Лицо человека

      Гилберт встаёт утром нехотя, едва продирая глаза и чувствуя, что за ночь он нисколько не отдохнул. Сна будто не существовало в его жизни с тех самых пор, как он получил повышение в придачу с новой чистенькой формой и абсолютным авралом, стабильно происходившем на работе в конце каждого месяца. Граница боевых действий перевалила за территорию СССР, очень медленно начала подбираться к Германии. Самые закалённые и уверовавшие в высокое положение арийской расы фанатики вопили во всю мощь своих грязных глоток о том, что нельзя допустить продвижения неполноценных людей на запад, нужно остановить их любой ценой. Их не посылали на фронт, в самое пекло, нет — они были теми, кто посылает туда людей. Думая об этом, Гилберт ещё глубже закапывался в работу, как ящерица в песок, вдавливая ручку в бумагу и жалея, что не может залить воском уши и построить над своим столом купол: всё для того, чтобы отгородиться, не слышать, не замечать, не участвовать. Одно неверное слово — и его задавят в ту же секунду.       Перевод на новое рабочее место спас его от брата-фанатика, всецело преданного фюреру, и от его безумных речей, но не помог Гилберту заткнуть уши, чтобы не слышать толки сослуживцев. Каких сил стоило ему улыбаться их мерзким самодовольным рожам и иногда поддерживать разговор, чтобы не вызвать подозрений и не навлечь на себя донос, где ему припишут от «подозрительной безучастности в обсуждении судьбы Германии» до сговора с евреями. Дорога тогда у него была одна: заложил руки за голову и к стене, предатель, к стене.       Странное чувство иногда терзало его сердце при воспоминании о брате, с которым он не виделся больше полугода. Глупый идиот, не выросший из подростковых максималистских причалов и закидываний камнями, не ведающий, какой бесчеловечностью и принципиальной жестокостью наполнены его слова. Людвиг, округлив безумные глаза, собственными руками копал себе могилу или строил виселицу — не суть, но то, с каким остервенением он бежал навстречу смерти, не могло не будоражить кровь.       Такую же, как у всех остальных людей в мире, между прочим, не голубую и «чистую».       Гилберт гневно одёргивал себя, прикусывая губу. Да к чёрту Людвига! Он первый же выдаст Гилберта руководству, как особо опасного шпиона коммунистов, и собственными руками доведёт до плахи. С таким братом проклятые коммунисты, наступавшие на фронте, были посланцами рая на Земле.       Иван просыпается утром нехотя, слабо разбираясь в том, почему он снова и снова открывает глаза там, где быть не хочет. Первым делом беззвучно произносит своё имя, настоящее имя, — Иван Брагинский, — лежит неподвижно ещё ровно минуту, и вот с кровати уже встаёт Йохан Браун с ледяными стеклянными глазами и полной безразличностью на мраморном лице, которое не способно пошатнуть, казалось, ничего. Он быстро понял, как проще и легче ему будет выжить в Германии: ничего ни к кому не испытывать и не чувствовать, а ощутив малейшую привязанность к кому бы то ни было — обрубить без всякой жалости так быстро, как будто вот-вот разовьётся гангрена. Быть сдержанным. Быть по-немецки рациональным и трудолюбивым. Быть идеальным арийским солдатом. Никаких проколов, никаких просчётов. И если советская разведка скажет обвеситься гранатами, подобно ёлке в новогоднюю ночь, и войти в администрацию или штаб, сделав последний вдох в окружении врагов, — он сделает это, не раздумывая.       Содрать один слой с его скорлупы, второй, третий, и так до последнего — там будет простой советский солдат Иван Брагинский.       О доме напоминает только тщательно спрятанный в книгах партбилет и маленькая, размером в два пальца, фотография с улыбающимися сёстрами. Затягивая чёрный галстук на шее перед зеркалом, Иван иногда смотрит на эту фотографию, и тогда его оледеневшее сердце чуть-чуть оттаивает. Тоска по дому ненадолго выходит на поверхность, напоминая, что он — человек. Мать и отец так давно умерли, он всегда заботился о них сам. Как же они там без него?       «Разведчик — это звучит гордо, помнишь об этом?»       Наташа так долго обижалась, что её стрелять не учили.       Совпадений, приведших Ивана в Мюнхен, было так много, что в определённый момент они перестали зваться «совпадениями». Раз — волосы светлые, два — глаза аметистовые, ясные и сверкающие, три — физическое развитие, превосходящее сверстников, четыре — бледная светлая кожа... Неважно-какое-по-счёту совпадение — знание немецкого языка, достаточное для того, чтобы вписаться в помощники какого-нибудь высокопоставленного немца. Служба в армии с высокими показателями, превосходное владение навыками рукопашного боя, стрельбы, получение профессии инженера, кое-какие знания в медицине — лишь детальки, дополнившие картину. Разведка схватила его за обе руки и, сколько бы он ни отпирался, видя себя только на фронте, не пожелала его отпускать.       