, сказанных мимоходом, прожигал сердце, будто каленым железом? Джино знал это слишком хорошо. Он знал, каково это — видеть лицо той, что переломила его, словно тонкую сухую ветку, на сияющих билбордах, в ярком свете телеэкранов. Слышать её имя в разговорах случайных людей, в навязчивых репортажах, в чужих устах, где оно звучало сладкой песней. Читать о ней восторженные статьи, каждое слово которых скребло по ранам, что и без того не успели затянуться. Он мог бы закрыть глаза, отвернуться, вырвать эти страницы, но вместо этого — вновь и вновь подставлял себя под удары, словно мазохист, терзая собственную душу.       Кто бы поверил? Простая, на первый взгляд — даже смешная в своей наивности — девчонка, приехавшая в Голливуд с пустыми руками и головой, полной мечтаний. Девчонка, успевшая вляпаться в грязные истории и выпутаться лишь благодаря протянутой вовремя руке Джино Габардини. Он сам не заметил, как эта «никто» шаг за шагом вплела свои тонкие нити в его жизнь. Чем больше он вытаскивал её из бед, чем чаще слышал её лёгкий смех, тем крепче цеплялся за неё, словно за спасительный мираж. Он помогал ей обрастать связями, столь драгоценными в этом городе прожекторов и хищников, не понимая, что сам плёл для себя сеть. Он не видел, что она лишь пользовалась им, жадно вбирая всё, что он мог дать. Маргарет била тревогу, пыталась открыть ему глаза, но Джино будто оглох. Он ослеп — и виновата была Эмма. Её сияние обожгло ему глаза, лишило его того дара проницательности, который когда-то спасал от ошибок. Она украла у него способность видеть правду — и он добровольно позволил.       Маргарет… Она была воплощением той самой старой школы, в которой царили достоинство и выдержка. Всё в ней противоречило взбалмошной, непостоянной девчонке, что влетела в их жизнь ураганом. Может, дело было в прожитых годах, что научили её распознавать фальшь с первого взгляда. Может — в воспитании, сделавшем её голос твёрдым, а суждения ясными. Маргарет была для Джино больше, чем просто подруга: проверенное временем зеркало, в котором он всегда искал правду. И всё же… что же сделала эта юная актриса с его разумом, если он вдруг разучился слышать мудрые упрёки? Какая сила заставила его отмахиваться от язвительных замечаний Маргарет, от её предостережений? Каким колдовством обладала Эмма, если мужчина, всегда доверявший старому другу, теперь глушил её голос ради обманчивого сияния девичьей улыбки?       Никто не мог объяснить, почему Джино так потерял голову. Ни Эллен — вечно озабоченная лишь собственным отражением в зеркале. Проклятые модели: дешёвый блеск, что мнят себя богинями, а внутри — пустота и холод мрамора. Горячие лишь внешне, они были словно искусственные манекены, не способные ни согреть, ни любить. Ни Тарино — продюсер, которого никогда не волновали ни тревоги Маргарет, ни мучения Габардини. Для него Эмма была всего лишь золотой жилой. Пока она сияла на съёмочной площадке и приносила ему кассовый успех, пока её лицо не сходило с экранов и глянцевых страниц, он готов был закрыть глаза на всё остальное. Его не заботило, что вместе с этим успехом рушилась душа Джино — ведь шоу-бизнес кормит лишь тех, кто умеет считать деньги, а не слёзы.       О прошлом Эммы почти никто не знал. Она прятала его так тщательно, будто в тех страницах жизни скрывалось что-то, чего миру лучше не касаться. Но, в сущности, никому и не было дела до её внутреннего мира. Людей пленяла оболочка — сияющая, безупречная. Джино замечал: она никогда не говорила лишнего. Ни одного слова не в попад, ни одного намёка на хамство. Каждый её жест был отточен, каждое движение — выверено. Даже в стычке с Кристи, где любая другая девчонка разразилась бы криком и слезами, Эмма осталась безупречно спокойной — ледяная, собранная, словно актриса на сцене. В обществе она неизменно была совершенна: улыбка в нужный момент, вежливое молчание — в ненужный. И Джино видел в этом не пустую сдержанность, а силу. Ему казалось: с таким умением держать себя в руках она способна покорить весь Голливуд. Он не понимал, что эта безупречная роль — не сила, а маска, за которой нет ничего, кроме холодной тишины.       И она добилась. Мечта, которой когда-то светились её глаза, вдруг стала осязаемой реальностью. Эмма сияла в кадрах фильмов самого Дэвида Тарино, гремела на фотосессиях, скользила в лучах софитов во время бесконечных шоу и интервью. Толпы тянулись к ней за автографом, её лицо мелькало на обложках журналов, а имя звучало всё громче, всё выше, заглушая чужие судьбы. Это была жизнь, о которой мечтают тысячи, — успешная жизнь успешной девушки. И Джино не заметил, как это восхождение случилось почти мгновенно. Та самая юная, робкая девчонка, что когда-то растерянно шагала по улицам Голливуда, теперь взбиралась всё выше — лёгкая, как будто летела, — и с каждым новым шагом отрывалась от него всё дальше.       