Если бы Иван знал, куда приведёт его этот выстроенный из случайностей мост, никогда бы не выпустил из рук руль трактора. Сёстры рядом, образование есть, но нечего было показушничать в армии перед другими ребятами. А ещё он бы никогда не взял в руки книги на немецком языке и не выучил бы ни слова.       Нет-нет-нет, стой. Нельзя! Помни, товарищ! Думать так — предавать Родину. Зачем мучить себя теперь? Молодость не смотрит в будущее, а живёт настоящим.       Первые месяцы он дёргался и скрежетал зубами от отвращения к фанатично преданным фюреру людям, одежде, земле, по которой ходил. Подпрыгиваешь от каждого шороха в своём доме, держишь револьвер под подушкой. Потом — привыкаешь. Понимаешь, что люди и там, и там просто хотят жить в достатке, с сытыми детьми и спокойными за их будущее жёнами, не волнуясь, что завтра отберут деньги и работу.       Методы достижения блага — отличаются.       Гилберт сталкивался с Иваном каждый день: жили они в соседних домах и работали под руководством одних и тех же должностных лиц. Вместе курили одни и те же сигареты, пялились в никуда и размышляли о своём, иногда даже перекидывались парой-тройкой слов.       — Погода сегодня отвратительная, — бубнил Гилберт, глядя на нависшее над головой тяжёлое тёмно-серое небо.       — Отвратительная, — соглашался Иван, не поднимая глаз вверх.       В особо счастливые дни встречались за одним столом пивнушки. Обсуждали партию и власть, замечая, как каждый из них осторожно подбирает слова. Нащупав точки соприкосновения, облегчённо выдыхали. О своих родственниках говорили, как о неких абстрактных сущностях, не называя имён и рода занятий.       — Вот мой брат...       — А мои сёстры...       Меньше всего говорили о себе, то, чем каждый занимался после рабочего дня, — скрытая за тяжёлой завесой тайна. На самом же деле, чтобы не превратиться в зверей, оба с головой окунались в книги.       Книги — до того, как половину пожгли за несоответствие идеологии, а другую попрятали, — выдернули Гилберта из зыбучих песков беспросветного мрака. Книги вывели Ивана на свет.       Книги научили их обоих быть людьми.       Когда всё это началось, Гилберт был слишком молод и глуп, чтобы понимать всю картину происходящего. Носился там, куда поведут и где больше народу, обдирал колени, ложился спать голодным и иногда поджигал кучки никому не нужных марок, валяющихся то тут, то там. Попал в пивнушку в соответствии с требованием возраста, был одним из тех, кто произносил пламенные речи и возносил кружку пива над головой.       Он жаждал справедливости для страны, семьи, брата и себя. Германии — свободу, мужчинам — работу, детям — еды.       Ему самому — весь мир к ногам. И, быть может, он снизойдёт до прощения миру его ошибок. В то время, когда Гилберт был более всего несносен, скор на расправу и горяч в суждениях, а партия ещё не подняла голову в стране, ему и попались в руки книги по философии, рассуждения о месте человека в мире, его будущем и прошлом, и о том, откуда пришёл и кем является. Первую такую книгу Гилберт не глядя схватил с полки в отеческом доме и засунул под рубашку, зная, что в пивнушку обязательно нагрянет полиция и арестует всех без разбора. Тогда нужно было как-то занять себя в тюремной камере, и чтение было спасением.       Вторую книгу Байльшмидту дал уже покойный приятель.       Третью он сам искал целенаправленно. Так и пошло. Людвиг же был слишком старательным для того, чтобы переместить свой взгляд немного в сторону и понять, что навязываемая идеология куёт дорогу в ад для целого народа. Однако она вместе с отравой давала то, чего Людвиг и общество отчаянно желали. К тому моменту, как Гилберт осознал бесчеловечную абсурдность и обречённость происходящего, Людвиг слишком отдалился от него, чтобы получить возможность быть спасённым.       На яркие костры, пожиравшие тонны литературы, Гилберт смотрел без эмоций. Он давно приучил себя не шарахаться от сопровождаемого вскинутой рукой приветствия и говорить то, что он как законопослушный гражданин и чистокровный немец говорить должен был.       С Иваном же было всё совсем по-другому. Книги в его жизни не были случайностью: при жизни его мать собрала целую библиотеку, заставляя слишком маленьких для смирного сидения детей читать хотя бы несколько страниц в день. К счастью, полёт воображения был куда привлекательнее реальности, в которой они жили.       Гилберт работал с утра до ночи. Гилберт пахал, как проклятый, не зная отдыха, лишь бы не участвовать в шествиях и собраниях партии. «Всё во благо государства», — как заведённый, повторял он окружающим вот уже семь лет, поэтому в рядах фанатиков был таким же фанатиком, ничем не выделяясь на фоне общего помешательства. И вдруг, как гром среди ясного неба, руководство очнулось и насело на Гилберта с требованием как можно скорее жениться на правильной девушке и начать приводить в этот мир правильных детей. Гилберт давно знал, что скажет в ответ на подобное: в уме он проработал каждую гипотетическую ситуацию и каждую свою реакцию. Ошибки были исключены.       — Я посвящаю свою жизнь служению Германии, — чётко чеканил Гилберт каждое слово, — пока я не увижу, что она процветает и получает то, что ей полагается по праву, не успокоюсь. О большем не просите.       Начальник улыбнулся, потерев пальцами подбородок, и ответом остался доволен. Ну, раз такое дело... Покинув его кабинет, Гилберт послал ублюдка прямиком к чёрту, на острой пике которого они все скоро окажутся.       Иван подобных страданий не испытывал и не без садистского удовольствия навешал такую лапшу на уши тому же начальнику, что тот проглатывал её, не прожёвывая. Жалкий человечек с поросячьими глазками едва слюни утёр от того, как хорошо и красиво Иван расписал ему нигде не существующую, совершенно нереальную женщину. Покорную, покладистую, тихую, немногословную, во всём послушную, с большими и чистыми голубыми глазами, шёлковыми белёсыми волосами, непременно худую и желающую родить не менее трёх чистокровных продолжателей арийской крови.       «Хоть какое-то развлечение», — вяло подумалось Ивану, когда он наблюдал, как руководитель вытирает вспотевшую шею платком. Полезной информации от него и в самом деле было много, а от всего остального Иван умело абстрагировался. Как должен был делать настоящий немец, чтобы никто не увидел иного.       Послушная, покладистая... Как же. На ум Брагинскому пришло острое лицо младшей сестры, которой все эти слова были чужды так же, как птицам плаванье под водой.       Сейчас ей, кажется, двадцать один.       В юности Иван работал, работал и работал, до политики ему не было дела. Сначала нужно было накормить сестёр, потом — себя, сначала нужно их выучить, потом — себя. Но нахлебницами они никогда не были: Ольга пошла работать на стройку ещё в то время, когда Иван был ниже её ростом, Наташа — сразу, как только ей исполнилось тринадцать. Зарабатывали вместе и делили всё поровну. Но всё равно большую свою часть Брагинский тратил на сестёр и их нужды. Многим позже Иван смог расправить плечи и вздохнуть более-менее спокойно, отучиться, немного попаясничать. Интересоваться делами партии и читать нужную литературу. Потом пришла война, его вырвали из Москвы, разлучив с сёстрами, и отправили в одиночное плавание.       С трудом отрываясь от чтения, Иван гасил лампу и ложился спать.       Гилберт в особенно паршивые дни не читал, страдая бессонницей.       Утром всё начиналось вновь.       Так шли дни. Дни тянули за собой недели. Недели превращались в месяцы. Однообразно, безрадостно, мучительно.       Потом в идеально выверенном расписании образуется прореха. Ломается маленькая шестерёнка, и рушится не то чтобы всё, но...       В свой дом Иван запрыгивает с разбега, хлопая дверью позади себя. Книги, между которыми покоится его партбилет, тут же выдают Брагинскому искомую вещь. Красный, потрёпанный. Выделяется. В голову приходит безумная мысль, и по-другому поступить нельзя, потому что по доносу перевёрнут каждый сантиметр в его доме, вскроют подушки, кровати и диваны. Разденут догола, заглянут под кожу. Кому он так не понравился? Разруха будет полная.       Иван с опаской высовывается в боковое окно. На вечерней улице народу поразительно мало, пышные кусты в двух метрах от него заговорщически зашелестели на ветру. Да, именно это он и задумал. Завернув партбилет в тяжёлый кусок ткани, Брагинский одним точным взмахом руки бросает партийный билет в гущу листьев. Быстро засовывается обратно в дом.       У волочившегося с работы Гилберта было слишком хорошее зрение, чтобы не увидеть странное поведение собутыльника, вывернув с другой стороны улицы.       