Но что на самом деле скрывалось за этим безупречным фасадом? За матовой помадой дорогого бренда, за шёлковыми платьями, что выдавали ей стилисты на очередные премьеры? Что пряталось за этой тщательно скроенной иллюзией?       Губы, искусанные до крови. Их жадно рвали на части чужие зубы, стремясь оставить себе хоть крошечный кусок этого обольстительного совершенства. Синяки на коленях и локтях, руки, вывернутые десятки раз в чужих хватках. Колени, на которые её опускали почти каждый вечер, словно в ритуале поклонения чужим желаниям. Живот, ощупанный до тошноты, грудь и ключицы — в красных подтеках и отметинах страсти, превращённых в клейма.       Сколько мужчин? Сколько женщин? Сколько случайных тел проходило через её жизнь, оставляя на коже свои следы, как на бесконечно арендуемом теле? Джино и представить не мог. Голливудская улыбка, ослепительная и безупречная, надёжно прятала всё это — и никто не видел, что за блеском скрывалась изнанка, больше похожая на мясорубку, чем на мечту.       Говорят, дорога в Ад вымощена благими намерениями. Но в её случае всё было иначе: аморальные поступки выстилали ей путь прямо в Рай. Эмма прекрасно знала: слава достаётся лишь тем, кто готов платить. И не талантом, не трудом — связями. Связи решали всё, а ради них стоило пожертвовать телом, совестью, душой. Главная роль в фильме? Режиссёр едва успевал приглушить свет в номере, когда она появлялась в дорогом кружевном белье под маской маленького чёрного платья. Очередная «ошибка» — хранение наркотиков Тарино? Эмма уже сидела на столе в участке, раздвинув ноги перед офицером, и его значок превращался из символа закона в простой пропуск на свободу. Всё — ради сияющей маски на красной дорожке. Ради чистой биографии, вылизанной прессой и поклонниками. И да, её биография безупречна. Но душа… душа давно превратилась в чёрное месиво, откуда не пробивается ни луч света.       И кто здесь наивен, кто юн, Джино? Дизайнер понял это слишком поздно. Его сердце, давно уже растоптанное детской влюблённостью, слепо хваталось за иллюзию чистоты. Голливудская улыбка, сияющие глаза — словно клятва невинности. «Посмотри на нас, Джино, мы чисты», — казалось, они шептали ему с экранов и обложек.       Он пришёл к ней в съёмную квартиру, что сам же для неё нашёл, после очередной съёмки, чтобы поговорить и выпить чай, как старые близкие друзья. В памяти всплывали их обычные встречи, тихие часы, когда можно было отдохнуть от шума и суеты. Джино даже прихватил конфеты — он помнил, что она любит сладкое.       Звонок в дверь. Мгновения, растянувшиеся в вечность. Ещё один звонок. Шарканье тапок по полу. И наконец дверь открыта. Только это был не её смех, не её приветливый взгляд. За дверью стоял Тарино — тот самый, с кем она уже разделила чай и улыбки. Его ухмылка — мерзкая, презрительная — врезалась Джино в память как клеймо предательства.       Хотя… а была ли это вина Эммы? Они никогда не целовались, никогда не переступали границы, что Джино себе представлял. Или же всё изменилось в ту ночь в камере с чёртовым Дэвидом? Теперь образ девушки, которого он хранил в сердце, словно прозрачную фарфоровую куклу, трещал, готовый рассыпаться в прах.              Голова раскалывалась от вопросов, от боли, от запаха алкоголя, впитавшегося в кровь. Маргарет сидела рядом, тихо и тяжело, её глаза полны безмолвной тоски, а плечи — тяжести того, что невозможно исправить. Джино, едва держа себя на барной стойке, шатался с каждым вдохом, будто ветер мог сбросить его на пол. Женщине было невыносимо наблюдать за этим: её дорогой друг, взрослый и сильный, по-детски растерянный, влюблённый в самоуверенную, блестящую девчонку, настолько ослеплённый, что напился до бессилия.       — Я тебе сто раз говорила: она не та, какой кажется. Ты никогда не сомневался в моих словах, Джино… — голос Маргарет дрожал, но не терял твёрдости.              — Я знаю, я облажался, Маргарет… — слова с трудом вырывались, слипаясь с горькой жвачкой горечи.       Один день. Один миг.       Столько могло разрушить за мгновение. А что будет, когда Джино узнает всю правду о молодой актрисе? Все её бесчисленные связи, ловко расставленные ловушки, взятки и подстроенные конфликты — всё, что скрыто за блеском Голливуда, ждало, чтобы рухнуть ему на голову.       Эмма. Эмма. Эмма.       Как ты сама справляешься со всем дерьмом, что накопила вокруг себя?