Иван играет свою роль удивлённого и обеспокоенного гражданина безупречно от начала и до конца. Облава припечатывает его к двери и всё, что находится в доме, переворачивает вверх тормашками. Иван не двигается с места, не произносит ни слова: всё равно они не найдут того, что ищут, так что пусть хоть под пол залезут. Доблестная полиция хозяйничает у него целый час, перемещаясь с первого этажа на второй и обратно. Тщательно ищет, к чему нужно придраться. Говорят с упрёком, что нужно избавиться от книг. Этих, этих и вот этих. Иван пожимает плечами и говорит, что не читал ни одну, а дом приобрёл уже таким (и частично это правда).       — Пыли нет, — сухо замечает один.       — Честный гражданин не может жить в грязи, — спокойно произносит Иван.       Толпа перестаёт топтать единственное безопасное для него место во всей Германии и просачивается в дверь. Иван выдыхает с едва различимым облегчением.       В погроме всё спокойно.       Гилберт чувствовал, как жизнь этого человека легла в его руки вместе с горящим алым партийным билетом. Байльшмидт ни слова не понимал по-русски, но чувствовал, что здесь написано настоящее имя того, кого он знал как Йохана Брауна.       «Нужно что-то сделать», — проносится в голове.       Шпион, враг, коммунист, русский, не настоящий ариец — не позволено. Сдать, арестовать, посадить и повесить. Вредитель государства, лазутчик. Казнить, казнить, казнить. Всё это звучит в голове эхом годами заучиваемых и выдалбливаемых постулатов.       Гилберт подходит к двери, останавливается и отходит назад. Партбилет в руках не исчезает сам по себе и не перестаёт быть материальным. Незнакомый Йохан Браун с чёрно-белой фотографии внутри смотрит на него со вселенской добротой в глазах. Успокаивает. «Поступи правильно», — Гилберт будто слышит его слова совсем рядом с собой.       Байльшмидт мечется между дверью и гостиной, его бросает то в жар, то в холод. Оказалось, что правильный поступок для человека и для гражданина — это абсолютно разные вещи.       Гилберт подходит к двери.       Дверь дома Йохана Брауна открыта нараспашку. Никого он не ждёт, все, кого он ждал, ничего не получили и убрались восвояси с пустыми руками. Гилберт на ватных ногах ступает в прохладную прихожую его дома, закрывая дверь за собой на замок. Смотрит, как Йохан ставит два кресла на пол, садится в одно из них и ожидает того же от Гилберта. Байльшмидт сомневается в том, что делает, а Браун всё ждёт, недоумевая.       Гилберт бросает на стол партбилет и опускается в противоположное кресло, и Брагинский смотрит на него загипнотизировано. Посмотреть на Гилберта — страшновато. Молчание вот-вот раздавит Ивана Брагинского — самого одинокого и уязвимого в мире, — безжалостно расплющит железным кулаком, и Байльшмидт тихо спрашивает:       — Как (Иван вздрагивает)... звучит русский язык?       Гилберт никогда в жизни не слышал, как звучит не немецкий язык. Наверное, как порядочный чистокровный немец он совершал преступление.       — Если я скажу тебе, — улыбаясь, говорит Иван по-русски, — что меня зовут Иван Брагинский, поймёшь ли ты меня? Осознаешь, что одно твоё слово значило бы пытки и смертный приговор? Ты добрый человек, Гилберт.       Гилберт жадно слушает каждое слово, чувствуя, что эти короткие иностранные предложения соединили его с миром, которого он никогда не увидит.       — Красиво.       Иван вскидывает брови, лицо его устало расслабляется.       — Спасибо, — он, наконец, может посмотреть на своего товарища по несчастью.       Минуту оба молчат.       — Ты добрый человек, Гилберт, — повторяет Брагинский на немецком.       Байльшмидт вздрагивает, но тут же берёт себя в руки.       — Я трус, Йохан, — говорит Гилберт, не дёрнув ни мускулом, — понимаешь? Ты делаешь то, что правильно. Когда всё закончится, у меня будет один путь — в могилу. Или на виселицу. Ты вернёшься домой героем.       Иван мягко улыбнулся.       — Кто знает, — осторожно парировал он. — Может, никто не будет разбираться и меня повесят рядом с тобой? Видишь, и трус может спасти кого-то при достаточной смелости.       — Что за бред? — Хохочет Гилберт. — Не может быть такого!       — Бред, говоришь? — Иван наклоняет голову вбок. — Пусть так.       Оба вдруг вспомнили, как это — улыбаться.       Всю ночь они говорят обо всём на свете и за час до рассвета расставляют мебель и шкафы по своим местам, раскладывают разбросанные вещи, убирают осколки разбитой посуды. Иван с сожалением проводит пальцами по опустевшим полкам, Гилберт обещает подкинуть «чего-нибудь интересного» из своих личных запасов. На сон остаются жалких два часа.       С утра, как обычно, курят. Ничего не произошло.